Дневник летописца

Глава 4. Посол Белого леса

Ночью я почти не спал.

Сосна с тремя зарубками стояла в сотне шагов от моего шатра, и всякий раз, когда я закрывал глаза, мне казалось, что она подошла ещё на шаг. Около полуночи я не выдержал, выглянул наружу и убедился, что сосна стоит где стояла. Онисим у костра тоже не спал. Он посмотрел на меня, потом на опушку и сказал:

— Тоже считаешь?

— Что считаю?

— Деревья. Я их с вечера считаю. Вроде сходится.

Я вернулся в шатёр и решил, что если уж стрельцы считают деревья, то летописцу и подавно не стоит.

***

Утром первым делом я пошёл к сосне.

Зарубки никуда не делись. Смола в них застыла и стала янтарной, словно им было не полдня, а лет десять. Я потрогал кору рядом. Обычная сосна, тёплая от солнца, с муравьями.

— Не трогайте, — сказала Мирослава.

Она стояла у меня за спиной. Я начинал подозревать, что она вообще не умеет подходить так, чтобы её было слышно.

— Вы знаете, что это?

— Межевой знак.

— Чей?

Мирослава посмотрела на зарубки дольше, чем нужно, чтобы ответить на простой вопрос.

— Старой межи. Такими знаками метили рубеж, когда ещё не было ни Белояра, ни грамот.

— А зачем кому-то метить его сейчас?

— Не знаю, — сказала она. И сразу, будто испугавшись, что я начну спрашивать дальше: — Пойдёмте. Вам надо это увидеть.

Она повела меня к реке.

Ивовый колышек торчал из ила на прежнем месте. Красная нитка тоже была на месте, только теперь её конец не полоскался в воде. Нитку кто-то вытащил на берег и завязал узлом. Узел был сложный, с тремя петлями и хвостиком, и смотрел хвостиком на восток.

— Ответили, — сказала Мирослава.

— Что ответили?

— Придут. Когда тень от колышка ляжет на воду.

— А это когда?

Мирослава взглянула на солнце.

— В полдень. Будите боярина.

***

Будить боярина не пришлось. Боярин Лыткин узнал новость раньше меня и к тому времени, как мы вернулись, уже стоял посреди лагеря в парадном кафтане, с посольской грамотой в одной руке и «Кратким наставлением государевым людям» в другой.

— Летописец! — закричал он, увидев меня. — Ты это читал?

— Кое-что.

— Слушай. — Он раскрыл книжку. — «Дары вручать по окончании беседы, а не прежде оной, ибо лесные жители принятый до беседы дар почитают платою за неё и далее беседовать почитают излишним». Это как понимать?

— Что подарок надо отдавать в конце.

— Я понимаю, что в конце! Я спрашиваю, как его в конце отдавать, если он во второй повозке под тремя сундуками!

Следующий час посольство разгружало вторую повозку. Государев подарок оказался ларцом размером с хлебницу, обёрнутым в три слоя парчи. Что внутри, не знал никто, включая боярина.

— Велено не открывать, — сказал он.

— А если лесные спросят, что там?

Боярин посмотрел на меня как на человека, который задаёт вопросы, на которые у государства нет ответа.

— Скажешь, что подарок.

Елисей тем временем выстроил стрельцов у берега, потом подумал и отвёл их на двадцать шагов назад. Потом ещё на десять.

— Зачем? — спросил я.

— Чтобы было видно, что мы не нападаем. — Он почесал седую прядь. — И чтобы было куда отходить, если нападут они.

Я записал в дорожную книгу время, погоду и то, что посольство ожидает лесного посла. Лист межевика лежал у корешка спокойный и зелёный. После вчерашнего я смотрел на него так, как смотрят на собаку, которая один раз уже укусила гостя: с уважением и некоторой тревогой.

***

Тень от колышка коснулась воды ровно в полдень.

Сначала ничего не произошло. Потом я заметил, что Белый лес на том берегу перестал быть стеной. Деревья не двигались, но между ними появился проход, которого раньше не было. Будто лес не шагнул в сторону, а просто вспомнил, что здесь у него тропа.

По тропе шёл старик.

Он был высокий, выше Елисея на голову, и шёл медленно, опираясь на посох из светлого дерева. Борода у него была длинная, седая с зеленью, и я не сразу понял, что зелень — это мох. На голове лежал венок из дубовых листьев, а на груди на шнурке висела круглая деревянная бляха с отпечатком листа. Такой же отпечаток я видел на печатях договоров у себя в папке.

Старик дошёл до брода и ступил на камни переката. Вода вокруг его ног расступалась и шумела тише, будто разговаривала шёпотом из уважения.

На середине брода он остановился.

Дальше он не пошёл, и я понял почему. Брод был серединой. Ни его берег, ни наш.

Боярин Лыткин одёрнул кафтан и шагнул к воде. Мирослава пошла рядом с ним. Я с дорожной книгой — на шаг позади. Так мне велел Тимофей Лукич: летописец всегда на шаг позади, чтобы видеть всех и не заслонять никого.

— Государево посольство Белоярского царства, — начал боярин звучно, — от государя Ярослава Четвёртого к Белому лесу, по делу о нападении на заставу у Чёрного Брода…

Старик выслушал до конца, не перебивая. Потом заговорил сам.

Говорил он негромко, на языке, который был похож на наш, как дальний родственник похож на ближнего. Отдельные слова я узнавал, но смысл ускользал, как рыба из мокрых рук.

Мирослава слушала, наклонив голову, и потом перевела:

— Он говорит, что его зовут Ведогор и что он говорит от имени старших родов. Он говорит, что рад видеть посольство. — Она помолчала. — Он говорит это из вежливости.

— А на самом деле? — шёпотом спросил боярин.

— На самом деле он говорит, что лес не нападал на заставу.

Боярин кашлянул.

— Скажи ему, что стрелы были лесные.

Мирослава сказала. Ведогор ответил коротко. Мирослава перевела ещё короче:

— Перья совиные. Совы помнят, кто разорял их гнёзда. Это были люди. С вашего берега.

— А наконечники?

Тут Ведогор впервые улыбнулся. Улыбка у него была медленная, как рост дерева.

— Лес не ходит с железом, — сказал он сам, на нашем языке, с трудом, но понятно. — Ты знаешь. Твой человек знает.

И посмотрел на Елисея. Елисей стоял в тридцати шагах и слышать этого не мог, но почему-то кивнул.

***

Дальше разговор пошёл тяжелее.

Боярин говорил о государевой воле, о семерых погибших, о том, что Белояр требует выдать виновных. Ведогор отвечал, что виновных в лесу нет, а требовать на меже можно только то, что записано. Боярин говорил о мире и дружбе. Ведогор отвечал, что дружба — это хорошо, но договор лучше, потому что дружбу забывают, а договор нет.

Мирослава переводила, и временами мне казалось, что она переводит не всё. Один раз, когда Ведогор говорил долго и сердито, она перевела одним словом: «Возражает».

Я записывал. Своё и «со слов». Лист межевика лежал спокойно. Пока все говорили правду, ему нечего было делать.

Потом Ведогор сказал главное.

Он сказал это сначала на своём языке, медленно, а потом повторил на нашем, чтобы никто не сослался на толмача.

— Была кровь на меже. По Первой грамоте, когда на меже кровь, обе стороны приносят свои списки грамоты и кладут рядом. Чтобы видеть, что оба помнят одно. — Он постучал посохом по камню. — Наш список здесь. Где ваш?

И все посмотрели на меня.

Боярин посмотрел первым. Не со злостью, а с надеждой человека, который уверен, что нужная бумага лежит в нужном месте, потому что иначе быть не может.

— Летописец. Первую лесную грамоту.

Мирослава советовала мне не показывать боярину договоры все сразу. Похоже, теперь это уже не имело значения.

— Её нет, — сказал я.

— Как нет?

— В папке семнадцать договоров. Первой лесной грамоты среди них нет.

Боярин побледнел так, что его синий кафтан стал казаться ярче.

— Ты её потерял?

— Мне её не давали.

— Почему не давали?

Я посмотрел на Мирославу. Мирослава смотрела на воду.

— Потому что в приказе её тоже нет, — сказал я.

Над бродом стало очень тихо. Даже река, кажется, стала шуметь тише.

Боярин Лыткин несколько раз открыл и закрыл рот. Потом расправил плечи и сказал громко, с той уверенностью, которая когда-то помогла ему продать горному народу десять бочек мёда:

— Грамота хранится в Белояре! В целости и сохранности! Её доставят в ближайшее время!

Я невольно глянул в дорожную книгу. Лист межевика дрогнул и начал сворачиваться.

Ведогор тоже глянул. Не на боярина, а на мою книгу. Глаза у него были цвета мокрой коры.

— Не надо, — сказал он боярину почти ласково. — Лес слышит кривду. А межевой лист её видит.

Боярин осёкся. Ведогор перевёл взгляд на меня.

— Тебя межевик записал.

— Записал, — сказал я. — На дороге.

— Значит, ты тот, кто пишет на меже. — Он помолчал. — Прошлый, с книжкой, тоже приходил сюда. Пятнадцать ночей назад. Просил нас подождать. Мы подождали.

Я почувствовал, как под кафтаном шевельнулась тетрадь Гордея Саввича. Конечно, она не шевелилась. Шевельнулось что-то у меня внутри.

— А потом?

— Потом пришёл огонь.

***

Ведогор поднял посох.

— Слушай, Белояр, — сказал он, и теперь его голос звучал над всей рекой, хотя он его не повышал. — До новолуния ваш список грамоты должен лечь на межу рядом с нашим. Семь ночей. Если не ляжет, значит, вы её забыли. А что одна сторона забыла, то другая берёт себе. Лес возьмёт, что помнит своим.

— Что именно? — спросил я. Голос у меня вышел тоньше, чем хотелось.

Ведогор обвёл посохом наш берег. Пепелище, лесопилку с водяным колесом, дорогу, холмы, за которыми были слобода с коровами и пограничное село.

— Это всё.

Боярин Лыткин сел на камень. Камень был мокрый, но, думаю, боярин этого не заметил.

— Запиши срок, — сказал мне Ведогор.

Я записал: «Со слов посла Белого леса Ведогора: до новолуния, семь ночей, белоярский список Первой лесной грамоты должен быть положен на межу у Чёрного Брода. Иначе договор считается забытым».

Лист межевика лежал ровно. Ни одна жилка не дрогнула.

Ведогор протянул руку. Я не сразу понял, чего он хочет, а потом понял и всё равно отдал ему книгу. Он снял с груди деревянную бляху и приложил её к странице под моей записью. Когда он убрал руку, на бумаге остался отпечаток листа, такой же чёткий, как на старых договорах в моей папке.

Он вернул книгу.

— Теперь ты.

— Что я?

— Поставь имя. Чтобы было видно, кто записал.

Я поднял перо и остановился.

«Чужих бумаг не подписывай. Потом окажется, что ты кому-то должен».

Ведогор ждал. Боярин смотрел на меня с камня. Мирослава впервые за весь разговор оторвала взгляд от воды.

— А если не подпишу? — спросил я.

— Срок всё равно пойдёт, — сказал Ведогор. — Только тогда никто в Белояре не будет помнить, что он был.

Я подумал, что бумага эта не чужая. Слова, может быть, были его, но записал их я, своей рукой, в свою книгу, на меже, при свидетелях. Если это не моя бумага, то своих у меня вообще не бывает.

Дядя Фома запрещал подписывать чужие. Про свои он ничего не говорил.

Я написал: «Записал государев летописец Матвей Степанов».

Ведогор кивнул, развернулся и пошёл обратно по броду. Вода за ним смыкалась без всплеска. На берегу он на мгновение остановился и посмотрел вдоль опушки. Туда, где стояла рыжая сосна с тремя зарубками.

— Кто-то будит старую межу, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

И ушёл в лес. Тропа за ним закрылась, как будто её и не было.

***

Остаток дня ушёл на письмо.

Писал его, конечно, я. Боярин диктовал, зачёркивал, диктовал заново и трижды начинал со слов «Государю нашему, с великой скорбью», пока Елисей не сказал, что скорбеть можно и короче, гонцу дорога неблизкая.

В итоге письмо получилось такое: посольство у Чёрного Брода; лес нападение отрицает; стрелы с казённым железом; по Первой лесной грамоте требуется белоярский список на меже до новолуния; семь ночей; если списка не будет, лес возьмёт Брод, дорогу и слободы. Просим доставить список немедленно.

Письмо было адресовано Тимофею Лукичу и Северину. Боярин подписал, приложил посольскую печать, которую на этот раз нашёл сразу, и отдал самому быстрому из стрельцов. Два дня туда, два обратно. Если повезёт, если дорога свободна, если в Белояре найдётся то, что надо найти.

Я знал, что в Белояре этого нет. Мирослава знала. Боярин, кажется, начинал догадываться. Но гонца всё равно отправили. Иногда письмо отправляют не потому, что надеются на ответ, а потому, что надо сделать хоть что-нибудь.

Когда всадник скрылся за холмом, Мирослава подошла ко мне.

— Вы подписали.

— Свою бумагу.

— Ваш дядя был бы доволен?

— Мой дядя был бы доволен, если бы я сейчас продавал рыбу.

Она почти улыбнулась. Почти — это у Мирославы, как я уже понял, считалось много.

— Вы хорошо держались, — сказала она. — Для рыботорговца.

— А для летописца?

— Для летописца — посмотрим через семь ночей.

***

Вечером я сел за свой дневник. Хотел записать весь день, со всеми словами Ведогора и всеми зачёркиваниями боярина. Но рука вывела только одно: