Аделисы: Искушенные тьмой

Глава 3 Элеонора. Партия

9 лет спустя

Никогда еще так сильно не хотелось уметь останавливать время. Чтобы раз — и тишина. Где не надо никого терпеть и ничего объяснять: почему ты молчишь или что у тебя с лицом. Не надо кого-то из себя строить.

Я скользила взглядом по длинному столу, широкому и гладкому, как спинка жука. Ловила блеск столовых приборов, аромат жареной крольчатины и слушала бессмысленный треп.

— Удалось договориться со священнослужителями Рубинового храма. Церемонию проведет их главный ларк, — сказала Фелиция, размешивая нектар в вине.

Она сидела в центре и улыбалась кончиками тонких губ, как положено тем, кто знает о своем превосходстве. Хотя морщины на лбу и одна между бровей были словно вмурованы в лицо. Никакой мед не усладит гадкий язык этой женщины.

Ками подалась к ней:

— Вы удивительны, Ваша Светлость! Жду не дождусь Вечера Золотых Уз, чтобы стать Альтенбург.

— Разумеется, дорогая. Это твой день. Главное, чтобы брак состоялся. Не хочется повторения досадной истории. — Она покосилась на тетю Джанет по ее левую руку.

В глазах Фелиции блестело торжество.

— Не переживайте. — Джанет отставила кубок и повернулась к ней, заправляя темную прядь за ухо. — Это было слишком давно, чтобы вспоминать. Камилла ни черточки не унаследовала от своей тети, вся в Роджера. И меня. Я позаботились о ее воспитании. К тому же, если подумать, только к лучшему, что все так сложилось с Лукрецией, иначе мы бы не породнились с вами. У Марвы на все свой замысел.

— Верно. Вы на стороне Империи. — Фелиция подняла кубок, Джанет тоже.

Я фыркнула — и тут же получила под столом от Ками по ноге.

Что?Мои брови выразительно подскочили.

Она покачала головой и отвернулась.

Но это правда фарс. Еще вчера в доме не было ни одного знака лояльности императорской семье, а сегодня, куда ни глянь, везде букеты с колосьями: на столе, подоконниках, тумбах. Даже шторы сменили с серебристых на золотые.

— Ставлю вальдор, что она прибьет тебя, если ты что-нибудь выкинешь, — шепнул мне Рон.

— Оставь свое золото при себе. Лучше скажи, где твой брат? Из-за него я пропускаю фехтование.

Он пожал плечами, забавляясь.

— Наверно, Игнар в шахтах Роджера. Они хотели заехать туда после городского совета. Должны скоро быть.

— …С ее смерти и правда много воды утекло, время безжалостно… Элли, напомни, сколько тебе лет? — Я услышала свое имя и дернулась.

Ко мне обращалась Фелиция.

Бездна.

Я выглянула из-за Камиллы (она сидела слева) и с натянутой улыбкой ответила:

— Двадцать, Ваша Светлость.

— Уже совсем взрослая. Совершеннолетие не за горами, твой день рождения весной, если не ошибаюсь. Джанет, дорогая, вы подобрали партию для младшенькой?

— Еще нет. Роджер только присматривается к парочке домов, — уклончиво ответила та.

— А я говорил, что так будет, — пробормотал Рон.

— В смысле? Зачем? — резко спросила я, уставившись на Джанет.

Дядя ничего мне об этом не говорил.

— Как зачем? — Она впилась в меня взглядом, удерживая на лице безукоризненное выражение. — Чтобы исполнить долг перед семьей. Построить свою, укрепить узы. В конце концов, стать настоящейледи. Не все же время Роджеру потакать твоим прихотям.

Пальцы смяли брюки.

— Разве я… — я сглотнула, — не должна перенять дело Роджера? Если выйду замуж, у меня не будет права…

Их смех, противный, колючий, будто иголки всаживали, окатил меня жаром и вдруг отдалился, стал шумом на фоне пульса в ушах.

— Назвала тебя взрослой, а ты тут же глупости говоришь. Не тем забита светлая головушка, — цокала Фелиция и прибавила вполголоса: — Не хватило вашего воспитания. Яблочко от яблоньки.

Я встала. Все уставились на меня.

— Мне… Джанет, я кое-что забыла в библиотеке. Прошу меня простить, — сказала я ровным тоном и, не дожидаясь разрешения, вышла из-за стола. Неудобные туфли натирали и стучали по дубовому паркету.

— Характерная, — послышалось за моей спиной.

Закрыв дверь, я прислонилась к ней. В лопатки давили объемные узоры.

— Ладно твоя ненависть к маме, я проглотила ее, но это… — Ногти до боли впились в ладони.

Думала, Роджер больше не считает меня «ошибкой», что увидел потенциал и потому был так строг. Чтобы я стала достойной его места преемницей. А он решил выдать меня, как холеную скотину. Я для него такой же политический капитал, как Камилла.

Не прощу.

Кулаки задрожали от силы, с которой сжимала их.

Роджер ждет покорности? Тогда надо было иначе растить. Безвольных подчинить — не задача. Они и не воспротивятся, наоборот, радость взыграет: ни выбирать, ни решать, следуй, куда поводок дергают, да и все. Сами понесутся за умелым дрессировщиком. Еще и счастливы будут. Но волевых ломать? Увольте — себе дороже. Эго взбунтуется. Гордость не позволит смолчать.

Мое эго. Моя гордость.

Я не сломаюсь.

Хотя и те, и другие искренне верят в благо порядков. Камилла верит, Джанет. Им для счастья свобода от мук выбора требуется, убежденность в принадлежности к общему. Даже если сущность не той формы — извернутся, лишь бы в чужое платье втиснуться.

Я так не хочу. Не буду.

Хочу выбрать сама. Даже если выбор — мука. Даже если пожалею о нем. Только так останусь собой.

Выбирать из предложенного другими — тяжело, из отобранного самолично — еще тяжелее. Но именно эта тяжесть ответственности и делает тебя личностью. Той, что проживает, а не проходит жизнь. И это та тяжесть, которую я понесу. Потому что страшнее любого выбора — будущее, где я даже не попробую. Я проживу своюжизнь. Не чужую.

Услышав скрип половиц под чьими-то шагами, я отошла от двери.

К слову о дрессировщиках.

— Так и знала, ничего ты не забыла в библиотеке, — зашипела Джанет, прикрыв за собой дверь. От каждого ее движения россыпь хрустальных бусин на корсете переливалась тихим звоном. — Прекрати выступать и сделай физиономию проще. Знаю я твои уловки, Элеонора. Ты сейчас же вернешься со мной и будешь улыбаться, будто это лучший день в твоей жизни. Ясно?

— А если не вернусь?

Она взметнула руку — я вся сжалась, но тут же заставила себя поднять на нее глаза.

— Чего остановилась? Не хочешь следов оставлять? Вы с ней из одной колоды, только ты — трефы, а она — пики. Удивительно, как еще не спелись, ты же такстараешься.

— Паршивка, следи за своим языком.

— Кстати, не боишься, что тебя в этомувидит Роджер? — Я демонстративно окинула взглядом ее фиолетовое платье. Открытый лиф, золотая вышивка, голые плечи.

Старое — сразу видно. И куплено не на деньги мужа: слишком вычурное. Оно — отражение того, что Роджер презирает.

Светлая кожа мигом покрылась красными пятнами, оттеняя идеально прямые темные волосы, что струились до поясницы. Камилла точная копия Джанет. Красива и элегантна, вот только в сестре нет той железной хладнокровности, что отпечатана в лице этой женщины. У меня всегда возникал вопрос, глядя на нее: насколько именнохладнокровной ты можешь быть?

Так же глубоко, как Роджер прячет под землей свои богатства, Джанет скрывает ядовитый нрав. До путеводной звезды Варгана в небе ближе, чем до их тайн.

— Ты побледнела, все в порядке? — Я силой вскинула брови и жалостливо округлила глаза. Шагнула к ней. — Подожди, у тебя что-то на лице. — Она перехватила мою руку и сжала кисть так крепко, что я не могла выпрямить пальцы. Стиснув зубы от боли, я мягко улыбнулась ей. — А, нет. Ты просто подвела глаза. Показалось — грязь.

Джанет вдруг отпустила меня и, делая вид, что отряхивает ладони, сказала:

— Ты груба, но я прощаю тебя на этот раз. Юность, вспыльчивость: сама через все проходила. Вижу, как непросто тебе дается учеба, из-за нее голова может кругом идти, а расшатанные нервы — беда.

Лгунья. Все у меня отлично с учебой, я просто пропускаю ненужное.

В груди осел воздушный ком. Тяжелый, он давил на ребра, то раздувая, то сужая их.

— На что ты намекаешь? — вкрадчиво спросила я, чувствуя собственное дыхание.

— Как на что? Очевидно, тебе нужна более спокойная обстановка. Была такой тихой малышкой, когда обучалась на дому. Я поговорю с Роджером, чтобы он забрал тебя из Академии Мудрого Ориона. Эта затея изначально мне не очень понравилась, но что ни сделаешь, ради жаждущего впечатлений ребенка. Насладилась?

Я насупилась.

«Если нападаешь, будь готова, что на тебя нападут в ответ»,— вспомнила я наставления дяди, протяжно вдохнула через нос и отступила.

— Ты права, — только начала я, как натянутые уголки ее губ рухнули. — Все равно программа для девушек напичкана глупыми предметами. Так будет к лучшему, Джанет.

— Вы все это время были здесь? — Из-за створки выглянула темная макушка.

Сестра вошла в коридор и прикрыла за собой дверь.

— Камилла, зачем ты оставила Фелицию? Иди сюда. — Джанет обернулась и мигом переключилась на нее, начала поправлять прическу. — Перестань трогать шею, ты задеваешь волосы и открываешь висок. Шрам видно.

Я цокнула языком.

— Да, мам.

— Нуарваль еще пожалеет о своем решении. Не расстраивайся, моя красавица. Ты все равно станешь герцогиней.

— Мам, все хорошо. — Ками отстранилась от назойливых рук Джанет. — Пойдем, неприлично заставлять ждать. Тем более Рональду, кажется, уже плохо от компании его матери. Я сижу между ними, как под стрелами!

— Не говори так! При ней, — хохотнула Джанет и вошла в зал.

— Элли, чего застыла? Пойдем. — Ками схватила меня за руки и потянула за собой, пятясь. Теплая, нежная, милая.

На секунду буря в груди развеялась, а потом сестра резко отпустила меня и сделала поклон, склоняя голову.

— Счастье вас видеть, Ваша Светлость.

— Прошу, обращайся ко мне просто Игнар, когда мы в непринужденной обстановке, — послышался за моей спиной мужской голос. — Изумительно выглядишь. — Он поцеловал тыльную сторону ее ладони.

«Как давно Альтенбург там стоит?» — судорожно трепыхалась мысль.

Я развернулась и встретила карие глаза, два хризоберилла. Хищные. Без искры тепла. Он смотрел на меня, как Маат перед обедом.

Ками незаметно ткнула меня локтем в бок. Я опомнилась и быстро поклонилась.

— Всех благ небесных, Ваша Светлость.

— И тебе благосклонности Чертога, Элеонора. Ах да, пока не забыл, Роджер просил тебя зайти к нему после обеда. — Он улыбнулся одними губами.

— Конечно.

— Сначала десерт, потом все остальное! — проворковала сестра, обнимая меня за плечи.

— Дамы. — Игнар открыл дверь и пропустил нас вперед, придерживая створку.

Бездна. Прислуга уже доложила Роджеру? Или он заметил, что я копалась в его вещах? Наверняка нас с Роном подслушивали. Идиотка. Молчи, как Орион. У стен есть уши, а у ушей — Роджер.

— Я согласна, — прошептала я Рону, как только опустилась на стул.

— Уже репетируешь Вечер Уз? — усмехнулся он, отпивая вино.

— Я о твоем предложении в библиотеке. До завтрашнего вечера успеешь?

Его рука замерла, Рон покосился на меня и отставил кубок.

— Элли, я же пошутил тогда… Ты просто расстроена из-за дневника и слов твоей тети.

— Я серьезно.

Белесые брови свелись у переносицы. Со стороны гудели голоса, обсуждали предстоящий Вечер и переезд Ками.

— Уверена?

Цокнув, я отодвинулась от него и расправила салфетку для колен.

— Понял. Собери вещи. Минимум.

***

Шаги тонули в черном ковре с тканым серебряным узором. Роджер точно не из-за Джанет позвал. Он не принимал ничью сторону в наших склоках — они оставались грязным бельем, которое дядя не выносил за порог дома. И мы не выносили. Врагов хватало и без внутренних дрязг.

Перед высокой двустворчатой дверью я остановилась. В пустом коридоре прижала ухо и прислушалась: скрипел наконечник пера, шуршала бумага. Звук замирал — и я переставала дышать. Оживал — и я вместе с ним.

Выдохнув, я отрывисто постучала: два раза быстро, один — медленно. Ладонь обхватила витиеватую бронзу ручки и толкнула створку. Закатное солнце ударило в зрачки, слепящее, как огонь. Я сощурилась и только потом выдохнула:

— Могу войти?

— Подойди, — не глядя на меня, сказал Роджер.

Я шагнула и окунулась в ароматы горьких кофейных зерен и нагретого дерева. Лучи плавились на ореховой мебели, и древесный рисунок темнел, проступая особенно четко.

Роджер протянул руку, не отрываясь от документов. Я взяла из его пальцев крохотную записку и спрятала в складках рукава. Знала его правила наизусть: «Ни о чем не спрашивать. Просто передать человеку, который заберет меня с Ками после академии. Спросят кто — сказать: кузен».

Вот она, моя тайная привилегия, которой я дорожу.

Дорожила.

— Ты позвал меня только за этим? — ровно спросила я.

— Нет.

Бездна. Точно знает. Про план с Роном? Или про чертов дневник Лукреции, который я стащила из его стола?

Роджер неспешно изучал рубин под лупой. Не поднимал головы. Я не смела сесть без приглашения, и молчание вдавливало меня в пол. В темных волосах дяди уже проглядывала седина. Он наконец махнул рукой и сказал:

— Сядь. Я скоро закончу.

Все так же не смотрел на меня.

Я опустилась в одно из кресел. Мягкая кожа прогнулась под весом и обняла спину. Пальцы привычно скользнули по трещинкам обивки.

«Когда-то я любила это кресло. Как и все здесь, в тихой гавани застывшего времени»,—думала я, рассматривая кабинет.

Вдоль левой стены возвышались встроенные полки, уставленные множеством часов, ни одни из которых, на моей памяти, не заводились. Вдоль правой — стеллажи со старинными книгами. В пространстве между ними громоздилась приколоченная голова льва.

Сухой кашель разорвал тишину.

Я вцепилась ногтем в нить шва и дернула, надрывая кожу. Опустила взгляд на журнальный столик — черно-белую шахматную доску, и продолжила ковырять шов. Пробежалась по лакированным фигурам. Они блестели на свету.

Опять сменил расстановку. Думает, я клюну?

— Ты слишком много времени проводишь в шахтах, — сказала я, когда приступ кашля стих.

— За людьми надо следить, Элеонор. Чем ближе держишь поводок к шее, — Роджер сжал кулак, — тем меньше у них шансов дернуться.

Он наконец оторвался от работы и снял очки. Тонкий метал стукнул о столешницу. Я сжалась. Дядя принялся массировать переносицу.

— Ты отказываешь присутствовать на Вечере Золотых Уз. Объясни.

Плечи опустились.

Не про дневник. Не про план.

— Да. Я не могу присутствовать на обете, который считаю ошибкой.

— Это не объясняет твой отказ.

— Все слишком странно, ты сам так не считаешь? Альтенбурги — наши прямые враги. С чего им предлагать союз? Не верю я в их предлог «объединить верхи и низы» аристократии. Тем более прекратить вражду.

— Союз был моей идеей, — вдруг сказал Роджер.

— Что… — вырвалось прежде, чем я поймала его испытывающий взгляд.

Роджер проверял реакцию, как фигуру на доске.

— Какой смысл нам отворачиваться от Нуарвалей? — Я попыталась исправить интонацию. — Можно найти кого-нибудь другого из нашейфракции. Игнар и Фелиция разрушат Камиллу. Из них всех только Рон нормальный.

Он выгнул темную бровь, и его вопрос прозвучал как пощечина:

— Хотела быть на ее месте?

— Я? Нет. Ни за что, — сказала я резче, чем стоило.

Тишина загустела. Я сцепила пальцы на коленях, боясь, что снова начну терзать обивку.

— И, кстати, об этом. — Я заставила себя посмотреть ему в глаза, почти не моргала, лишь бы выдержать немое давление. — Джанет упомянула, что ты ищешь мне партию.

— Все так. — Роджер усмехнулся. — Не переживай. Не обижу. Я вижу твои зубы. Но замуж ты выйдешь, это не обсуждается.

Он откинулся на спинку и застучал дужкой очков по столу. Я молчала, вдавливая язык в небо, чтобы не выплюнуть опрометчивую гадость.

— И Камилла выйдет. Ей уже двадцать один, ждать нельзя, пока я разберусь с Нуарвалем. Власть горделивца теперь-то пошатнулась после инцидента со старшеньким, и даже этого оказалось недостаточно. Все дорожки в итоге привели к Альтенбургу. Это шах, Элеонор.

Роджер снова закашлялся. Прикрыл рот платком, и на белой ткани расцвело темное пятно. Он накрыл его ладонью и улыбнулся — страшной, восковой улыбкой.

— Ты говорил, имперский запад душит, — тихо сказала я, делая вид, что не видела кровь.

— Пока душит. Вопрос времени, когда я объявлю мат. Кто знает сколько еще Нуарваль будет удерживать титул наместника. Надо действовать. И наш расклад сейчас лучший из возможных. Разве сама Камилла не хочет замуж? Или она тебе что-то говорила?

Я пожевала щеку.

— А должна была?

— Не знаю, ты мне скажи, о чем вы там, девочками, шушукаетесь. — Он прищурился.

— Мы не шушукаемся.

Бездна… не оправдывайся, Элли!

Я хотела отвести взгляд, но не позволяла себе.

— Ясно, — резюмировал дядя. — Наберись терпения. И не сближайся с младшим Альтенбургом. Не разочаровывай меня.

— Мы учимся вместе. Просто видимся.

— Ты меня не слышала?

Просто согласись. Последний раз.

— Слышала. Не буду.

Роджер встал. Старое дерево пола потрескивало под его шагами. Он тяжело опустился в кресло напротив меня, перед шахматным столиком, и уперся локтями в колени.

— Что касается твоего отсутствия на Вечере. Воля твоя. Я позволю эту блажь при одном условии.

— Условии? — Грудная клетка сжалась.

Я потянулась к белой пешке.

— Не разрешал. — Он даже не повысил голоса, но моя рука замерла сама собой.

Роджер смотрел не на меня — на доску. Медленно поднял черного ферзя, взвесил в пальцах и вернул на клетку. Стук дерева о дерево — сухой, как щелчок замка.

— Как бы ты пошла слоном?

— h6.

— Глупо, — без злости, почти лениво сказал он. — Думай еще.

Я перевела взгляд на его лицо. Ничего не прочесть. Только глубокая тень под скулами и легкая складка между бровей.

— e7.

— Теряешь фигуру без боя. — Он откинулся на спинку. Кресло скрипнуло. — Думай.

Тишина заполнила пространство. Я улавливала, как со свистом входит воздух в его легкие. И как скребет мой ноготь по коже подлокотника. Я убрала руку.

— Обязательно слоном?

— Ход.

— f4, — выплюнула я.

— Нет.

Он не объяснял почему. Просто «нет». Как приговор.

— Я не знаю! — вырвался крик; голос сорвался.

Роджер поднял на меня тяжелый взгляд и вдруг ударил ладонью по столу. Я вздрогнула. Фигуры посыпались на пол. Никто из нас не двинулся поднимать их.

— А я знаю, — тихо, почти шепотом, произнес он. — Так почему же ты смеешь идти против моих решений?

Я сцепила руки под столом, пряча дрожь.

Он дал мне все. И теперь это «все» требовало платы.

А я не хочу платить.

Роджер медленно, одну за другой, начал собирать фигуры. Поставил белую пешку на исходную. Затем черную.

— Ты сместил ее, — процедила я, резко наклонилась и подхватила из-под его ладони черную ладью. — Она стояла на другой клетке!

— Докажи, — бросил он.

Мне нечего было ответить.

— Сыграй со мной по-настоящему, — сказал Роджер, не глядя на меня. — Выиграешь — останешься дома. Вот мое условие.

— Но это нечестно. Я никогда тебя не побеждала!

— Элеонор. Чему. Я тебя. Учил?

— Что есть честно, а что бесчестно никого не волнует.

Я мельком глянула на него: он был доволен. Уголки губ дрогнули в улыбке, и меня затошнило от самой себя — я ждала похвалы.

— Именно. Право выбирать содержание этого понятия есть только у победителей. Проигравшие давятся слабостью и подчиняются. Знаешь почему ты не можешь выиграть? — Он качнул белого ферзя и тот покатился по доске. — Ты зацикливаешься на ней. А ход диктует целое. Ходи.