БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ : Первые тени

Глава 4. Вера

Будильник зазвонил в шесть сорок, и Вера Ланская, не открывая глаз, привычным движением нашарила телефон на тумбочке и отключила его. Потом полежала ещё минуту, слушая, как за окном шумит Москва.

Москва в конце ноября шумела особенно — глухо, мокро, неразборчиво. Шуршали шины по слякоти на Енисейской улице. Где-то вдалеке, за домами, гудела электричка, уходящая в сторону Мытищ. На кухне бормотало радио и шипела кофемашина — мама уже встала. Мама всегда вставала раньше всех, даже когда ей не надо было на смену. Это была одна из тех вещей, которые Вера знала о ней точно, как знают таблицу умножения: мама встаёт раньше всех, мама никогда не опаздывает, мама никогда не плачет при людях.

Вера открыла глаза и посмотрела в потолок. Потолок был тёмным. За окном тоже было темно — в это время года в Москве светало только к девяти, и в школу, и из школы она теперь ходила почти в полной темноте, как будто жила не в столице, а где-то за Полярным кругом.

— Вера! — донеслось из кухни. — Встаёшь?

— Встаю!

Она не встала. Взяла телефон, открыла ленту и стала листать, щурясь от яркого экрана. Видео. Видео. Мем про контрольную по химии, который скинула Соня в половине первого ночи. Реклама кроссовок. Видео про котика, который боится огурца. Видео, где какой-то парень показывает, как за пять минут сделать стрелки. Видео, где девушка в бежевом свитере рассказывает о том, как она переехала на Бали и счастлива. Видео…

Вера остановилась.

На экране был мужчина лет тридцати в чёрной толстовке, с аккуратной бородкой и в очках без оправы, на фоне большой фотографии звёздного неба. Внизу плашка: «Космос без цензуры». И крупный заголовок поверх видео, красными буквами:

«РОССИЙСКИЙ УЧЁНЫЙ УДАЛИЛ ПОСТ О ВЗРЫВЕ БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ. ЧТО ОТ НАС СКРЫВАЮТ?»

Вера почувствовала, как у неё что-то ёкнуло в животе. Ещё прежде, чем ткнула пальцем в экран, она уже знала. Просто знала.

— Друзья, всем привет, — заговорил парень в толстовке бодрой скороговоркой, какой говорят все такие ребята в интернете. — Сегодня у нас очень интересная история, и я вам сразу скажу: я не паникёр, вы меня знаете, я всегда за науку. Но тут, ребята, есть вопросы. Смотрите. Несколько дней назад на одном крупном любительском астрономическом форуме появился пост. Сотрудник Специальной астрофизической обсерватории Российской академии наук — это, на секундочку, та самая обсерватория на Кавказе, где самый большой телескоп в России, — написал, что подтверждает аномалии в поведении звезды Бетельгейзе. Вот этой. — На экране появился Орион с красным кружком вокруг левого плеча. — Ну вы помните, двадцатый год, когда все ждали, что она бахнет. Так вот. Человек написал, цитирую: «Вы не ошиблись. Я наблюдаю то же самое на профессиональном оборудовании». А через три дня — бах! — пост удалён. Вместо него: «Поспешил с выводами». И всё. И тишина.

Парень многозначительно поднял бровь.

— Ребята, я не говорю, что Бетельгейзе завтра взорвётся. Я говорю: почему учёный удаляет свой пост? Кто ему позвонил? Что ему сказали? Вот скриншот, я успел сохранить, пока не удалили. — На экране появилась картинка: страница форума, сообщение, и над ним — имя. — Ланской Илья Сергеевич, доктор физико-математических наук. Человек серьёзный, у него восемьдесят статей. Такие люди просто так ничего не пишут. И просто так ничего не удаляют. Пишите в комментариях, что думаете. Ставьте лайк, если хотите, чтобы я копнул глубже. А я пока свяжусь с обсерваторией и попробую получить комментарий. Не переключайтесь.

Видео закончилось. Под ним было тридцать восемь тысяч просмотров. И четыре тысячи комментариев.

Вера смотрела на экран, и экран смотрел на неё. Её фамилия. Его имя. Их фамилия.

— Вера! — Мама уже стояла в дверях, в халате, с чашкой в руке. — Ты встаёшь или нет? Двадцать минут восьмого!

— Мам, — сказала Вера, не поднимая головы, — а ты знаешь, что про папу в интернете видео сняли?

* * *

Ольга Андреевна Ланская — она так и не сменила фамилию после развода, потому что не хотела возиться с документами и потому что фамилия, как она говорила, «не виновата», — посмотрела видео дважды. Первый раз молча, второй раз — нахмурившись и сделав звук погромче. Потом отдала телефон Вере.

— Ерунда какая-то, — сказала она. — Очередной блогер раздувает. Твой отец, наверное, что-то увидел у себя, поторопился, а потом понял, что ошибся. С ним такое бывает. Он всегда сначала говорит, а потом думает.

— Он не такой, — сказала Вера.

Мама посмотрела на неё внимательно.

— Какой?

— Не такой, чтобы сначала говорить, а потом думать. Он, наоборот, всё время думает. Думает-думает, а сказать ничего не может.

Ольга не ответила. Она отвернулась к плите, где на сковородке шипел омлет, и Вера увидела, как напряглась её спина. Они обе знали, о чём на самом деле этот разговор. О том, почему восемь лет назад всё кончилось. О том, что папа «всё время думает». О том, что мама когда-то, в самом начале, любила именно это — то, как он думал, — а потом это же её и измучило.

— Ешь, — сказала мама, ставя перед Верой тарелку. — Опоздаешь.

— А если правда? — спросила Вера.

— Что правда?

— Ну, если звезда правда взорвётся.

Мама вздохнула, налила себе ещё кофе и села напротив.

— Вер. Даже если она взорвётся, ничего не будет. Это же очень далеко. Ты у отца спроси, он тебе лучше объяснит. Будет красиво — и всё. Как салют.

— А почему тогда он удалил?

— Не знаю. Может, его начальство заставило. Может, сам понял, что ошибся. — Мама отпила кофе. — Вот у отца и спроси. Ты ему всё равно звонить собиралась.

— Я не собиралась.

— Собиралась. Насчёт Нового года.

Вера опустила глаза в тарелку. Омлет был с помидорами и сыром, как она любила. Мама всегда готовила, как она любила, даже когда они ссорились.

— Он написал, что приедет, — сказала Вера.

— Я знаю. Ты говорила.

— А ты ему сказала? Ну, про Андрея?

Пауза была короткой — меньше секунды, — но Вера её услышала.

— Нет, — сказала мама. — Я думала, может, ты скажешь.

* * *

Школа номер тысяча какая-то — Вера всегда путалась в номере, потому что школу два раза объединяли с соседними и каждый раз давали ей новый, — стояла на берегу Яузы, в десяти минутах пешком от дома. Длинное трёхэтажное здание из жёлтого кирпича, с новым стеклянным пристроем, похожим на аквариум, где теперь была столовая. За школой начинался Лосиный остров — огромный лесной массив, национальный парк прямо в черте города. В детстве, когда папа приезжал с Кавказа в Москву на зимние каникулы, он водил её туда кататься на лыжах и показывал следы лосей на снегу. Лосей Вера так ни разу и не увидела. Папа говорил, что они видят её раньше, чем она их, и просто уходят. «Они тихие. Они умеют не показываться. Если не знать, что они рядом, и не догадаешься». Вера тогда долго думала о лосях, которые всё время рядом, но которых не видно. Ей было одновременно страшно и приятно.

Соня ждала её у школьных ворот, подпрыгивая на месте от холода. Маленькая, худенькая, в огромном чёрном пуховике, который был ей велик на три размера — он остался от её старшего брата, ушедшего в армию, — и в вязаной шапке с кошачьими ушками. Из-под шапки торчали светлые, почти белые пряди, выкрашенные на концах в синий цвет.

— Ты видела?! — закричала Соня, не дожидаясь, пока Вера подойдёт ближе. — Ты видела?! Это же твой папа!

— Видела.

— Офигеть! — Соня схватила её за руку. — Вер, это же офигеть! Твой папа — в интернете! У него уже сто тысяч просмотров!

— Тридцать восемь.

— Было тридцать восемь. Сейчас сто двенадцать. Я смотрела в метро. — Соня сунула ей под нос телефон. — Смотри! И его уже другие блогеры подхватили. Вот этот — «Конец света по-русски». Вот этот — «Правда о Бетельгейзе». Вот этот вообще говорит, что это американцы звезду взорвать хотят специальным лучом, а наши учёные узнали и их заставили молчать.

— Это бред.

— Бред, конечно, — легко согласилась Соня. — Но прикольный бред. Вер, а ты у него спросишь? Ну, что там на самом деле?

— Может быть.

— Обязательно спроси! И мне потом расскажешь! — Соня зажмурилась от восторга. — Слушай, а если она правда взорвётся? Прикинь, мы это увидим. Своими глазами. Вот этими. — Она ткнула пальцами себе в глаза так энергично, что чуть не сбила шапку. — Как в кино.

— Мама говорит, будет как салют.

— Мама говорит, — передразнила Соня и сразу же пожалела, потому что знала, что Вера не любит, когда передразнивают маму. — Ну, прости. Я просто… Я думаю, будет не как салют. Я думаю, будет что-то большое. Что-то, что всё поменяет.

— Почему?

Соня пожала плечами. Её лицо, только что сиявшее от возбуждения, вдруг стало задумчивым, почти серьёзным — так бывало с ней иногда, внезапно, посреди болтовни, и Вера за три года их дружбы так и не научилась угадывать, когда это случится.

— Не знаю. Мне так кажется. Как будто… как будто всё вокруг ждёт чего-то. Ты не чувствуешь?

Зазвенел звонок. Они побежали к дверям.

* * *

После уроков они пошли к Соне.

Соня жила в пятиэтажке на Ленской улице — серой, облупленной, из тех хрущёвок, которые обещали снести ещё по программе реновации, но всё никак не сносили, потому что то денег не было, то жильцы судились, то где-то наверху меняли планы. Квартира у Сони была двухкомнатная, крошечная, с низкими потолками, вечно капающим краном на кухне и балконом, заставленным старыми лыжами и банками с соленьями. Жили в ней Соня, её мама — тётя Наташа, которая работала кассиром в «Пятёрочке» в две смены и почти никогда не бывала дома, — и бабушка, которая не вставала с постели уже второй год и смотрела телевизор с утра до ночи.

Вера любила бывать у Сони. Это было странно, она сама понимала, что это странно. У них дома, на Енисейской, было просторно, чисто и красиво: мама сделала ремонт после развода, светлые стены, большие окна, растения в горшках. А у Сони — тесно, бедно, пахло лекарствами, жареной картошкой и бабушкиными духами «Красная Москва». Но у Сони Вера никогда не чувствовала себя… она не могла подобрать слова. Лишней? Под наблюдением? Дома мама всё время смотрела на неё, как будто проверяла: всё ли в порядке, не грустит ли, не переживает ли из-за папы, не переживает ли из-за Андрея. Мама всё время проверяла. А у Сони никто ничего не проверял.

Они пили чай на кухне с сушками. Из комнаты доносился голос телевизора — какое-то ток-шоу, громкие голоса, аплодисменты.

— Слушай, — сказала Соня, макая сушку в чай, — а ты веришь в параллельные миры?

Вера поперхнулась.

— Чего?

— Ну, параллельные миры. Что есть другие вселенные. Где всё так же, но по-другому.

— Ты опять насмотрелась своих видео.

— Не насмотрелась! — обиделась Соня. — То есть насмотрелась, но не в этом дело. Я серьёзно. Мне снится иногда… — Она помолчала, рассматривая размокшую сушку. — Мне снится место. Одно и то же. Уже давно, с детства. Такой дом. Красивый, белый, большой. Внутри двор, как колодец, и в нём сад. И фонтаны. И люди. Они все… ну, не знаю, как сказать. Счастливые. По-настоящему. Не как в рекламе, а по-настоящему. Никто никуда не торопится. Никто ни на кого не кричит. И еда везде стоит, на столах, тёплая, и её можно просто брать. Сколько хочешь. И никто не говорит, что дорого.

Вера смотрела на подругу. Соня говорила тихо, не поднимая глаз, и Вера поняла, что слышит что-то, что Соня не рассказывала никому.

— И что ты там делаешь? Во сне?

— Ничего. — Соня пожала плечами. — Хожу. Смотрю. Меня никто не видит. Я как привидение. Я хочу к ним подойти, поговорить, а они меня не замечают. Смотрят сквозь меня. А потом я просыпаюсь, и тут… — она обвела рукой кухню: капающий кран, облупленный подоконник, банку с солёными огурцами, — …тут вот это.

Из комнаты донёсся бабушкин голос, слабый и сварливый:

— Соня! Соня, переключи! Тут опять про звезду какую-то!

Соня вскочила и побежала в комнату. Вера пошла за ней.

Бабушка лежала на высокой кровати у окна, утопая в подушках, — маленькая, сухонькая, с белыми как пух волосами и неожиданно острыми, тёмными глазами. На экране старого телевизора шло дневное ток-шоу. В студии сидели какие-то люди за полукруглым столом, а на большом экране за их спинами светилась красная звезда.

— …и я вам скажу, это всё неспроста! — кричала в студии женщина в ярком платке, размахивая руками. — Я двадцать лет изучаю древние пророчества! Ещё майя предсказывали…

— Опять конец света, — проворчала бабушка. — Каждый год у них конец света. В двенадцатом году был конец света. В двадцатом — был. Ковид был. Я уж и со счёту сбилась. А всё никак не кончится. Переключи, Сонечка, на сериал.

Соня взяла пульт, но Вера остановила её.

— Подожди.

На экране ведущий — лощёный мужчина в узком пиджаке — повернулся к другому гостю, полному человеку в очках и с бородкой.

— А что скажет наука? У нас в студии кандидат физико-математических наук, астроном Сергей…

Вера не расслышала фамилию.

— Ну, во-первых, хочу всех успокоить, — сказал астроном усталым голосом человека, которого зовут на такие передачи раз в месяц и который давно перестал понимать, зачем соглашается. — Бетельгейзе действительно когда-нибудь взорвётся. Но, скорее всего, не при нашей жизни. А во-вторых, даже если взорвётся, это абсолютно безопасно для Земли. Она слишком далеко. Чтобы сверхновая могла нанести вред, скажем, озоновому слою, она должна быть ближе пятидесяти световых лет. А Бетельгейзе — в десять раз дальше. Мы просто увидим очень красивое явление. Яркую звезду, которую будет видно днём.

— А этот учёный, который удалил пост? — спросил ведущий.

— Ну, я его лично не знаю… Насколько я понимаю, он увидел некоторые изменения в спектре. Такое бывает. Звезда переменная. Сейчас коллеги проверяют. Я думаю, тут ничего сенсационного нет.

— Но он удалил пост! — вмешалась женщина в платке. — Зачем удалять, если ничего нет?!

Зал зааплодировал. Ведущий развёл руками и улыбнулся в камеру.

— Вот на этот вопрос мы и попробуем ответить после рекламы!

— Всё, переключай, — сказала бабушка. — Голова от них болит.

Соня переключила. Начался сериал — что-то про больницу, люди в белых халатах бегали по коридорам.

— Это про твоего папу? — спросила бабушка, не отрывая глаз от экрана.

Вера вздрогнула.

— Откуда вы…

— Сонька говорила. — Бабушка махнула сухой рукой. — Что у тебя папа звёзды смотрит. Хорошая работа. Тихая. Я в молодости тоже на звёзды любила смотреть. Мы в деревне жили, под Рязанью, там небо было — не то что здесь. Как молоком облито. А в войну… — Она замолчала, и взгляд её остановился на чём-то, что было очень далеко и от экрана, и от комнаты. — В войну мама говорила: смотри, Нюра, на звёзды, они всегда на месте. Немцы пришли, немцы ушли, а звёзды на месте. Всё пройдёт, а они останутся.

Она помолчала.

— А теперь, выходит, и они не останутся.

* * *

Вечером дома был Андрей.

Андрей Викторович Гордеев появился в их жизни полтора года назад. Он был архитектором — работал в большом проектном бюро, которое строило жилые комплексы по всей Москве и области. Высокий, спокойный, с короткой седеющей бородой и мягким голосом. Он никогда не пытался заменить Вере отца, никогда не называл её «доченькой», никогда не лез с советами. Это Вера ценила. Он был вежливым, внимательным, приносил маме цветы по пятницам и чинил всё, что ломалось в квартире. Это Вера тоже ценила.

Но всё равно, каждый раз, когда она слышала его шаги в прихожей, внутри у неё что-то сжималось. Как будто кто-то чужой входил в её комнату без стука. Хотя Андрей всегда стучал.

Они ужинали втроём на кухне. Мама приготовила пасту с морепродуктами — она всегда готовила что-то особенное, когда приходил Андрей, и Вера отмечала это с непонятным самой себе раздражением. Андрей рассказывал о работе: бюро получило заказ на большой жилой комплекс в Новой Москве, где-то за Коммунаркой, и он третью неделю не вылезал с объекта.

— Там была заброшенная стройка, — говорил он, накручивая пасту на вилку. — Ещё с десятых годов. Какой-то девелопер начал, обанкротился, всё бросили. Каркас стоит, двенадцать этажей, без стен. Бетон, арматура, ветер гуляет. Подростки туда лазают, бомжи живут. Каждый год кто-нибудь падает. Теперь вот город наконец выкупил участок, будем сносить и строить заново.

— Почему не достроить? — спросила Вера. Просто чтобы что-то спросить.

Андрей посмотрел на неё с удивлением и, кажется, с радостью — она нечасто задавала ему вопросы.

— Хороший вопрос. Иногда достраивают. Но тут нельзя — бетон за пятнадцать лет под дождём и морозом стал никакой. Арматура проржавела. Это как… — он подумал, — как дом без души. Скелет. Его уже не оживишь. Только снести.

— Знаешь, сколько таких по России? — добавил он, обращаясь уже к маме. — Мы когда считали для отчёта, я удивился. Десятки тысяч. Недострои, заброшки. Начали — бросили. В каждом городе. Как будто вся страна — одна большая незаконченная стройка.

— А в мире?

— А в мире — миллионы, наверное. В Китае целые города пустые стоят. Построили — и никто не заехал. В Испании после кризиса — то же самое. Везде. Человечество очень любит начинать и очень не любит заканчивать.

Мама засмеялась. Андрей тоже. Вера — нет.

Потом, за чаем, разговор свернул на мамину работу. Ольга Андреевна была неврологом в большой клинической больнице на севере Москвы, заведовала отделением. Сегодня у неё был тяжёлый день: пациент после операции не выходил из наркоза дольше, чем должен был.

— Всё в порядке, проснулся, — сказала мама, заметив встревоженный взгляд Андрея. — Через шесть часов вместо двух. Анестезиологи сами не поняли, почему. Дозу проверили — нормальная. Анализы — нормальные. Просто… не просыпался. А потом взял и проснулся. Как будто его отпустили.

— Отпустили? — переспросила Вера.

— Ну, это я так. — Мама покрутила в руках чашку. — Знаешь, что самое смешное? Мы каждый день, по всему миру, миллионы раз выключаем людям сознание. Наркозом. И включаем обратно. Это рутина. Это как свет в комнате выключить. А как это работает — никто не знает. Правда никто. Мы знаем, какие вещества нужны, сколько, как долго. Но что именно происходит в мозге, когда сознание гаснет, и что такое это сознание, которое гаснет, — это до сих пор загадка. Одна из главных в науке. Есть десяток теорий. Одни говорят, что сознание — это когда разные участки мозга начинают синхронно работать, как оркестр. Другие — что это какая-то особая обработка информации. А один американский анестезиолог, старый уже, вместе с одним известным английским физиком, лауреатом Нобелевской премии, предложили вообще безумную теорию. Что сознание рождается на квантовом уровне. Внутри нейронов есть такие крошечные трубочки, микротрубочки, — и вот в них, говорят, происходит что-то квантовое. Что-то, что связывает наш мозг с самой структурой Вселенной. С пространством и временем. И наркоз, говорят они, действует именно на эти трубочки.

— И что, правда? — спросил Андрей.

— Никто не знает. Большинство считает, что это чепуха. Мозг слишком тёплый и мокрый для квантовых эффектов, они там должны мгновенно разрушаться. — Мама пожала плечами. — Но несколько лет назад какие-то эксперименты на крысах вроде бы показали, что если микротрубочки стабилизировать специальным препаратом, то наркоз действует дольше. Не доказательство, но… — Она улыбнулась. — Илья бы сказал, что это красивая гипотеза. Он всегда так говорил про всё, во что не верил, но хотел бы верить.

Она произнесла папино имя легко, мимоходом, — и сразу замолчала, как будто споткнулась. Андрей деликатно уткнулся в чашку. Вера смотрела на маму.

— Мам, — сказала она, — я ему сегодня позвоню.

Мама подняла глаза.

— Хорошо.

— И скажу.

Мама помолчала. Потом протянула руку через стол и накрыла Верину ладонь своей.

— Спасибо, — сказала она тихо.

* * *

Вера позвонила в одиннадцатом часу, когда Андрей ушёл, а мама легла спать. Позвонила по видео, из своей комнаты, закрыв дверь и усевшись на кровати с ногами, обняв колени.

Папа ответил не сразу. Гудки шли долго, и Вера уже хотела сбросить, когда экран мигнул, и на нём появилось его лицо.

Он сидел, кажется, на кухне. Свет был жёлтый, тусклый. На нём был толстый серый свитер с растянутым воротом, который Вера помнила ещё с детства, и очки, сдвинутые на лоб. За его спиной виднелся кусок стены с какой-то фотографией и край холодильника. Лицо у него было усталое и небритое. Он похудел, подумала Вера. Или ей так показалось из-за камеры.

— Верунь, — сказал он, и лицо его сразу изменилось — разгладилось, потеплело. — Привет. А я думал, ты спишь уже.

— Не сплю. Привет, пап.

— Как ты? Как школа?

— Нормально. — Она помолчала. — Пап, ты знаешь, что про тебя видео сняли?

Его лицо снова изменилось. Совсем чуть-чуть, но Вера заметила.

— Знаю, — сказал он. — Мне сегодня уже звонили. Три раза. Из каких-то редакций. Я трубку не беру.

— Там уже двести тысяч просмотров. И по телевизору было. Ток-шоу. Там тётка в платке кричала про майя.

Папа неожиданно засмеялся. Не весело — устало, но всё-таки засмеялся.

— Ну, раз майя — значит, точно серьёзно.

— Пап. — Вера подтянула колени выше. — А это правда? Ну, то, что ты написал?

Он долго молчал. Так долго, что Вера уже подумала, что связь прервалась. Но нет — изображение было живым, она видела, как он потёр переносицу, как посмотрел куда-то вбок, в сторону окна.

— Я не знаю, Вер, — сказал он наконец. — Честно. Я вижу, что со звездой что-то происходит. Что-то необычное. Что-то, чего я раньше не видел. А что это значит — пока не знаю. Может, ничего. Может, что-то. В декабре мне дадут большой телескоп на две ночи. Тогда будет понятнее.

— А почему ты удалил пост?

— Директор попросил.

— Попросил или заставил?

Он помолчал.

— Попросил. Так, что нельзя было отказаться.

— Значит, заставил.

— Значит, заставил, — согласился он. И улыбнулся: — Ты у меня умная.

— Я у тебя в маму, — сказала Вера и сама удивилась, зачем это сказала. Папа ничего не ответил, только кивнул.

— Пап. А если она взорвётся — нам что-нибудь будет?

Он посерьёзнел.

— Нет. Тут тот дядька по телевизору всё правильно сказал. Она слишком далеко. Опасная зона — ну, где бы она могла повредить, например, озоновый слой, — где-то до пятидесяти световых лет. Может, до ста, если очень перестраховаться. А до Бетельгейзе — пятьсот пятьдесят. Ничего нам не будет. Будет просто очень яркая звезда. Ярче всех звёзд, ярче Венеры. Почти как половина Луны. Её будет видно днём, несколько недель. А ночью при её свете можно будет тени отбрасывать. Потом она начнёт тускнеть, тускнеть — и через пару лет станет совсем незаметной. И Орион останется без плеча.

— А радиация?

— Радиация дойдёт, но очень слабая, от неё никакого вреда. А частицы — ну, вещество, которое она выбросит при взрыве, — те полетят медленно. Им до нас лететь тысячи лет. Десятки тысяч. Мы их не увидим. И наши внуки не увидят. — Он подумал. — Есть ещё такая штука — гамма-всплески. Это когда звезда при взрыве выстреливает узкий луч страшной энергии. Вот такой, если бы попал в нас, — было бы плохо. Но, во-первых, Бетельгейзе для этого слишком… как бы сказать… не та звезда. Гамма-всплески бывают от других звёзд, совсем особенных. А во-вторых, если бы и был, — луч бьёт вдоль оси вращения звезды. А её ось направлена не на нас. Мимо. Мы смотрели.

— Значит, нечего бояться?

— Нечего, — сказал папа.

Вера смотрела на него. Он смотрел на неё. И она видела — она всегда это видела, с самого детства, — что он сказал правду, но не всю. Что есть что-то ещё, что он не говорит. То ли потому, что сам не знает. То ли потому, что не хочет её пугать.

— Пап, а Соня спрашивает, бывают ли параллельные миры.

Он поднял брови.

— Соня — это которая с синими волосами?

— Ага.

— Хорошая девочка. Странненькая. — Он улыбнулся. — А почему она спрашивает?

— Не знаю. Ей сны снятся. Про какой-то другой мир. Где все счастливые.

— Ну… — Папа задумался, почесал небритую щёку. — Знаешь, в науке есть несколько идей про параллельные миры. Ни одна не доказана. Но некоторые очень серьёзные учёные к ним относятся серьёзно. Есть, например, такая идея — её придумал один американский физик в пятидесятых годах, его звали Хью Эверетт. Он был аспирантом. И он сказал: смотрите, в квантовой механике частица может быть в нескольких состояниях сразу, пока мы на неё не посмотрим. А когда смотрим — она выбирает одно. Почему одно? А может, не одно? Может, все варианты сбываются — только каждый в своей вселенной? Ты подбросила монетку — и мир раздвоился. В одном выпал орёл, в другом решка. И в каждом есть ты, и каждая ты думаешь, что она единственная.