БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ : Первые тени

Глава 8. Тимур

Он улетел из Москвы второго января, первым же утренним рейсом.

Вера провожала его до аэропорта. Ольга не поехала — у неё было дежурство, — но утром, перед уходом, зашла в комнату, где он спал на раскладном диване, постояла в дверях и сказала: «Береги себя, Илья. Пожалуйста». Не как бывшая жена. Как врач. Или как человек, который что-то понял по его лицу за эти три дня и не стал спрашивать.

В аэропорту Вера долго не отпускала его руку.

— Ты что-то от меня скрываешь, — сказала она. Не спросила — сказала.

— С чего ты взяла?

— Ты с Нового года сам не свой. Ты в телефон смотришь каждые пять минут. Ты ночью не спал — я слышала, как ты на кухне ходил. — Она смотрела на него его же глазами. — Это из-за звезды?

Илья помолчал.

— Мне пока нечего тебе рассказать, Верунь. Правда. Когда будет что — расскажу первой.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она обняла его — крепко, быстро — и отпустила.

— Лети. И звони. Каждый день. Даже если нечего рассказывать.

— Каждый день.

Он прошёл через рамку металлоискателя, обернулся. Вера стояла за ограждением в своём огромном пуховике и шапке с помпоном и махала ему рукой. Он помахал в ответ. Потом повернул за угол, и она исчезла.

* * *

В Минеральных Водах он взял машину, оставленную на стоянке аэропорта, и поехал не домой, в Архыз, а на восток. Через Пятигорск, через Нальчик, к горам.

Дорога в Баксанское ущелье начиналась сразу за Нальчиком и шла вверх по долине реки Баксан — шумной, мутной, зеленовато-серой даже зимой, — мимо сёл, мимо старых пятиэтажек, мимо мечетей с серебристыми куполами, мимо придорожных кафе, где продавали хычины и шашлык. С каждым километром горы подступали ближе. Склоны становились круче, леса гуще, небо — уже. Потом лес кончился, начались скалы. А впереди, в просвете ущелья, сияла на солнце двуглавая белая громада Эльбруса — самой высокой горы Европы.

Он ехал три часа и почти не думал. Смотрел на дорогу, на горы, на реку. Думать он устал. Он думал всю новогоднюю ночь, весь первый день года, весь перелёт. Сообщение Тимура жгло ему карман, как раскалённая монета.

«Это идёт ОТТУДА. Сквозь гору. Сквозь полкилометра скалы».

Посёлок Нейтрино стоял на левом берегу Баксана, у подножия горы Андырчи, на высоте почти двух тысяч метров. Несколько многоэтажек, построенных в семидесятые для сотрудников обсерватории, школа, магазин, гостиница, пара кафе для туристов, идущих на Эльбрус. Над посёлком нависала гора — тёмная, крутая, покрытая снегом. А в её основании, за высоким забором с колючей проволокой, чернел вход в тоннель.

Тимур ждал его у шлагбаума на въезде.

Он стоял, прислонившись к своему старому белому внедорожнику, в распахнутой дублёнке и без шапки, несмотря на мороз, и курил. Невысокий, широкоплечий, с тёмными курчавыми волосами, в которых за этот год прибавилось седины, с густыми бровями и крупным горбатым носом. Увидев машину Ильи, он бросил сигарету в снег, раскинул руки и пошёл навстречу.

— Ланской! — Он стиснул Илью в объятиях так, что хрустнули рёбра. — Живой! А я уж думал, тебя по дороге украли. Инопланетяне.

— Не смешно, Тимур.

— Почему не смешно? — Тимур отстранился, держа его за плечи, и посмотрел ему в лицо. Улыбка медленно сползла с его губ. — Ох, брат. Плохо выглядишь. Ты спал?

— Почему меня все об этом спрашивают?

— Потому что ты выглядишь как человек, который не спит. — Тимур отпустил его и хлопнул по плечу. — Ладно. Поехали ко мне. Сначала поешь. Залина с утра хычины печёт, три сорта. Потом поспишь. А вечером — в гору.

— Тимур, я не хочу есть. Я хочу посмотреть.

— Посмотришь, — сказал Тимур твёрдо. — Оно никуда не денется. Оно там с ноября сидит и, по-моему, никуда не собирается. А ты без еды и сна мне в тоннеле не нужен. Там, знаешь ли, четыре километра в одну сторону. Если ты в обморок упадёшь — я тебя на себе не потащу.

* * *

Квартира Тимура была на четвёртом этаже одной из многоэтажек — трёхкомнатная, шумная, тёплая, пахнущая выпечкой и мандаринами, заваленная детскими игрушками. В гостиной стояла наряженная ёлка, под ней — остатки новогодних подарков в разорванной обёрточной бумаге. На стенах — ковры, фотографии, детские рисунки. На одном рисунке, приколотом над диваном, был изображён Эльбрус, над ним — огромная красная звезда с лучами, а внизу, крупными неровными буквами: «ПАПА ЛОВИТ ЗВЕЗДУ».

— Это Мадина нарисовала, — сказал Тимур, заметив его взгляд. — Ей десять. Она в школе всем рассказывает, что её папа поймает звезду и принесёт домой.

Залина — жена Тимура, высокая, статная женщина с длинной тёмной косой, учительница математики в местной школе — встретила Илью так, будто он был её родным братом, которого она не видела двадцать лет. Усадила за стол. Поставила перед ним тарелку с горячими хычинами — тонкими лепёшками с сыром и картошкой, с мясом, с зеленью, — плошку с айраном, мёд, сыр, варенье из кизила. Сама села напротив, подперев щёку рукой, и смотрела, как он ест, — с той же внимательной, проверяющей заботой, с какой Вера смотрела на него в аэропорту.

— Ешь, Илья. Ешь. Худой совсем. Тебя там на Архызе не кормят?

— Кормят, Залина. Я сам не ем.

— Почему?

— Некогда.

— Ой, мужчины, — Залина покачала головой. — Тимур тоже вот так. С ноября сам не свой. Ночами в горе сидит. Приходит под утро, ничего не говорит. Я спрашиваю — что, Тимур? А он: ничего, работа. Работа у него. Звезду ловит.

Тимур, сидевший рядом, виновато пожал плечами.

Из соседней комнаты выглянула девочка — худенькая, черноглазая, с двумя тёмными косичками. Мадина. Посмотрела на Илью серьёзно и с любопытством.

— Вы тот дядя, который первый увидел звезду? — спросила она.

— Тот самый, — сказал Илья.

— А правда, что она погаснет?

Илья посмотрел на Тимура. Тимур сделал страшные глаза — мол, не надо.

— Не знаю, — сказал Илья честно. — Может быть.

— А папа её поймает раньше?

— Папа очень старается.

Мадина кивнула, будто именно это и хотела услышать, и скрылась в комнате. Через полминуты оттуда послышался её голос: «Камиль! Камиль, он сказал, что папа поймает!» — и мальчишеский басок в ответ: «Я же говорил!»

Залина улыбнулась, но в глазах у неё была тревога.

* * *

Илья проспал четыре часа — как убитый, без снов, на диване в гостиной под рисунком с красной звездой. Когда Тимур разбудил его, за окном было уже темно.

— Пора, — сказал Тимур. — Пошли.

Они поехали к тоннелю на внедорожнике Тимура. Охранник у ворот — молодой парень в камуфляже — проверил документы Ильи, сверил с каким-то списком, позвонил куда-то, подождал ответа. Потом открыл ворота.

— Раньше так не было, — сказал Тимур вполголоса, когда они проехали. — С декабря. После того, как я отправил первый отчёт наверх. Через два дня приехали люди из Москвы, походили, посмотрели, поговорили с начальством. И теперь — пропуска, списки, звонки. Знаешь такого — Олега Николаевича?

— Знаю, — сказал Илья.

— Вот и я теперь знаю. — Тимур невесело усмехнулся. — Мир тесен, Ланской. Особенно когда в нём горят звёзды.

Вход в тоннель был широким бетонным порталом, выдолбленным прямо в скале. Над ним — выцветшая надпись, ещё советская. Внутри уходили вдаль рельсы узкоколейки. У входа стоял маленький электровоз — ярко-жёлтый, похожий на игрушечный, — с открытой кабиной и прицепленным к нему пассажирским вагончиком.

— Садись, — сказал Тимур. — Поедем с ветерком.

Они сели. Тимур что-то крикнул машинисту — пожилому балкарцу в ватнике, — и электровоз, дёрнувшись, покатил в темноту.

* * *

Тоннель был длинным, прямым, освещённым редкими лампами под сводом. Стены — голая скала, кое-где укреплённая бетоном, кое-где мокрая от сочащейся воды. По бокам тянулись кабели, трубы, вентиляционные короба. Воздух был сырым и холодным, пахнущим камнем и электричеством. Вагончик покачивался, колёса стучали на стыках рельсов. Свет ламп проплывал над головой — вспышка, темнота, вспышка, темнота, — как в поезде метро, только медленнее.

— Помнишь, как ты здесь первый раз был? — спросил Тимур, перекрикивая шум.

— Помню. Лет пятнадцать назад. На школе молодых учёных.

— Я тогда тебе всё рассказывал. А ты ничего не понял и делал вид, что понимаешь.

— Я всё понял.

— Ничего ты не понял, — добродушно сказал Тимур. — Вы, астрономы, все одинаковые. Вам бы только на небо смотреть. А мы, нейтринщики, смотрим под землю. Чтобы увидеть небо. Это вы понять не можете.

Он был прав. Илья всегда с трудом понимал эту логику — хотя знал её наизусть, как таблицу умножения.

С неба на Землю постоянно падает дождь частиц. Космические лучи — протоны, ядра атомов, разогнанные где-то в глубинах Галактики взрывами сверхновых и магнитными полями до чудовищных энергий. Больше ста лет назад их открыл австрийский физик, поднимаясь на воздушном шаре с электроскопом и обнаружив, что чем выше, тем сильнее воздух заряжается чем-то, приходящим сверху. Космические лучи врезаются в атмосферу на высоте двадцати-тридцати километров и разбиваются о молекулы воздуха, рождая ливни вторичных частиц. Большая часть этих частиц до земли не долетает. Но некоторые — мюоны, тяжёлые родственники электрона — долетают. Каждую секунду через каждый квадратный метр земной поверхности, через каждого человека, через каждую крышу и каждую кровать пролетает примерно сотня мюонов. Они пронизывают всё. Мы не чувствуем их, но они есть.

И они очень мешают.

Если хочешь поймать что-то по-настоящему редкое и слабое — например, нейтрино от далёкой звезды, — мюоны забивают все приборы, как шум толпы забивает шёпот. Поэтому нейтринные детекторы прячут глубоко под землю. В шахты. В тоннели. Под километры скальной породы. Скала останавливает почти все мюоны — проходят только самые быстрые, самые энергичные. А нейтрино скала не останавливает — для них она прозрачна, как стекло. Так что чем глубже под землю, тем тише. Тем лучше слышен шёпот.

Чтобы увидеть небо — надо смотреть под землю.

— Приехали, — сказал Тимур.

Электровоз остановился у широкой бетонной ниши в стене тоннеля. За ней — массивная металлическая дверь, похожая на дверь бомбоубежища. Тимур отпер её ключом-картой, и они вошли.

* * *

Зал Баксанского подземного сцинтилляционного телескопа был огромным — высотой с пятиэтажный дом, длиной и шириной с баскетбольную площадку, выдолбленным в толще скалы на глубине около полукилометра. Почти всё его пространство занимала одна конструкция — гигантский бетонный куб, разделённый на этажи, внутри которого рядами, как соты в улье, были уложены тысячи одинаковых металлических ящиков. Три тысячи сто пятьдесят ящиков. В каждом — около ста пятидесяти литров прозрачной жидкости, сцинтиллятора, которая вспыхивает крошечной искрой света, когда сквозь неё пролетает заряженная частица. И фотоумножитель — чувствительный глаз, который эту искру ловит.

— Помнишь, как он работает? — спросил Тимур, ведя Илью по узкому металлическому мостику вдоль одного из этажей.

— Помню. Частица пролетает сквозь ящики. Каждый ящик, сквозь который она прошла, вспыхивает. По цепочке вспышек восстанавливаешь траекторию.

— Правильно. Так мы видим мюоны. Они летят сверху, сквозь скалу, сквозь всю установку, оставляют прямую цепочку вспышек. Сотни в секунду. А нейтрино — нейтрино почти никогда ни с чем не взаимодействует. Но если взаимодействует, если раз в сто лет ударит в ядро атома в сцинтилляторе, — тоже даёт вспышку. Одну. Короткую. Без трека. Вот такие одиночные вспышки мы и ищем. Ждём. Если от сверхновой придёт волна нейтрино — у нас за десять секунд будет не одна такая вспышка, а десятки. Сразу во многих ящиках. Это и есть сигнал. Так в восемьдесят седьмом и поймали.

— Пять штук.

— Пять штук, — повторил Тимур с гордостью. — Пять. Мой отец тогда здесь работал. Молодым ещё, лаборантом. Он мне рассказывал, как они распечатку смотрели. Пять точек на графике. Вся мировая наука неделю спорила, считаются ли эти пять точек или нет. А он до конца жизни хранил копию той распечатки в рамочке. Над кроватью висела.

Он остановился у края мостика и посмотрел вниз, на ряды ящиков, уходящих в полутьму.

— Мой отец всю жизнь здесь проработал, Илюха. Сорок лет. И его отец, мой дед, строил этот тоннель. Он был проходчиком. Прожил в Казахстане тринадцать лет — ну, ты знаешь, когда весь наш народ в сорок четвёртом году выселили, вагонами, за один день. Просто пришли и сказали: собирайтесь, у вас час. И увезли. В степь. Где ничего не было. — Тимур помолчал. — Дед говорил, самое страшное было не холод и не голод. Самое страшное — что ты просыпаешься, а дом твой стоит где-то там, далеко, а в нём живут чужие люди. Ходят по твоим комнатам. Спят в твоих кроватях. Едят из твоей посуды. А ты их никогда не видел и никогда не увидишь. Как привидения. Он говорил: я потом, когда вернулся, долго не мог войти в свой дом. Всё казалось, что там кто-то есть. Что я им мешаю.

Он встряхнул головой.

— Ладно. Не о том. Пошли, покажу.

* * *

Пультовая располагалась в небольшой комнате сбоку от зала, за стеклянной перегородкой. Там было тепло, светло, гудели компьютеры. На стенах — мониторы, графики, схемы. На столе — пустые кружки, пепельница, переполненная окурками, пакет с засохшими сушками.

Тимур сел за главный компьютер, Илья — рядом.

— Значит, так, — сказал Тимур, открывая файлы. — Сначала я сделал то, что ты просил. Посмотрел, нет ли превышения одиночных событий. Того, что могло бы быть нейтрино от звезды, если бы её ядро начало гореть быстрее. Ничего. Ноль. Чисто. Всё, как я тебе говорил по телефону: от звезды, которая жжёт кислород, — даже китайцы ничего не увидят, а мы и подавно.

— Я понял. А что тогда?

— А тогда я, на всякий случай, раз уж всё равно сидел, — Тимур щёлкнул мышкой, — посмотрел на мюоны.

На экране появился график. Длинная, извилистая линия — темп счёта мюонов за последние полгода. Илья видел её неровности, подъёмы и спады.

— Мюонный фон гуляет, — объяснил Тимур. — Это нормально. Он зависит от атмосферы. Когда воздух наверху тёплый — он расширяется, становится реже, и частицы, из которых рождаются мюоны, чаще успевают распасться, чем врезаться в молекулы, — до нас, под гору, доходит чуть больше. Когда холодно — наоборот. Плюс давление. Плюс солнечная активность — когда на Солнце вспышка, магнитное поле Земли возмущается и часть космических лучей отклоняется. Это всё давно известно. Это всё мы умеем учитывать. У нас пятьдесят лет данных. Мы знаем свой фон лучше, чем своих жён.

Он щёлкнул ещё раз. Линия на графике стала ровнее — с неё убрали всё, что зависело от погоды, давления и Солнца.

— Вот. Это фон после всех поправок. Видишь?

Илья видел. Ровная, почти горизонтальная полоса — шум, мелкая рябь, — до середины ноября. А с середины ноября полоса чуть приподнималась. Совсем чуть-чуть. На доли процента. Но устойчиво. И рябь на ней стала другой — не мелкой и случайной, а…

— Увеличь, — сказал Илья.

Тимур увеличил. Неделя. Сутки. Несколько часов.

Рябь была волной. Плавной, мягкой, почти незаметной на фоне шума. Но волной. Туда — обратно. Туда — обратно.

— Три часа сорок одна минута, — сказал Тимур тихо. — Я сначала не поверил. Думал — наводка. Какой-нибудь насос в тоннеле с таким циклом включается. Проверил все насосы. Вентиляцию. Электросеть. Холодильники в столовой. Отопление в посёлке. Ничего с таким периодом нет. Ничего. Потом думал — атмосфера. Может, какие-то волны в воздухе наверху. Взял данные метеостанций — Терскол, Нальчик, Эльбрус. Нет там ничего с таким периодом. Потом думал — Солнце. Нет. Потом думал — может, это у меня в программе ошибка. Переписал программу с нуля. Сам. Неделю сидел. Тот же результат.

Он повернулся к Илье.

— А потом я сделал вот что.

Он открыл другое окно.

— Это — не треки. Это не мюоны, которые прошли сквозь установку. Это — одиночные вспышки. Шум отдельных ящиков. Каждый ящик, каждый фотоумножитель иногда вспыхивает сам по себе, без всякой частицы. Радиоактивность в стенках, тепловой шум электроники, всякое такое. Это называется «темновой счёт». Его обычно выбрасывают — это мусор.

— И?

— И в мусоре — то же самое. — Тимур показал на экран. — Та же волна. Тот же период. Но вот что странно, Илюха. Если бы это были частицы — если бы что-то прилетало к нам из космоса, пробивало скалу и проходило сквозь установку, — оно бы шло с определённого направления. С неба. Сверху. И ящики бы вспыхивали по очереди — сначала верхние, потом нижние, по мере того как частица проходит. А тут — не так. Тут все ящики, все три тысячи сто пятьдесят, на всех этажах, во всех углах зала, вспыхивают чуть-чуть чаще. Одновременно. Синхронно. Как будто… — Он поискал слово. — Как будто дрожит не что-то, что летит сквозь установку. А сама установка. Сам сцинтиллятор. Сама материя. Сама скала. Всё вокруг. Как будто само пространство здесь, под горой, чуть-чуть, на доли процента, — дрожит. Раз в три часа сорок одну минуту.

Илья молчал.

Он смотрел на экран, на мягкую волну, проступающую сквозь шум, и чувствовал, как по спине медленно ползёт холод. Не от сырости подземелья. Изнутри.

— Это невозможно, — сказал он наконец.

— Ты повторяешься, — сказал Тимур. — Ты это уже про свою звезду говорил. Невозможно, невозможно. А оно есть.

* * *

Они вышли из пультовой и сели на металлическую скамейку у стены зала, под огромным бетонным кубом детектора. Тимур закурил. Курить здесь было категорически запрещено — висела табличка, — но Тимур курил, и Илья ничего не сказал.

— Слушай, — сказал Тимур, выпуская дым. — Ты слышал про галлиевую аномалию?

Илья кивнул. Слышал — краем уха, на каких-то конференциях.

— Расскажи всё равно, — сказал он. — Я в нейтрино плохо понимаю.

— Ну, смотри. — Тимур затянулся. — Есть такой эксперимент — галлий-германиевый. Тоже здесь, в нашем тоннеле, только дальше, в самом конце, на глубине больше двух километров. Огромный бак с жидким галлием — пятьдесят тонн, самый большой в мире запас этого металла в одном месте. Его ещё в восьмидесятые сюда привезли. Нейтрино, попадая в ядро галлия, превращает его в германий. Атомы германия потом вылавливают химически, по одному. Считают. Сколько германия — столько нейтрино.

— Так.

— Несколько лет назад наши поставили рядом с этим баком искусственный источник нейтрино. Радиоактивный хром, очень мощный — его специально облучали в реакторе. Мы точно знали, сколько нейтрино он испускает. Значит, точно знали, сколько германия должны насчитать. Насчитали меньше. Процентов на двадцать меньше. И это не первый раз. Ещё раньше, в девяностые, у нас и у итальянцев был такой же недобор. Тоже процентов на пятнадцать-двадцать. Это и называется галлиевая аномалия. Нейтрино не досчитывают. Как будто часть из них по дороге — на расстоянии в метр, от источника до бака! — куда-то пропадает.

— Куда?

— Вот. — Тимур поднял палец. — Вот это главный вопрос. Одно объяснение — что мы плохо знаем ядерную физику галлия. Ошиблись в сечениях. Это скучное объяснение. Многие в него верят. А другое объяснение — что существуют стерильные нейтрино.

— Стерильные?

— Ну, мы знаем три сорта нейтрино. Электронное, мюонное, тау. Они умеют превращаться друг в друга по дороге — это называется осцилляции, за это больше десяти лет назад дали Нобелевку, это железно доказано. А стерильное нейтрино — это гипотетический четвёртый сорт. Который вообще ни с чем не взаимодействует. Совсем. Ни слабо, ни сильно, ни электромагнитно. Только через гравитацию. Его невозможно поймать ни в каком детекторе. Обычное нейтрино по дороге превращается в стерильное — и исчезает. Становится невидимым. Вот вам и недобор.

Илья слушал, и что-то в нём начинало медленно сдвигаться, как сдвигается льдина весной, когда под ней уже потекла вода.

— Только через гравитацию, — повторил он.

— Только через гравитацию, — кивнул Тимур. И посмотрел на Илью долгим, внимательным взглядом. — Ага. Вижу, понял. Ты же у нас Горелова слушал.

Илья вздрогнул.

— Откуда ты…

— Да ты мне сам рассказывал. Лет десять назад, на конференции в Дубне. Напился и рассказывал про своего учителя, про муравья на канате, про лист бумаги. Не помнишь?

Илья не помнил.

— Так вот, — продолжал Тимур. — Есть одна статья. Старая, двадцатилетней давности. Один немец написал вместе с двумя американцами. Я её нашёл в декабре, когда сидел тут ночами и думал, что сошёл с ума. Называется… ну, примерно: «Короткие пути через дополнительные измерения». Они предположили вот что. Если наш мир — это брана, лист, а вокруг — многомерное пространство, и если это пространство немного искривлено, — то стерильные нейтрино, которые не привязаны к нашему листу, которые могут уходить в объём, — они могут срезать путь. Понимаешь? Обычная частица летит по листу, по искривлённой поверхности. А стерильная — может нырнуть в объём и вынырнуть в другом месте, пройдя по прямой. Хорду вместо дуги. И тогда она придёт раньше. Раньше света.

Он стряхнул пепел на бетонный пол.

— Они это придумали для того, чтобы объяснить какие-то странные результаты по осцилляциям. Красивая идея. Никто её не проверил. Никто не знает, как проверить. Её процитировали раз двести и забыли.

Илья смотрел на огромный бетонный куб над головой. На три тысячи сто пятьдесят ящиков, которые чуть-чуть, на доли процента, одновременно, синхронно дрожали.