Хаос

ПРОЛОГ

Закатное солнце окрасило башни Обсерватории стихий в цвета пламени. Четыре исполинских шпиля, каждый высотой в добрую сотню человеческих ростов, вздымались над центральным куполом, словно стражи. Северная башня искрилась вечными льдами, Восточная дышала свежестью весенних лесов, Южная пылала жаром пустынь, а Западная отливала золотом осенних клёнов.

Верховный маг Деметрий с ледяной решимостью поднимался по винтовой лестнице Северной башни, серебристая мантия развевалась при каждом шаге. Происходящее в последние дни не укладывалось ни в какие рамки: спонтанные выбросы стихийной магии, необъяснимые колебания в потоках силы, странные видения у чувствительных к эфиру учеников...

"Мы должны действовать немедленно", — раздался в его голове голос Сильваны, верховной чародейки Восточной башни. Её ментальное присутствие было подобно дуновению весеннего ветра.

"Спешка может привести к катастрофе, — возразил Кайрос, хранитель Западной башни. Его мысли шелестели, как опадающие листья. — Нужно ещё раз проверить все расчёты".

"Времени нет! — воскликнула Фригия, повелительница Южной башни. — Баланс нарушен. Если мы не восстановим его сегодня, равновесие будет утрачено навсегда".

Деметрий распахнул двери Ритуального зала. Три других архимага уже ждали его, заняв свои места у древнего алтаря. Огромное круглое помещение под самым куполом Обсерватории было расчерчено сложными магическими узорами, мерцающими в лучах заходящего солнца. Четыре основных линии, соответствующие стихиям, пересекались в центре, образуя идеальный крест.

— Всё готово? — Деметрий окинул взглядом своих коллег.

Сильвана кивнула, волосы цвета молодой листвы рассыпались по плечам. На её лице застыло беспокойство:

— Печати установлены. Но я всё ещё считаю, что мы должны дождаться новолуния.

— Новолуния не будет, — покачал головой седовласый Кайрос. — Посмотрите. Небо меняется.

Действительно, закатное небо приобретало необычный фиолетовый оттенок. Звёзды проступали слишком рано и слишком ярко для этого времени суток.

— Начинаем, — Фригия заняла позицию в южной части зала. — Мы же все чувствуем, возмущения нарастают.

Четыре архимага одновременно подняли руки. Воздух в зале сгустился, наполнился потрескивающей энергией. Узоры на полу вспыхнули ярче, линии силы начали пульсировать в такт биению сердец магов.

— Первая печать, — голос Деметрия эхом разнёсся по залу. Северная линия засияла холодным серебром.

— Вторая печать, — подхватила Сильвана. Восточный луч креста налился изумрудным сиянием.

— Третья печать, — произнесла Фригия. Южный луч загорелся ослепительным светом.

— Четвёртая печать, — завершил Кайрос. Золотое свечение разлилось по западной линии.

В центре креста начал формироваться световой шар, в котором переплетались все четыре стихии. Но что-то было не так. Деметрий почувствовал это первым — энергии не сплетались, как должны были, а отталкивались друг от друга.

— Поддерживайте канал! — крикнул Кайрос, но было поздно.

В центре световой сферы появилась трещина. Она расширялась, раскалывая на части саму реальность. Деметрий пытался удержать контроль над ледяной стихией, но она вырывалась, словно разъярённый зверь.

— Баланс нарушен! — голос Фригии едва пробивался сквозь нарастающий гул. — Стихии отвергают друг друга!

Сфера взорвалась беззвучно — и этот момент безмолвия казался самым страшным. Затем время словно замедлилось. Деметрий видел, как расходится во все стороны волна чистой энергии, как она преломляется в витражах, прежде чем те разлетаются миллионами сверкающих осколков. Видел, как искажается воздух, будто его затягивает в невидимую воронку. В следующий миг звук вернулся — оглушительный рёв высвободившейся магии заполнил пространство.

Стены древнего зала вздрогнули, по каменным плитам пробежали трещины, расширяясь на глазах. Но самое ужасное происходило в центре зала.

Там, где схлестнулись потоки стихий, реальность начала рваться. Пространство собиралось складками, как ткань, и тут же растягивалось, открывая пустоты, где мелькали образы иных мест и времён. Воздух загустел и начал закручиваться спиралями, в которых стихии обретали причудливые формы: языки пламени превращались в огненных птиц, потоки воды сплетались в фигуры танцующих дев, порывы ветра формировали призрачные лица.

Из центрального разлома вырвался столб света, пробивший купол Обсерватории. Он достиг облаков, и те начали закручиваться в гигантскую воронку. По небу, как трещины по стеклу, побежали разломы, в которых смешивались день и ночь. Огромные разрывы в ткани реальности протянулись от Обсерватории во все стороны, рассекая землю невидимыми барьерами.

Между разломами мир менялся. К северу от Обсерватории летний луг за считанные секунды покрылся инеем, превращаясь в царство вечной зимы. К югу трава пожелтела и рассыпалась прахом, уступая место раскалённым пескам. На востоке буйно разрослись вечнозелёные леса, а на западе деревья окрасились в золото бесконечной осени.

"Что мы наделали..." — прошептал Деметрий, наблюдая, как над разломами формируются завесы, переливающиеся всеми цветами радуги. Эти магические барьеры росли, словно кристаллы, поднимаясь от земли к небу, отрезая регионы друг от друга.

Земля содрогалась, когда стихии вступали в сражение за господство. Там, где раньше времена года сменяли друг друга, теперь воцарялась лишь одна стихия, подчиняя себе пространство и время. Деметрий видел, как на его глазах переписываются законы природы: облака в небе над разными регионами меняли цвет, звёзды выстраивались в новые созвездия, даже воздух теперь был иным.

Но самые страшные изменения происходили в центре, вокруг Обсерватории. Здесь, где схлестнулись все четыре стихии, реальность словно сошла с ума. Деметрий видел, как деревья в саду Обсерватории меняли свою форму: их стволы закручивались спиралями, ветви превращались в лестницы, уходящие в никуда, листья отрывались и, вместо того чтобы падать, плыли вверх, превращаясь в стаи невиданных птиц.

Сквозь разрывы в пространстве и времени мелькали видения: фрагменты прошлого и будущего, отголоски иных миров, возможности, которые никогда не осуществятся. Архимаг увидел себя, молодого, только прибывшего в Обсерваторию, увидел себя старцем, передающим знания ученикам, увидел себя, выбравшим совсем другой путь...

Последнее, что различил Деметрий перед тем, как потерять сознание, — это как рушатся величественные башни Обсерватории, древние символы единства четырёх стихий. Но даже в своём падении они не подчинялись обычным законам: камни разлетались, застывали в воздухе, собирались в новые конструкции, которые тут же рассыпались, чтобы начать новый цикл трансформации.

Мир, каким они его знали, перестал существовать. На его месте рождалась новая реальность, разделённая барьерами, с искажённым сердцем в центре — вечным напоминанием о дне, когда равновесие было нарушено.

Деметрий пришёл в себя на растрескавшихся плитах под открытым небом — купол Обсерватории исчез без следа. Его тело будто стягивали ледяные оковы, а в голове пульсировала чужая, дикая магия. Превозмогая боль, он приподнялся, опершись на стену.

Там, где раньше был величественный ритуальный зал, теперь зияла рваная рана в камне. Остатки стен оплавились и застыли причудливыми формами, нарушающими все законы природы. Деметрий различил три фигуры, распростёртые у дальних стен.

— Живы? — его голос прозвучал хрипло и надтреснуто.

— Вроде бы… — отозвалась Фригия. Южная чародейка с трудом поднялась на ноги и разглядывала свою мантию, по которой пробегали сполохи огня . — Но я не уверена. Во мне что-то изменилось..

— В нас всех, — Сильвана села, прислонившись к стене. Её зелёные волосы теперь походили на живые лозы, медленно извивающиеся в такт дыханию. — Боюсь, стихии больше не подчиняются нам как прежде.

Кайрос последним пришёл в сознание. Когда он открыл глаза, они отливали золотом осенних листьев.

— Мы стали частью того, что создали, — проговорил он, разглядывая свои руки, покрытые напоминающим древесную кору узором. — Каждый из нас теперь связан со своей стихией сильнее, чем когда-либо.

Деметрий почувствовал правоту его слов. Лёд внутри него уже не был просто магической силой — он стал его сущностью.

— Мы должны исправить это, — начал он, но Фригия покачала головой.

— Думаю, уже поздно, — в её голосе слышался треск пламени. — Барьеры между землями становятся всё прочнее. Скоро разрушить их уже никто не сможет.

— Значит, мы должны всё сделать до того, как это произойдёт, — Сильвана попыталась шагнуть к центру зала, но невидимая сила оттолкнула её. Остальных ожидало то же самое.

— Мы не можем даже приблизиться друг к другу, — печально произнёс Кайрос. — Стихии отвергают нас.

Деметрий понял, что они обречены. Каждый из них стал пленником своей стихии. Он смотрел на своих товарищей — с каждым мгновением они всё меньше походили на людей.

А затем барьеры между регионами сомкнулись окончательно, забрав каждого в его новый дом.

Поговаривают, что иногда, в те дни, когда в воздухе особенно много магии, можно увидеть призрачные фигуры, патрулирующие границы своих земель. Они ждут того, кто сможет исцелить расколотый мир. И говорят, что именно они первыми замечают детей, в ком пробуждается дар управлять несколькими видами магии — редкий и опасный талант в мире, где стихии не терпят смешения.

Глава 1. Возвращение в ад

Колёса кареты мерно стучат по мощёной дороге, выбивая неровный ритм на стыках камней. Промёрзшее дерево поскрипывает при каждом толчке, словно старый дом в особенно холодную ночь. Я сижу, зажатый между двумя громилами в тёмных плащах, от которых пахнет волчьей шерстью и железом. Их плащи — особые, зачарованные от холода, ткань местами отливает серебром, реагируя на магические возмущения. Сейчас мерцание еле заметно — до следующей ночи Хаоса ещё далеко.

Пытаюсь не смотреть на няню, которая беззвучно плачет напротив. Её натруженные руки, все в застарелых шрамах от кухонных ожогов, нервно теребят край платка. Каждая морщинка словно отбрасывает на лицо тени прожитых лет. Она всегда была рядом со мной, утешала. Эти руки вытирали мои слёзы. А теперь я не могу утешить её, не могу даже дотронуться до неё — охранники внимательно следят за каждым движением.

Рядом с ней — отец. Мой отец. Человек, о существовании которого я узнал всего несколько часов назад. Его тёмные волосы, такие же как у меня, тронуты ранней сединой на висках. Он держится прямо, но я вижу, как побелели костяшки его пальцев, вцепившихся в колени. Его лицо кажется высеченным из камня, только в глазах плещется боль. Боль и вина, хотя ему не в чем себя винить. Он пытается поймать мой взгляд, но я отворачиваюсь к окну.

За мутным стеклом проплывают сгорбленные под тяжестью снега хилые деревья. Непонятно, как они вообще тут выживают. Бледно-серое небо — как выцветший шёлк, с редкими проблесками солнца, похожими на потускневшие монеты. Где-то там, в лесу, прячется граница с Эстивалом — землёй вечного Лета. Говорят, там, где сходятся в смертельной битве две стихии, снег превращается в пар, не долетая до земли.

Корвин сидит напротив, рядом с отцом. Длинные седые волосы собраны в хвост, на тонких губах играет едва заметная улыбка. Его пальцы рассеянно поглаживают прикреплённую на вороте серебряную брошь, украшенную четырьмя камнями, по одному от каждого региона: льдистый алмаз Хиемалиса, огненный опал Эстивала, изумруд Верналии и дымчатый топаз Аутумнии. Когда-то, говорят, такие украшения носили маги, способные управлять всеми стихиями. Теперь это просто символ статуса.

Он доволен. Ещё бы — его "эксперимент" снова у него в руках. А ведь мы были так близки к свободе! Если бы только хозяйка трактира не стала расспрашивать, если бы не заметила это проклятое родимое пятно на моём плече... Метка, связавшая меня с прошлым, которого я никогда не знал.

Карета подпрыгивает на ухабе, и я прикусываю губу. Во рту появляется солоноватый привкус крови. Один из громил косится на меня, его рука непроизвольно тянется к рукояти меча. Как будто я могу что-то им сделать. Я же практически бессилен, по крайней мере пока.

Я делаю вид, что полностью поглощён разглядыванием пейзажа. На самом деле я почти ничего не вижу за окном — слёзы застилают глаза. Но я не позволю им пролиться. Не при нём. Не при Корвине. Вместо этого я закрываю глаза и позволяю нахлынуть воспоминаниям. Может быть, если я погружусь в них достаточно глубоко, то смогу представить, что последние несколько часов — просто дурной сон. Что я всё ещё тот мальчик, который знает только высокие стены особняка и никогда не задумывается о том, что лежит за ними...

***...Первое воспоминание приходит легко — оно выжжено в моей памяти, как клеймо. Мне года четыре, не больше. Я стою у окна в своей комнате, прижавшись лбом к холодному стеклу. Детское воображение легко находит в узорах инея причудливые картинки из книг: вот замок с множеством башен, вот дракон расправляет ледяные крылья, вот олень бежит по заснеженному лесу. Я провожу пальцем по стеклу, пытаясь обвести контуры фигур, но они тают от тепла моей руки. За окном идёт снег — здесь, в Хиемалисе, он идёт почти всегда.

В тот день снег падал особенно густо, но не белый, как обычно, а серый, будто выцветший. Небо затягивали странные лиловые облака, похожие на синяки на теле великана. Я не знал тогда, что это верный признак приближающейся ночи Хаоса, но чувствовал — происходит что-то неправильное. Может, потому, как беспокойно суетилась няня, то и дело поглядывая в окно, а может потому, что Корвин заперся в своём кабинете и даже к обеду не вышел...

Ближе к вечеру няня заметалась по дому, тщательно закрывая ставни. Её беспокойство передалось и мне.

Я следовал за ней по пятам, цепляясь за подол её юбки. Потом она подхватила меня на руки. Её пальцы были ледяными, несмотря на жар от многочисленных каминов в доме. По поскрипывающей лестнице мы спустились в подвал. Мне там не нравилось, хотя этот, подземный, этаж был так же хорошо обустроен, как и верхние.

В дальней комнате подвала няня принялась раскладывать одеяла и подушки вокруг большого кристалла, мерцающего тусклым фиолетовым светом. Кристалл был размером с мою голову, неправильной формы, словно его откололи от чего-то большего. По шероховатым, будто изъеденным невидимыми глазу жучками граням то и дело пробегали тени, хотя пара светильников в комнате создавала ровное, хоть и слабое освещение.

Этот кристалл завораживал меня. Обычно он хранился в кабинете Корвина в железной шкатулке, украшенной рунами, и мне строго-настрого запрещалось к нему приближаться. Теперь я знаю — это был кристалл Хаоса, добытый в Искажённых землях, скорее всего, ценой чьей-то жизни. Но тогда он казался мне просто красивой игрушкой, которую почему-то от меня прятали.

Каждые три месяца, перед наступлением ночи Хаоса, няня приносила меня в подвал и укладывала спать рядом с кристаллом. Я не помнил этих ночей — просто засыпал в подвале, а просыпался уже в своей постели. Зато помню, как Корвин бормотал сам себе о глупой трате средств. Сейчас я понимаю, что он имел в виду. Кристаллы Хаоса должны были защищать магов от влияния хаотической магии, а во мне магия оказалась запрятана так глубоко, что хаос на меня просто не действовал. Представляю, как бесился Корвин, когда я спокойно засыпал, а он был вынужден проводить ночь в обнимку с кристаллом.

Но та ночь должна была стать другой. Я не мог объяснить, откуда пришло это ощущение, но оно не подвело.

Внезапно наверху что-то загрохотало. Звук был такой, словно огромная рука схватила дом и встряхнула, как погремушку. С потолка посыпалась побелка, а по стенам пробежала рябь, будто камень на мгновение стал жидким. Няня вздрогнула и крепче прижала меня к себе. Её сердце билось так сильно, что я чувствовал его стук своей спиной.

В следующий миг по лестнице торопливо сбежал Корвин. Его всегда аккуратно причёсанные волосы были растрёпаны, а на лице застыло незнакомое мне выражение. Страх? Нет, скорее азарт. Его глаза лихорадочно блестели, руки подрагивали. Снаружи взвыл ветер — так странно и жутко, будто кто-то кричал на разные голоса. Стены задрожали, а кристалл замерцал ярче.

А я вдруг почувствовал что-то совершенно новое.

Это было похоже на зуд под кожей, но он не был неприятным. Скорее, волнующим. Словно тысячи крошечных искр пробегали по моим венам, заставляя тело содрогаться от восторга и ужаса одновременно. Каждый удар сердца отдавался в ушах громовым раскатом, а воздух вокруг словно сгустился, став похожим на воду.

Я с интересом разглядывал свои руки — по ним растекались причудливые узоры, серебристые, алые, изумрудные, золотистые. А между ними, связывая всё воедино, мерцали фиолетовые нити — цвета самого Хаоса. Наверное, это должно было испугать маленького меня, но вместо страха я чувствовал только восхищение.

"Корвин!" — хотел позвать я, но наставник уже был рядом, его глаза возбуждённо блестели в пульсирующем свете кристалла. Он схватил меня за руку, больно сжал, вглядываясь в узоры, пробегающие по моей коже. "Невероятно, — бормотал Корвин. — Наконец-то... наконец-то получилось...". Затем он достал из кармана маленький блокнот в потёртой кожаной обложке. Его руки дрожали от возбуждения, когда он торопливо делал записи.

Он говорил что-то ещё, обращался ко мне, давал распоряжения перепуганной няне. В моей голове его слова путались и наслаивались друг на друга, как и узоры на моей коже. Я чувствовал, как что-то внутри меня растёт, ширится, рвётся наружу. Тело словно стало проводником для всех стихий разом — я ощущал холод зимы и жар лета, свежесть весны и густую тяжесть осени.

Потом кристалл вспыхнул ослепительно ярко, и я потерял сознание.

Очнулся я уже утром, в своей постели. Солнце пробивалось сквозь морозные узоры на окнах, рисуя на полу причудливые тени. Всё казалось обычным, привычным. А потом я заметил няню, сидевшую рядом. По её щекам текли слёзы. Она была бледнее обычного, под глазами залегли глубокие тени. Должно быть, не спала всю ночь. Когда она заметила, что я очнулся, то порывисто обняла меня, прижав к груди. Её руки дрожали, а из горла вырывались беззвучные рыдания — она не могла говорить с рождения, но сейчас, казалось, эта немота причиняла ей особенную боль.

На прикроватном столике дымилась чашка с травяным отваром — я узнал запах успокаивающих трав, которые няня выращивала в маленькой оранжерее на чердаке. Рядом лежали свежие бинты и какие-то мази. Только тогда я заметил, что мои руки перевязаны до локтей. Сквозь тонкую ткань бинтов проступали непонятные узоры — словно морозные разводы на стекле, только тёмные, почти чёрные.

Корвин же... Корвин не показывался несколько дней, а когда появился, в его глазах плескалось что-то похожее на безумие. Тогда я ещё не понимал, что в ту ночь он перестал видеть во мне ребёнка. Я стал доказательством его теорий, оправданием всех его чудовищных экспериментов. Живым подтверждением того, что он был прав.

"С завтрашнего дня начнём занятия, — объявил он, поднимаясь. — Настоящие занятия. Ты должен научиться контролировать свой дар".

Няня, стоявшая в углу комнаты, беззвучно покачала головой. По её лицу пробежала тень страха. Возможно, уже тогда она предчувствовала, во что превратятся эти "занятия"...***

Карета снова подпрыгивает, вырывая меня из воспоминаний. Я открываю глаза и встречаюсь взглядом с Корвином. В его глазах всё та же одержимость, что и тогда, в ночь моей первой встречи с хаосом.

Я отворачиваюсь от его взгляда, и воспоминания захлёстывают меня, как лавина. Они накатывают одно за другим, каждое острее предыдущего.

***...Мне восемь, я стою посреди его кабинета. Тот сезон выдался особенно суровым даже для Хиемалиса — говорят, это из-за того, что последняя ночь Хаоса была необычайно сильна. Корвин ходит вокруг меня кругами, постукивая тростью по полу. Каждый удар отдаётся в моей голове, как удар колокола.

Стены кабинета увешаны картами четырёх регионов. На его рабочем столе громоздятся стопки книг в кожаных переплётах, некоторые настолько старые, что кожа на них потрескалась, обнажая деревянные доски обложек. Между книгами поблёскивают разные приборы: хрустальные шары, в которых клубится разноцветный туман, металлические конструкции, напоминающие астролябии, но с дополнительными кольцами и шкалами.

"Используй магию Зимы, — в который раз повторяет он. — Ты же чувствуешь холод? Ответь ему. Подчини его. Ты должен уметь это — ты рождён в Хиемалисе, это твоя родная стихия".

Я закрываю глаза, пытаясь сосредоточиться, нащупать внутри себя что-то — ту силу, которая проснулась во время ночи Хаоса. Но внутри только пустота.

"Бесполезно, — Корвин качает головой. В его голосе звучит разочарование, и от этого становится холодно. — Попробуем по-другому".

Он подходит к окну. За стеклом бушует метель — за густой белой пеленой не видно ничего. Его пальцы касаются оконной рамы, и я вижу, как иней на стекле начинает расти, образуя причудливые узоры. Корвин управляет зимней магией с той же лёгкостью, с какой дышит.

"Смотри внимательно, — говорит он, и его голос странно мягок. — Почувствуй, как движется сила".

Я пытаюсь уловить движение магии, но вижу только, как иней расползается по стеклу всё дальше и дальше. Узор уже покрыл всё окно и начал переползать на стены.

"Не получается? — в его голосе появляются опасные нотки. — Что ж, придётся преподать тебе более наглядный урок".

Он резко распахивает окно. В комнату врывается снежный вихрь, обжигающе холодный ветер бьёт в лицо, забирается под рубашку, бросает снежные хлопья мне на плечи. Снег тает, стекая ледяными струйками по спине.

"Ты останешься здесь, пока не почувствуешь магию, — его голос звучит почти ласково, и от этого становится по-настоящему страшно. — Это для твоего же блага. Иногда боль — лучший учитель".

Он выходит, оставляя меня одного в комнате с распахнутым окном. Я обхватываю себя руками, пытаясь согреться. Губы трясутся так сильно, что я прикусываю их до крови. Холод пробирает до костей, каждый вдох отдаётся болью в груди.

И вдруг... Внутри вспыхивает что-то горячее, яростное. Это не магия Зимы, нет. Это чистый огонь, рождённый отчаянием и страхом. По телу пробегает волна жара, снежинки испаряются, не долетая до кожи. Меня окутывает пар.

Корвин распахивает дверь — конечно же, он всё это время наблюдал. На его лице написано разочарование. Впрочем, оно было там почти всегда — после той ночи, когда во мне пробудились стихии, мне никак не удавалось вызвать их по своему желанию. Что бы я ни делал, как бы ни старался, магия проявлялась только в ответ на какое-то потрясение.

"Огонь, — цедит он сквозь зубы. — Не лёд. Любопытно... но совершенно бесполезно. Придётся начинать сначала..."***

В те годы я ещё верил, что всё это действительно необходимо. Что Корвин прав, называя боль "лучшим учителем". Что иначе нельзя. Он каждый раз находил оправдание своей жестокости.

***...Мне двенадцать, я сижу в библиотеке над книгой магических плетений. Руки всё ещё дрожат после утренней "тренировки". Сегодня Корвин снова пытался пробудить во мне магию Весны. Для этого он использовал настой из ядовитых грибов, растущих на границе с Верналией, — жуткое порождение вечной борьбы стихий Зимы и Весны. "Исцели себя, — повторял он, пока я корчился от боли. — Почувствуй силу жизни внутри".

"Читай вслух", — Корвин сидит в кресле у камина, помешивая травяной отвар в огромной чашке, которую я ненавижу, пожалуй, не меньше, чем его самого. Огонь отбрасывает тени на его лицо, делая похожим на маску.

"Стихии... стихии не противоположны друг другу, — запинаюсь я. Буквы прыгают перед глазами, а горло всё ещё саднит от рвоты. — Они... дополняют друг друга в бесконечном танце природы..."

"Громче!" — его голос хлещет, как плеть. Пламя в камине вздрагивает, откликаясь на его гнев.

"Они дополняют друг друга в бесконечном танце природы, — повторяю я увереннее, борясь с подступающей тошнотой. — Как зима готовит землю для весны, как весна..."

Буквы снова расплываются. В глазах темнеет — последствия отравления всё ещё не прошли. Я встряхиваю головой, пытаясь сосредоточиться.

"Ты что, засыпаешь?" — его голос звучит обманчиво мягко. Так змея, должно быть, разговаривает с мышью перед броском.

"Нет, учитель", — я знаю, что будет дальше. Знаю, и всё равно не могу это предотвратить.

"Тогда почему остановился?"

"Я... я просто..."

Удар трости приходится по пальцам, всё ещё лежащим на странице. Острая боль прошивает руку, но я сдерживаю крик, прикусывая губу. За годы истязаний я научился молчать. Крик только раззадоривает его.

"Продолжай".