Мастерская тихих чудес

Глава 3

Глава 3. Место за столом

Первым от книги отодвинулся Павел.

— Значит, ошибка, — сказал он с таким облегчением, что мне стало страшно за то, что придётся сказать дальше. — Взяли старую запись. Перепутали листы.

Я держала палец под тёткиной фамилией.

В детстве я любила смотреть, как она подписывает квитанции. Сначала тесные буквы, потом длинный росчерк, который неизменно цеплял нижнюю строчку. Тётка каждый раз сердилась на бланки: мало места оставили.

Здесь места хватало. Росчерк всё равно уходил вниз.

— Может быть, — сказала я. — Нужно проверить.

Рейн придвинул лампу. Я ждала расспросов о похоронах, о завещании, о том, видела ли я тётку мёртвой. Вместо этого он подложил под мокрый переплёт сухую тряпку.

— Оттиск регистрационный. Такие заверяют внесённую запись, а не личность свидетеля. Подпись могли перенести.

— С чего?

— С другого документа. Я не знаю, как именно.

Я убрала руку с бумаги. На подушечке пальца осталась серая краска.

— Шесть дней, а всё ещё пачкается.

Павел наклонился вперёд.

— Я думал, от дождя.

Я достала из ящика промокательную бумагу и коснулась ею края печати. На белом появился серый полукруг. Чернила подписи рядом не расплылись.

— Закрепитель отдельно от чернил, — сказала я. — Так делают на ремонтных бирках, когда разрешение ещё можно отозвать. Но у вас в книге может быть иначе.

— Можно посмотреть оборот? — спросил Рейн у Павла.

Тот кивнул.

На следующей странице печатными буквами перечислялись правила домового учёта. Рейн читал медленно, ведя ногтем вдоль строк. Под нижней записью он остановился.

— «До завершения описи личных привязок отметка считается предварительной».

Я посмотрела на полку под верстаком.

Чайник лежал там в сером мешке. Память сохранить. Не выбрасывать. До завтра.

— Значит, опись не завершена?

— Возможно. Или печать неисправна. По одному оттиску не установить.

Павел поднялся.

— Я хочу домой.

Мы оба замолчали.

Часовщик потянул книгу к себе, но не закрыл. Его взгляд метался между именем жены и собственной подписью.

— Там человек записан, — сказал он. — Я понимаю. Но вы говорите так, будто я должен сейчас что-то почувствовать. А я только хочу, чтобы вы перестали смотреть на меня.

Рейн отвернулся первым.

Я отдала Павлу книгу.

— Можно мы вас проводим? Посмотрим, что ещё осталось. Вам не придётся ничего вспоминать специально.

Он подумал.

— Вещи не заберёте?

Вопрос был обращён к инспектору.

— Без вашего разрешения — нет, — ответил Рейн.

Павел застегнул пальто не на ту пуговицу. Я заметила, но поправлять не стала.

* * *

Дождь ослабел, оставив над улицей мелкую водяную пыль. Возле лавок тянулись светлые прямоугольники окон. В одном женщина выбирала ленты, в другом мальчик протирал стекло вокруг нарисованного кренделя. Тележки службы очистки не было видно.

Я заперла мастерскую и дважды проверила ключ. Чайник остался без нагрева, под глушащей тканью. Унести его значило пронести по улице вещь, на которую уже приходили сборщики.

Павел шёл впереди, прижимая домовую книгу под пальто.

— Вы знали тётку? — спросила я Рейна.

— По работе.

— Этого мало.

— Она возвращала мне акты с исправлениями. Иногда через владельцев вещей. Один раз приложила сломанный клапан и попросила показать, в каком месте он представляет угрозу населению.

— И вы показали?

— Передал в технический отдел. Они отменили предписание.

Он придержал меня за рукав перед глубокой лужей и сразу отпустил. Я обошла воду.

— Когда вы видели её в последний раз?

— В конце лета, до болезни. Зашёл продлить разрешение. Она не дала мне положить портфель на стол: там сохла детская грелка.

Я помнила ту грелку. Не саму вещь, а письмо: тётка жаловалась, что заказчик трёх лет от роду потребовал, чтобы она мурлыкала, и теперь вся мастерская будто полна кошек.

На письмо я ответила через две недели. Написала, что у нас много работы.

— Вера.

Я подняла глаза. Рейн впервые назвал меня по имени.

— Подпись пока доказывает только то, что кто-то воспользовался её именем.

— Я поняла.

— Вы так сильно сжали ключ, что порежете ладонь.

Я разжала пальцы. Зубцы оставили четыре белые вмятины.

Павел остановился перед узким домом, зажатым между булочной и конторой перевозчика. Над дверью висели часы без стрелок. Под ними — вывеска: «Починка. Завод. Настройка боя».

— Стрелки красят, — сказал Павел, заметив мой взгляд. — Соседский мальчик. Третий день.

Он отпер дверь, вошёл и потянулся к стене справа.

Снял с крючка одну пару домашних туфель.

Потом вторую.

Несколько секунд держал их обе, не понимая, зачем.

— Гостевые, — сказал наконец.

У второй пары были узкие носки. Левый бок одного туфля заштопали тёмной ниткой.

Рейн снял шляпу и долго стряхивал с неё воду, хотя стряхивать было почти нечего.

* * *

Внизу находилась лавка. На стенах висело столько часов, что я невольно замедлила шаг: казалось, между их ударами нужно как-то протиснуться. Одни отсчитывали секунды, другие шуршали, третьи молчали, разинув пустые корпуса.

На лестнице пахло варёной крупой.

Павел поднялся первым и открыл кухню.

Я узнала стол сразу.

Клеёнка была другой, зелёной вместо выцветшей жёлтой из воспоминания, но на ближнем краю остался полукруглый след от горячей кастрюли. Слева — шкаф. Вверху ящик для ножей. Справа окно, под которым сушились пучки трав.

У меня подогнулись колени.

Я остановилась у дверного косяка, пока не прошло.

— Опять? — тихо спросил Рейн.

— Нет. Просто узнаю.

На столе стояли две тарелки с остывшей кашей. В одну Павел воткнул ложку. На второй каша лежала нетронутой, ровно разложенная по краям, чтобы быстрее остыла.

Он посмотрел на неё и нахмурился.

— Днём отвлёкся.

Ни я, ни Рейн не спросили, почему тарелок две.

— Можно открыть шкаф? — сказала я.

Павел пожал плечами.

Там были чашки. Белая с толстой ручкой, две стеклянные, праздничная с золотой полосой. Синей не было.

— Разбил, наверное, — сказал Павел. — Я часто бью.

Я вспомнила, как уверенно он держал половинку крошечных часов. На верхней полке стояла сахарница из тончайшего стекла. Её крышка, с острым лепестком вместо ручки, прожила здесь явно дольше меня.

— Вещи выбрасывали за последнюю неделю?

— Тряпьё. Бумаги. Не помню.

— Кто-нибудь помогал?

Он снял шапку, которую так и не снял внизу, и положил на стол.

— Дворник принёс бланк. Сказал, если ненужное есть, город вывезет бесплатно. Я обрадовался. В подсобке не повернуться.

— Когда?

— На той неделе.

Рейн открыл было рот, но я чуть качнула головой. Павел и без точной даты начал тяжело дышать.

— Давайте сначала поедим, — сказала я.

Часовщик посмотрел на меня так, словно я предложила танцевать.

— У вас с утра был только чай. У меня тоже.

Это было не совсем правдой: утром я съела корку хлеба. Но хвастаться не стоило.

Я показала на кастрюлю у плиты.

— Можно подогреть?

Павел кивнул и сел.

Рейн подошёл к плите. На чугунной поверхности лежал нагревной камень, обмотанный проволокой. Инспектор потянулся к нему здоровой рукой.

— Не трогайте проволоку, — сказала я.

Он замер.

— Ещё одна пломба?

— Ещё один человек, который решил, что умеет чинить печку.

Павел слабо возмутился:

— Я умею.

— Часы. Зачем вы скрутили выводы вместе?

— Чтобы не болтались.

Я взяла со стола нож, посмотрела на лезвие и положила обратно. Из кармана пальто достала свой складной инструмент. С тех пор как поверенный бывшего мужа занялся описью, я носила его с собой.

Проволока снялась легко. Под ней обнаружилась лопнувшая керамическая втулка. Я вырезала временную прокладку из пробки, оставленной рядом с маслёнкой, и разнесла контакты.

Камень потеплел.

— Завтра купите втулку. Так можно пользоваться один вечер, и не оставляйте без присмотра.

— Сколько с меня?

— Каша.

Павел посмотрел в кастрюлю.

— Она несолёная.

— Значит, каша и соль.

Пока я размешивала крупу, Рейн вымыл три ложки. Одну долго держал под струёй, пытаясь не намочить бинт. Я молча забрала её, а ему дала хлеб.

Он нарезал четыре ломтя.

Увидел. Убрал нож.

Лишний ломоть остался на доске.

Мы ели без разговоров. Каша была густой и пригоревшей у дна, зато горячей. Павел постепенно перестал теребить край скатерти. За стеной часы пробили восемь раз. Следом другие — семь, потом девять.

— Эти на проверке, — пояснил он. — Не обращайте внимания.

Я потянулась за хлебом и автоматически сдвинула сахарницу к его правой руке.

Рейн заметил.

Я замерла.

— Простите.

Павел опустил глаза на сахарницу. Затем передвинул её обратно в середину стола.

— Не делайте так, — сказал он.

Не сердито. Просительно.

Я положила обе руки на колени.

— Хорошо.

Теперь я понимала чуть больше, чем час назад. Воспоминание не принадлежало мне, но тело уже пыталось пользоваться им, будто выученным движением. Я не стала говорить об этом вслух при Павле.

Рейн отодвинул свою тарелку.

— Мы можем уйти. Вернуться утром.

Часовщик долго молчал.

Потом встал и открыл дверь в соседнюю комнату.

— Там комод. Посмотрите. Я не хочу один.

* * *

Нижние ящики были пусты. В верхнем лежали носовые платки, коробка с пуговицами и лента неизвестного назначения. На стене над кроватью виднелся светлый овал. Соседняя фотография висела чуть криво, как будто вторую сняли в спешке и задели первую.

Я не стала спрашивать о снимке.

Павел сам открыл платяной шкаф.

Справа висели его костюмы. Слева — пустые плечики. На дне стоял один женский сапог.

— Второй был в починке, — сказал Рейн.

Павел резко обернулся.

— Вы откуда всё знаете?

Рейн опустил глаза на сапог.

— Мы встречались здесь по воскресеньям. Анна просила занести его по дороге, потому что мастерская рядом с моим управлением.

— Вы говорите так уверенно.

— Я её брат.

— Знаю. Вы сказали. Но если я соглашусь с вами…

Павел не закончил. Взялся за дверцу шкафа, будто собирался закрыться внутри.

Я отступила от комода.

— Вам не нужно соглашаться. Можно просто помочь разобраться с вещами.

Он кивнул, не глядя на меня.

Мы вернулись в кухню. Я попросила показать место, где стоял чайник. На полке возле плиты остался чистый круг среди пыли. Рядом лежали щипцы для сахара и маленький кухонный будильник.

Павел потянулся убрать его, но я остановила руку.

— Можно посмотреть?

— Он не волшебный. Обычный пружинный.

— Тем лучше.

Будильник был тяжёлый, в латунном корпусе, с широкими ножками. Стрелки показывали без двадцати одиннадцать. Заводной ключ свободно прокрутился под пальцами.

— Пружина лопнула, — сказал Павел. — Всё собираюсь заменить.

На задней крышке вокруг одного винта блестел свежий след отвёртки. У остальных винтов потемневшая латунь оставалась нетронутой.

— А зачем недавно открывали?

— Не открывал.

Я повернула корпус к свету.

Рейн придвинул лампу.

— Ваш инструмент оставил бы такую царапину?

Павел взял будильник и впервые за весь вечер посмотрел на предмет без растерянности.

— Нет. Слишком широкий шлиц. Здесь нужна часовая отвёртка. А это…

Он оглянулся на плиту.

Я достала из ящика тот самый хлебный нож, которым чуть не попыталась поддеть проволоку. На кончике лезвия была выщерблина, заполненная жёлтой металлической крошкой.

Павел поставил будильник на стол.

— Дайте мне.

Он спустился в лавку и вернулся с деревянным лотком. На нём лежали инструменты, каждый в своей выемке. Я почти с завистью посмотрела на этот порядок.

Павел сел, подложил под локоть сложенное полотенце.

Сам.

Я отвернулась к окну, пока он устраивался.

— Корпус чуть перекошен, — сообщил он. — Крышку закрыли не по направляющей.

Винт вышел. Потом второй. Латунный круг лёг на полотенце.

Между механизмом и стенкой была зажата бумажная полоска, сложенная вчетверо.

Павел не трогал её несколько секунд.

— Это не моё.

— Развернёте? — спросила я.

Он взял бумагу пинцетом, положил на стол и расправил чистой кисточкой. Руки у него больше не дрожали.

На полоске было всего несколько строк.

«Паша, не подписывай повторную опись. Если уже подписал — не отдавай чайник. Они говорят, что он опасен. Мне нужно, чтобы хоть что-то осталось дома».

Ни даты, ни подписи.

Ни обещания вернуться.

Павел перечитал записку, потом ещё раз. Ноготь большого пальца поскрёб край стола.

— Она знала?

Рейн стоял неподвижно.

— Похоже.

— И спрятала. От меня?

— Возможно, от тех, кто забирал вещи, — сказала я. — В обычном механизме нет хозяйской нити. Их щуп ничего бы здесь не нашёл.

Павел поднял на меня глаза.

— Но я тоже не нашёл.

Ответить было нечего. Записка могла пролежать в будильнике годами. Анна либо не успела объяснить мужу, где искать, либо надеялась, что он откроет корпус раньше.

— Он остановился, когда бумага попала под колесо, — сказал Павел. — Пружина целая.

Он едва заметно повернул колёсико пинцетом. Механизм щёлкнул и затикал.

Павел вздрогнул.

— Я слышал, как он остановился.

Никто не заговорил.

— Был внизу. Наверху что-то упало. Я крикнул…

Он прижал ладонь к виску.

— Не помню, что крикнул.

Рейн шагнул было к нему и остановился.

— Не надо торопиться.

Павел сжал глаза, мотнул головой.

— Всё. Больше ничего.

Он смотрел на записку. У него покраснели веки, но он не плакал.

— Я не помню её, — сказал он. — А почерк знаю.

Часы на стене щёлкали вразнобой. Маленький будильник на столе торопливо догонял их.

Я посмотрела на обратную сторону бумажной полоски.

Там были печатные буквы и половина номера. Анна писала на обрезке служебного бланка.

— Можно перевернуть?

Павел отпустил край.

«Хранилище временного содержания. Возврат…»

Остаток слова уходил за обрез. Ниже читалось: «Ячейка 48. Основание допуска…»

Рейн склонился над столом.

— Это бланк вещевого хранилища. Западный двор управления. Туда поступают изъятые предметы до очистки.

— Там могут быть её вещи?

— Могут. Номер ячейки сам по себе ничего не гарантирует. Бланк мог остаться у неё по работе.

Я повернула полоску обратно. «Мне нужно, чтобы хоть что-то осталось дома».

— Но посмотреть нужно.

Он кивнул.

Павел накрыл записку ладонью.

— Я тоже пойду.

— В хранилище сейчас закрыто, — ответил Рейн. — Дежурный принимает только служебные сдачи. Утром я смогу запросить опись.

— Утром к моей мастерской придут с другим прибором, — напомнила я.

— Помню.

Павел отодвинул будильник и снял с гвоздя возле окна сложенный бланк.

— А это считается служебной сдачей?

Рейн взял бумагу.

Я заглянула через его плечо.

«Повторный обход. Подготовить к выдаче оставшиеся предметы с нарушенной привязкой. При невозможности присутствовать допускается личная доставка».

Внизу стояла завтрашняя дата. Время — с семи до девяти утра.

— Дворник оставил сегодня, — сказал Павел. — Я хотел сказать, что чайник в ремонте.

Рейн прочёл уведомление до конца.

— Ячейка сорок восемь, — произнёс он.

Тот же номер, что на обрезке.

У меня по спине прошёл холод. Теперь это была не случайная бумага из архива. Кто-то всё ещё ждал, пока в этой квартире не останется ни одной вещи Анны.

— Мы можем доставить предмет сами, — сказала я.

Рейн поднял голову.

— Чайник вы туда не понесёте.

— Не чайник.

Я посмотрела на дверной проём. За ним, на нижней площадке, стояли две пары домашних туфель.

— Обычную вещь, которую не забрали. Посмотрим, примут ли её по этому номеру. Заодно узнаем, кто распорядился о повторном обходе.

— Если она без привязки, её не внесут в опись, — сказал Рейн.

— Значит, откажут. Мы ничего не потеряем.

Павел встал из-за стола.

— Сапог.

Мы посмотрели на него.

— Туфли пусть останутся. Вдруг…

Он не закончил и ушёл в спальню.

Я отвернулась, чтобы дать ему время.

На столе лежала домовая книга. Серая печать слегка блестела под лампой. Я достала из кармана сложенную промокательную бумагу: оттиск на ней уже высох, но цвет остался таким же густым.

Рядом с тёткиной подписью теперь виднелось то, что раньше закрывала краска. Маленький прямоугольник с номером.

— Марк.

Он подошёл.

— Здесь не просто фамилия свидетеля. Посмотрите.

Рейн наклонил лампу.

Внутри прямоугольника стояли буквы «РМ» и четыре цифры.

Я знала этот номер. Утром переписывала его из тёткиного разрешения в заявление о наследовании мастерской.

— Регистрационная метка мастера, — сказал Рейн.

— Та, которую нужно закрыть после смерти?

— Да.

Он взял домовую книгу, приблизил к свету.