Дневник летописца

Глава 5. Свидетели

Утром боярин Лыткин объявил, что допросы — дело летописное.

Сказал он это за завтраком, между вторым и третьим пряником из корзины Ермолая Пузанова, и вид у него был такой, будто он оказывает мне большую честь.

— Ты записываешь, ты и спрашивай. Елисей при тебе будет. Толмач тоже, на всякий случай.

— На какой случай? Свидетели говорят по-нашему.

— По-нашему они говорят хуже всего, — сказала Мирослава, не поднимая глаз от каши. — Особенно когда им есть что скрывать.

Боярин кивнул так, будто сам это и придумал, и ушёл в шатёр писать государю второе письмо. Первое гонец увёз только вчера, но боярин считал, что хорошее письмо надо подкреплять следующим, пока первое не остыло.

Я посмотрел на холмы, за которыми скрылся гонец. Шла вторая ночь из семи. Точнее, второй день. Ночи я теперь считал отдельно.

***

Допрашивать устроились под навесом у бывшей конюшни. От конюшни остались два столба и кусок крыши, но тень она давала исправно. Я сел на чурбак, положил на колени дорожную книгу и раскрыл её так, чтобы лист межевика был у меня перед глазами, а у свидетеля — нет. Елисей встал у столба. Мирослава села на седло, брошенное в траве, и сделала вид, что её здесь нет. Получалось у неё плохо: не заметить Мирославу было так же трудно, как не заметить сквозняк.

Первым позвали десятника Кирьяна.

Кирьян говорил коротко и всё время смотрел на пригорок с крестами. Ночью он был в казарме. Проснулся от крика караульного. Выбежал — амбар уже горел. Потом полетели стрелы. Кто стрелял, он не видел, только тени у частокола. Потом загорелась казарма. Потом он вывел людей к западной дороге.

— Сначала огонь, потом стрелы? — уточнил я.

— Сначала огонь.

— Ты уверен?

Кирьян посмотрел на меня тяжело.

— Летописец, я в ту ночь много в чём не уверен. В этом уверен.

Лист межевика лежал ровно. Я записал: «Со слов десятника Кирьяна: сначала загорелся амбар, потом пошли стрелы. Нападавших не видел».

— Спасибо, — сказал я.

— За что? — удивился Кирьян. — Я ж ничего не видел.

— Вот за это.

Он ушёл, так и не поняв, похвалили его или нет.

***

Вторым пришёл Онисим.

Онисим сел на чурбак напротив, пригладил волосы, одёрнул кафтан и приготовился рассказывать так, как рассказывают на ярмарке про медведя, которого почти поймал голыми руками.

— Стоял я в ту ночь на посту, — начал он, — у ворот. Не спал, ни-ни. Глаз не сомкнул.

Лист межевика шевельнулся и начал медленно подворачивать край.

Я записал: «На посту, со слов, не спал». И поднял глаза.

— А где у вас был пост? У ворот или под телегой?

Онисим покраснел. Елисей у столба кашлянул так, что это было похоже на смех.

— Ну… у ворот. Рядом. Телега там стояла. Я под неё от ветра.

Лист чуть расправился.

— И что ты увидел?

— Огонь! — Онисим оживился. — Проснулся… то есть смотрю, а амбар горит. И стрелы, стрелы!

— Сначала огонь или сначала стрелы?

Онисим задумался так глубоко, что, кажется, на мгновение снова уснул.

— Стрелы, — сказал он. — Нет. Огонь. Одновременно.

— Одновременно, — записал я. Лист не шелохнулся. Онисим, видимо, сам не знал, где правда, и врать ему было не о чем.

— А кто стрелял?

— Лесные!

— Ты их видел?

— Темно было. Но кто ж ещё?

Эти слова я уже записывал вчера. Я показал Онисиму страницу. Он прочитал, обиделся второй раз и сказал, что если летописец такой умный, пусть сам и сторожит.

***

Третьим пришёл Гаврила Сорокин.

Это был ладный, чисто выбритый стрелец лет тридцати, и он единственный из уцелевших не выглядел так, будто неделю спал в пепле. Кафтан у него был вычищен, а на ногах красовались новые сапоги из хорошей кожи, с медными подковками. Пока он шёл к навесу, подковки звякали, как деньги в кошельке.

Гаврила сел, снял шапку и начал без всяких вопросов:

— Ночь была безлунная, тёмная, хоть глаз коли. И вот около полуночи из леса, с того берега, пошли они. Лесные. Числом до сотни. Глаза горят, вой стоит…

Я перестал писать.

Всё это я уже слышал. Слово в слово. Позавчера, под медовые пряники, из уст приказчика Ермолая Пузанова. Даже «хоть глаз коли» стояло на том же месте.

Лист межевика свернулся сразу, без раздумий, как свёртывается ёж, когда до него дотрагиваешься. По краю побежала бурая кайма.

— …перешли брод и давай стрелами, и огнём, — продолжал Гаврила ровным голосом. — Стрельцы отбивались геройски…

— Гаврила, — перебил я. — Ты сам это видел?

— Своими глазами.

Лист потемнел ещё больше.

— А где ты стоял?

— У частокола.

— С какой стороны?

Гаврила моргнул. Этого вопроса ему, видимо, не готовили.

— С… речной.

— С речной стороны кора на кольях уцелела, — сказал я. — Там огня почти не было. И стрел не было, Кирьян их оттуда не вынимал.

Гаврила помолчал.

— Значит, с другой.