Когда проснётся прошлое

Глава 1 " Когда мир дёрнулся»

Поезд мерно покачивался, убаюкивая однообразным перестуком колёс. За окном медленно проплывали осенние поля, изредка сменявшиеся небольшими перелесками, а стекло едва заметно подрагивало в раме. В купе было тепло, даже немного душно, и я уже почти задремала, прислонившись виском к прохладному окну, когда мой сосед в очередной раз полез под сиденье.

— Ну где же ты? — пробормотал он, едва не ударившись затылком о край полки.

Я прикрыла глаза и постаралась не вздыхать слишком громко. Всё дело было в крысе. Самой обыкновенной домашней крысе по кличке Чизкейк. Когда мальчишка впервые назвал её по имени, я даже переспросила, решив, что ослышалась. Но нет, именно так он и назвал своего питомца. Видимо, человеческая фантазия в вопросах выбора имён действительно не знала границ.

Чизкейк исчезла примерно десять минут назад, и с тех пор мой сосед успел трижды обыскать пространство под сиденьями, дважды вытряхнуть содержимое своей сумки и даже заглянуть за батарею отопления, куда крыса при всём желании вряд ли смогла бы протиснуться.

Мальчишка был невысоким, худощавым, с растрёпанными волосами и беспокойными глазами, которые непрерывно метались по купе. Он то опускался на колени, заглядывая в очередную щель, то вскакивал, словно вспомнив о каком-то совершенно очевидном месте, где ещё не успел поискать. Его движения становились всё более суетливыми, а лицо приобрело такое несчастное выражение, что даже моё первоначальное раздражение постепенно сменилось сочувствием.

— Может, она всё-таки под сиденьем? — спросил он с надеждой, которую я уже не могла разделить.

Я посмотрела на пространство под нижней полкой. Там не было ничего, кроме его дорожной сумки и одинокого фантика, прилипшего к ковровому покрытию.

— Может, — ответила я, хотя мы оба прекрасно знали, что он уже проверял там несколько раз.

Мальчишка снова опустился на колени, а я невольно подумала, что Чизкейк, должно быть, оказалась сообразительнее собственного хозяина. Если ей удалось выбраться из купе, сейчас она наверняка исследовала вагон, наслаждаясь неожиданно обретённой свободой. Возможно, даже нашла себе что-нибудь вкусное. Во всяком случае, крыса явно проводила это путешествие интереснее мальчишки, который, судя по всему, находился в одном шаге от настоящей истерики.

Я отложила книгу, которую всё равно не могла читать из-за бесконечной возни, и поднялась.

— Ладно, давай я поищу.

Он резко выпрямился и посмотрел на меня с таким облегчением, будто я только что пообещала не просто найти крысу, а лично вернуть её из другого измерения.

— Правда?

— Нет, просто решила размять ноги, — сказала я, но, заметив, как вытянулось его лицо, поспешила добавить: — Конечно, правда. Сиди здесь, вдруг она вернётся.

Мальчишка торопливо закивал, а затем принялся объяснять, как именно выглядит его пропавшая любимица, хотя за последние десять минут я успела узнать о ней, кажется, больше, чем о некоторых собственных знакомых.

— Она маленькая, серая, у неё ещё белое пятнышко вот тут, — он ткнул пальцем себе в грудь.

— Я помню, ты уже показывал фотографию.

Причём не одну, но напоминать об этом я не стала. Вместо этого вышла в коридор и осторожно прикрыла за собой дверь.

Здесь было заметно прохладнее. В воздухе смешались запахи крепкого чая, нагретого металла, старой обивки и чего-то сладкого, напоминающего ванильное печенье. Где-то неподалёку звякнул стакан в металлическом подстаканнике, послышался негромкий смех. Пол под ногами едва заметно вибрировал, а потёртая ковровая дорожка приглушала шаги, так что временами казалось, будто я не иду, а бесшумно скольжу вдоль ряда одинаковых дверей.

За окном разворачивался удивительно спокойный осенний пейзаж. Ещё недавно золотистые поля, теперь потемнели и приобрели рыжевато-бурый оттенок. В низинах лежал густой белёсый туман, цепляясь за редкие кусты и стволы деревьев, а кое-где поднимался настолько высоко, что поезд словно двигался над облаками. Вдали виднелись крыши нескольких деревенских домов, над одним из которых поднималась тонкая струйка дыма.

Я невольно задержалась у окна, наблюдая, как пейзаж постепенно растворяется за спиной поезда. Было в этой осенней тишине что-то успокаивающее и одновременно немного печальное, словно сама природа готовилась к долгому сну. Впрочем, долго любоваться видом мне не позволяла мысль о мальчишке, который наверняка уже в четвёртый раз заглядывал под сиденье. Пришлось оторваться от окна и продолжить поиски.

Дверь первого купе оказалась приоткрыта. На нижней полке спала пожилая женщина, укрывшись клетчатым пледом почти до подбородка. На столике перед ней стоял недопитый чай, рядом лежали очки и раскрытая книга, а из небольшой сумки выглядывал клубок шерсти со спицами. Женщина тихонько посапывала, и я решила, что будить её ради поисков беглой крысы будет не самой удачной идеей.

Во втором купе двое мальчишек играли в карты. Один сидел, поджав под себя ногу, другой развалился напротив, держа карты веером. Они о чём-то оживлённо спорили и даже не подняли голов, когда я заглянула внутрь.

— Крысу не видели? — спросила я.

— Чего? — рассеянно отозвался один из них, не отрываясь от игры.

— Крысу. Серую, небольшую. Сбежала из соседнего купе.

Он наконец посмотрел на меня, несколько секунд переваривая услышанное, после чего отрицательно покачал головой.

— Не-а, не видели.

Я поблагодарила их и двинулась дальше, оставив мальчишек выяснять, кто из них жульничает.

Третье купе оказалось пустым. На верхней полке лежал чей-то забытый шарф, а на столике покачивалась пластиковая бутылка, перекатываясь от одного края к другому при каждом движении поезда. Я заглянула под сиденья, убедилась, что там никого нет, и продолжила путь.

Чем ближе я подходила к концу вагона, тем тише становилось вокруг. Позади ещё слышались голоса, звон посуды и приглушённый смех, но постепенно все эти звуки растворялись в непрерывном гуле колёс. Здесь почти не встречались пассажиры, а одинаковые закрытые двери производили странное впечатление, словно я оказалась в другой части поезда, где время текло немного медленнее. Даже освещение казалось иным. Лампы под потолком отбрасывали на стены тусклый желтоватый свет, который слегка подрагивал вместе с вагоном. Я остановилась возле очередного окна и прислушалась, надеясь уловить хоть какой-нибудь звук, способный выдать местонахождение беглянки. Однако вокруг слышались лишь перестук колёс, лёгкое дребезжание стекла и далёкий металлический скрип.

Я уже начала сомневаться, стоило ли вообще продолжать поиски. В конце концов, крыса могла забраться куда угодно: под обшивку, за чей-нибудь багаж или даже в чужую сумку. Да и вряд ли она стала бы спокойно дожидаться, пока я обойду весь вагон.

Собираясь вернуться, я вдруг услышала тихий писк. Звук был настолько слабым, что поначалу я решила, будто мне показалось. Я замерла и прислушалась внимательнее, стараясь отделить его от привычного грохота колёс. Через несколько секунд писк повторился, на этот раз чуть отчётливее, и я поняла, что доносится он откуда-то впереди, за последней дверью.

Ну конечно. Где же ещё могла оказаться крыса по имени Чизкейк, если не в самом дальнем конце вагона?

Я подошла к купе и негромко постучала. Ответа не последовало, хотя мне показалось, что внутри кто-то шевельнулся. Подождав немного, я постучала ещё раз, но за дверью по-прежнему было тихо. Решив, что купе пустует, осторожно сдвинула дверь в сторону. И обнаружила, что ошиблась.

Внутри сидели трое парней, которые почти одновременно повернули головы в мою сторону. На мгновение повисла неловкая пауза, и я почувствовала себя человеком, случайно прервавшим какой-то важный разговор.

— Вообще-то сначала спрашивают разрешения, — произнёс светловолосый парень у окна.

Он сидел, откинувшись на спинку, и даже не попытался изменить позу. Только слегка приподнял подбородок, разглядывая меня с таким выражением, словно моё появление было личным оскорблением. В его голосе слышалась холодная уверенность человека, привыкшего, что окружающие должны считаться с его настроением.

Я нахмурилась. Можно подумать, я ворвалась сюда с оркестром.

— Вы крысу не видели?

Темноволосый парень, сидевший напротив, удивлённо моргнул и слегка подался вперёд.

— Какую крысу?

— Обыкновенную, домашнюю. У моего соседа сбежала, вот я и ищу.

Он несколько секунд смотрел на меня, словно пытался понять, шучу я или нет, после чего недоверчиво переспросил:

— Крысу? Кто вообще берёт крысу в поезд?

В его голосе прозвучало такое искреннее недоумение, будто речь шла о путешествии с живым крокодилом. Третий парень, до этого молчавший, тихо фыркнул, прикрыв рот ладонью, но достаточно громко, чтобы я услышала.

Я перевела на него взгляд, и тот поспешно отвернулся, хотя улыбка всё ещё оставалась на его лице.

Прекрасно. Собрание любителей остроумия.

— Послушайте, мальчишка потерял питомца и очень переживает, — сказала я, стараясь сохранить спокойствие.

— Я просто хотела узнать, не забегала ли она сюда.

— Надеюсь, она никогда не найдётся, — лениво произнёс светловолосый.

Я повернулась к нему, не сразу поверив, что он действительно это сказал. Парень по-прежнему сидел у окна, глядя на меня с холодным, почти скучающим выражением лица, словно только что пожелал кому-то не найти потерянную вещь, а не живое существо.

На секунду мне захотелось ответить чем-нибудь настолько же неприятным. Я даже открыла рот, уже представляя, как поставлю этого самодовольного идиота на место, но произнести ничего не успела.

Что-то изменилось.

Сначала я почувствовала странное движение воздуха, будто вокруг меня внезапно возникло невидимое течение. Оно тянуло куда-то в сторону, заставляя тело непроизвольно напрягаться, хотя сам поезд продолжал двигаться ровно. Ощущение напоминало резкое торможение, когда тебя по инерции бросает вперёд, только теперь привычная связь между движением и пространством словно перестала существовать. В ушах раздался сухой, неприятный щелчок, похожий на треск ломающейся кости. Я инстинктивно потянулась к дверной раме, надеясь удержать равновесие, но пальцы неожиданно наткнулись на пустоту. На мгновение мне показалось, что стены купе начали изгибаться, теряя привычные очертания. Лица парней расплылись, жёлтый свет потолочной лампы растянулся длинными полосами, а пространство вокруг словно сжималось внутрь самого себя. Я попыталась отступить, но не смогла понять, где теперь находится пол и в какую сторону нужно двигаться.

Затем на грудь обрушилась чудовищная тяжесть, будто меня придавило огромной бетонной плитой. Воздух мгновенно исчез из лёгких, и я судорожно попыталась вдохнуть, чувствуя, как паника стремительно вытесняет все остальные мысли.

Последнее, что я успела заметить, — искажённые лица троих парней, застывшие где-то по ту сторону этого невозможного движения.

А затем всё исчезло.

Первым, что я почувствовала, был холод — промозглый, проникающий под одежду и заставляющий тело непроизвольно дрожать. Щекой я прижималась к сырой земле, от которой пахло грязью, дымом и чем-то неприятно металлическим. Во рту ощущался горьковатый привкус, а каждый вдох давался с таким трудом, словно лёгкие наполнили водой.

Я попыталась открыть глаза, но поначалу увидела лишь серую, бесформенную пелену. Перед лицом темнела мокрая земля, в которую впивались мелкие камешки, а где-то совсем рядом раздавались крики. Они доносились с разных сторон, накладываясь друг на друга и превращаясь в неразборчивый, пугающий шум. Мужские голоса, женские, чей-то отчаянный вопль, внезапно оборвавшийся на самой высокой ноте. Сквозь всё это пробивался низкий, непрерывный гул, от которого мелко дрожала земля под моим телом. Он был настолько глубоким, что я ощущала его не столько ушами, сколько грудной клеткой, словно звук проходил прямо сквозь меня.

Я не понимала, где нахожусь и каким образом здесь оказалась. Последним отчётливым воспоминанием оставалось купе поезда, трое незнакомых парней и светловолосый нахал, которому я собиралась высказать всё, что думаю о его воспитании.

Теперь же под моей щекой была холодная грязь, вокруг кричали люди, а воздух казался настолько тяжёлым, что каждый вдох приходилось буквально вырывать из него. Я упёрлась ладонями в землю и попыталась приподняться, но руки тут же подломились. От резкого движения плечо пронзила боль, заставившая меня стиснуть зубы. Несколько секунд я лежала неподвижно, стараясь справиться с головокружением, после чего предприняла ещё одну попытку и кое-как поднялась на локтях.

И только тогда заметила кровь.

Она покрывала мои ладони тёмными липкими разводами, забивалась под ногти и смешивалась с грязью в складках кожи. На запястье тянулся неровный красный след, происхождение которого я не могла объяснить. Я медленно повернула руки, рассматривая их с растущим ужасом, и машинально попыталась вытереть одну ладонь о рукав, но лишь размазала кровь по ткани.

Откуда она взялась? Я ведь только что стояла в поезде, разговаривала с совершенно незнакомыми людьми и искала сбежавшую крысу. Ничего из этого не могло объяснить ни кровь на моих руках, ни крики вокруг, ни странный гул, от которого, казалось, вибрировали даже кости.

Я попыталась позвать на помощь, но горло болезненно сжалось. Вместо голоса вырвался лишь слабый, едва слышный хрип, и от этого стало ещё страшнее. Мне хотелось подняться, убежать, найти кого-нибудь, кто объяснил бы происходящее, однако собственное тело словно перестало мне подчиняться.

С трудом приподняв голову, я попыталась рассмотреть окружающее пространство. Сквозь серую мглу проступали смутные очертания каких-то тёмных сооружений или деревьев, но всё было настолько размытым, что определить расстояние до них не получалось. В воздухе клубился дым, временами скрывая даже то немногое, что удавалось разглядеть.

И тогда я заметила мужчину. Он стоял впереди, повернувшись ко мне спиной, чуть расставив ноги и подавшись корпусом вперёд, словно пытался устоять под напором невидимой силы. Его одежда была испачкана землёй, а плечи напряжены настолько, что даже издалека я могла различить, как натянулась ткань.

Обе руки мужчины были подняты перед собой, ладони раскрыты, пальцы широко расставлены. В них не было ни оружия, ни какого-либо предмета, который мог бы объяснить происходящее, и всё же я отчётливо понимала, что именно он сейчас что-то делает.

От его пальцев тянулись тонкие, едва заметные нити света. Поначалу я решила, что это обман зрения, вызванный головокружением, но стоило присмотреться, как стало ясно: нити действительно существовали. Они дрожали в воздухе, переплетались между собой, расходились в разные стороны и вновь натягивались, словно невидимая сила пыталась разорвать их. Свет был тусклым, красновато-золотистым, напоминающим последние угли в почти погасшем костре, однако внутри каждой нити пульсировало слабое сияние, придававшее им странное сходство с чем-то живым.

Мужчина что-то кричал, и по напряжению его спины, резким движениям плеч и судорожно сжатым пальцам я понимала, каких усилий ему это стоило. Его голос был хриплым, надорванным, но слова почти полностью заглушал низкий гул. Лишь отдельные обрывки прорывались сквозь шум, и мне казалось, что он пытается кого-то остановить или удержать нечто, рвущееся наружу.

В какой-то момент светящиеся нити натянулись ещё сильнее, заставив мужчину пошатнуться. Он с трудом удержался на ногах, резко распрямил пальцы, и по воздуху прокатилась волна тусклого сияния. На короткое мгновение она осветила клубящуюся впереди мглу, но я так и не успела разглядеть, что скрывалось за ней.

Гул усилился, превратившись в оглушительный рёв. Я инстинктивно пригнулась, прижавшись ближе к земле, и именно тогда мужчина повернулся. Он сделал это медленно, словно каждое движение требовало от него огромного усилия. Сначала слегка опустил голову, затем обернулся через плечо, и наши взгляды встретились.

Первое, на что я обратила внимания — глаза. У него они были тёмно-синие, почти чёрные в окружающем сумраке. Но когда тусклый свет коснулся его лица, в глубине радужки проступил насыщенный синий оттенок, напоминающий тяжёлое штормовое небо перед самым ливнем.

Я никогда прежде не видела таких глаз, однако больше всего меня поразил не их необычный цвет, а выражение, с которым мужчина смотрел на меня. В его взгляде не было ни удивления, ни растерянности, словно моё появление здесь было для него совершенно естественным. Он смотрел так, будто прекрасно знал, кто я, и одновременно боялся, что видит меня в последний раз. В этих глазах застыла такая глубокая, почти невыносимая боль, что мне захотелось отвернуться, хотя я почему-то не могла заставить себя это сделать.

На мгновение мне показалось, что он собирается что-то сказать. Его губы дрогнули, а выражение лица изменилось, словно он пытался справиться с чувством, которому не находилось слов. Вокруг по-прежнему раздавались крики, земля содрогалась от низкого гула, воздух был пропитан дымом, но всё это постепенно отступило на второй план. Я смотрела на незнакомца и никак не могла избавиться от странного ощущения, что между нами существует какая-то связь, о которой я ничего не знаю.

Кто он такой? Почему смотрит на меня так, словно мы знакомы? Что здесь произошло и каким образом я оказалась посреди этого кошмара?

Вопросы возникали один за другим, мешая сосредоточиться. Мне хотелось закричать, потребовать объяснений, заставить его сказать хоть что-нибудь, что помогло бы понять происходящее. Ещё сильнее хотелось проснуться и снова оказаться в поезде, где самой большой неприятностью была сбежавшая крыса с нелепым именем.

Но мужчина продолжал смотреть на меня, и постепенно к его боли примешалось ещё одно чувство, которое я не сразу сумела распознать.

Страх. Только почему-то мне показалось, что боялся он вовсе не за себя. Его взгляд на мгновение смягчился, и он едва заметно качнул головой. В этом простом движении было столько обречённости, что у меня болезненно сжалось сердце. Я не знала, кто он, не понимала, что происходит, но внезапно почувствовала, будто он прощается со мной. От этой мысли внутри всё оборвалось. Я попыталась позвать его, задать хотя бы один из бесчисленных вопросов, теснившихся в голове, однако вместо этого из моего сдавленного горла вырвалось единственное слово:

— Беги!

Настойчивая вибрация телефона возле уха вырвала Мелиссу из сна так резко, словно кто-то щёлкнул выключателем. Она распахнула глаза и несколько секунд неподвижно смотрела в потолок, пытаясь понять, где находится. Сердце колотилось слишком быстро, дыхание сбилось, а перед глазами ещё стояли обрывки увиденного: серый дым, окровавленные ладони, тонкие нити света и мужские глаза, полные такой боли, что даже теперь, проснувшись, она не могла отделаться от неприятного чувства.

Особенно отчётливо помнился его взгляд. Мелисса не знала этого человека,но во сне он смотрел на неё так, словно они были знакомы целую вечность.

— Это сон. Просто сон, — тихо произнесла она, стараясь придать голосу уверенность.

Слова прозвучали не слишком убедительно, поэтому Мелисса глубоко вдохнула и медленно выдохнула, сосредоточившись на привычных ощущениях. Она провела ладонью по простыне, чувствуя под пальцами прохладную гладкую ткань, затем повернула голову к прикроватной тумбочке. Электронные часы показывали два часа ночи, их ровные светящиеся цифры казались удивительно обыденными после всего, что только что происходило в её сознании.

Никакого дыма, никаких криков и непонятных вспышек света. Только полутёмная спальня, тихое дыхание спящего рядом Шона и слабый шум ночного города за окном.

Реальность. Здесь и сейчас.

Мелисса всегда считала себя человеком рациональным. Она привыкла искать объяснение всему, даже самым странным и на первый взгляд необъяснимым вещам. У любого события должна быть причина, у любого поступка — мотив, а за самой невероятной историей, если разобраться, обычно скрывалась вполне земная правда. Именно такой подход помогал ей в работе и не позволял терять голову там, где другие поддавались страху или эмоциям.

Сны, разумеется, тоже имели объяснение. Стресс, усталость, недостаток сна, бесконечные переработки — за последние месяцы всего этого накопилось достаточно, чтобы её воображение начало вытворять по ночам что угодно.

И всё же сегодняшний сон был странным даже по её меркам. Обычно кошмары рассыпались почти сразу после пробуждения, оставляя после себя лишь неприятное ощущение. Этот же продолжал удерживаться в памяти с пугающей отчётливостью. Она помнила холод сырой земли, тяжесть в груди и собственное бессилие, когда пыталась подняться. Помнила кровь на ладонях и отчаянные крики, раздававшиеся со всех сторон. Даже сейчас ей казалось, что стоит закрыть глаза, и она снова почувствует тот удушливый запах дыма.

Мелисса потёрла лицо ладонями, стараясь окончательно избавиться от остатков сна. Последние месяцы её жизнь действительно превратилась в бесконечную череду рабочих дней, плавно перетекавших в бессонные ночи. Формально всё оставалось как прежде: служебные графики, отчёты, протоколы допросов, совещания и привычная бумажная волокита. Но за этой внешней упорядоченностью скрывалась совсем другая жизнь, в которой она и Мэтью часами разбирали материалы расследований, возвращались к уже изученным уликам и спорили о деталях, которые никак не желали складываться в единую картину. Порой они засиживались настолько допоздна, что сотрудники утренней смены заставали их за теми же столами, среди пустых стаканчиков из-под кофе и разбросанных фотографий. Мэтью в такие моменты обычно утверждал, что им осталось совсем немного до разгадки, хотя Мелисса прекрасно знала: эту фразу он мог повторять неделями. Она уже почти смирилась с тем, что работа окончательно перебралась вместе с ней домой. Девушка думала о расследованиях за завтраком, прокручивала показания свидетелей по дороге в магазин и иногда ловила себя на том, что перестаёт слушать Шона посреди разговора, потому что в голове внезапно всплывала какая-нибудь упущенная деталь. Наверное, неудивительно, что даже во сне её преследовали кровь и чужие крики.

Она поправила одеяло, осторожно повернулась на бок и уже собиралась снова закрыть глаза, надеясь урвать хотя бы несколько часов сна, когда телефон на прикроватной тумбочке завибрировал повторно. Мелисса недовольно поморщилась и протянула руку к экрану. Яркий свет заставил её прищуриться, но стоило разглядеть имя звонившего, как раздражение сменилось усталым смирением.

Мэтью. Разумеется. Кто ещё мог позвонить посреди ночи?

Она бросила короткий взгляд на спящего Шона, убедилась, что тот не проснулся, и приняла вызов.

— Если ты опять звонишь, чтобы я забрала тебя из бара, даже не начинай, — пробормотала она, стараясь говорить потише. — Я уже предупреждала, что больше не собираюсь спасать тебя после твоих «последних бокалов».

Перед глазами невольно возникла знакомая картина: Мэтью с растрёпанными волосами и виноватой улыбкой сидит за стойкой, уверяя, что совершенно нормально себя чувствует, а бармен смотрит на неё с таким выражением, будто она приезжает за этим человеком каждую неделю. Впрочем, учитывая некоторые события последних месяцев, подобное впечатление было не совсем беспочвенным. На другом конце линии несколько секунд царила тишина, нарушаемая лишь слабым фоновым шумом.

— Вообще-то я трезв.

Мелисса приподняла бровь.

— Правда?

— Представь себе. Иногда со мной такое случается.

Она невольно улыбнулась и уже собиралась отпустить очередную колкость, но что-то в его интонации заставило её остановиться. Мэтью мог шутить в самых неподходящих обстоятельствах, мог ворчать, спорить и изображать полное безразличие, однако она слишком хорошо знала его, чтобы не заметить перемены. Сейчас его голос звучал непривычно ровно, без обычной насмешливости. Он словно намеренно сдерживал эмоции, тщательно подбирая каждое слово.

— Ладно, что случилось? Ты обычно не звонишь мне в два часа ночи просто поболтать.

— Убийство, — ответил Мэтью, и привычная лёгкость окончательно исчезла из его голоса.

Мелисса медленно села на кровати, откинув одеяло. За годы работы она привыкла к подобным звонкам, но каждый раз, услышав это слово, чувствовала знакомое напряжение.

— Где?

— Адрес сейчас скину. Я уже собираюсь выезжать.

— Что известно?

— Пока немного. На месте разберёмся.

Она взглянула на часы и устало провела ладонью по лицу. Похоже, поспать сегодня больше не удастся.

— Хорошо. Скоро буду.

Она положила телефон на тумбочку и пошла за одеждой, стараясь двигаться как можно тише. Однако едва успела встать с кровати, как за спиной раздался сонный, слегка хриплый голос: