Печать света

Я поймала на себе взгляд одного из чужаков. Я не видела его лица, не видела глаз, но точно знала: он смотрит. Холодно, оценивающе. Сердце на миг замерло, а потом забилось так громко, что перекрыло городской гул. Я резко моргнула — и чужаки уже растворились в толпе, будто их и не было. Но липкое чувство, уже накрывавшее меня ночью, никуда не делось: казалось, за мной по-прежнему кто-то следит.

— Ты… ты ничего не заметила? — тихо спросила я у сестры, оглядываясь по сторонам.

Мейра пожала плечами:

— Что? Вон того торговца с дырявой корзиной? Или ту девицу в красном платке? Тут столько народу, что глаза разбегаются.

— Нет. Там были трое, — я указала рукой в направлении, где только что исчезли чужаки. — В чёрных плащах. Они… они смотрели на меня.

Мейра покосилась на меня, затем в ту сторону, куда я показывала, оглянулась по сторонам, но, судя по её выражению лица, не увидела ничего необычного.

— Наверное, гости ярмарки из какого-нибудь другого королевства. Судя по чёрным плащам, скорее всего, из Криомарна — это у них любят тяжёлые тёмные ткани, чтобы ветер не продувал. Не бери в голову, — она потянула меня за руку. — Пойдём уже, а то не успеем.

Я ещё раз оглянулась, но улица была обычной: люди, повозки. Только камень в кармане по-прежнему холодил кожу. Я глубоко вдохнула, спрятала руку в складках юбки и пошла за сестрой.

Лавка картографа пряталась в полутемном переулке, и даже днём в ней царил сумрак, разбавленный лишь тонкими полосками света, пробивающимися сквозь щели ставен. Пахло старой бумагой, чернилами и вековой пылью. Полки ломились от рулонов карт, свитков и потрепанных атласов; на стенах висели схемы морских течений и зарисовки далёких берегов. За массивным столом сидел сам картограф — сухой, внимательный старик с седыми висками и выцветшими голубыми глазами, в которых таилась тихая мудрость.

Он поднял взгляд, едва мы переступили порог, и тепло улыбнулся:

— А, Лира! Снова ко мне? И Мейру привела! Добро пожаловать. Что привело вас сегодня?

— У вас всегда так интересно, — тихо сказала я, вдыхая этот особенный запах лавки. — Есть ли что-нибудь новое? Что-нибудь… особенное?

Старик чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, потом медленно кивнул:

— Есть. Достал тут одну необычную карту. Я её ещё никому не показывал. Её нарисовал кочующий художник: он долго странствовал по всем королевствам, жил в каждом, отмечал не только дороги и реки, но и характер людей, традиции. Он изобразил каждое королевство так, чтобы отражалась его суть. Не просто карта — а произведение искусства.

Он осторожно развернул большой рулон на столе, и я замерла, не решаясь даже дышать. Карта была не такой, как обычные: на ней земли не просто были очерчены линиями, а словно жили своей жизнью.

— Фарендал, — тихо проговорил картограф, проведя пальцем по линии побережья. — Древнее название, обозначающее «береговая стража». Это имя звучит как клятва, которую повторяют из поколения в поколение.

Фарендал на карте выглядел как береговая линия, изрезанная бухтами и сторожевыми башнями, где день и ночь тренировали стражей Стены. Строгий, собранный, готовый встретить любой шторм.

— А вот Вельтерра, — продолжил картограф, чуть отводя палец на восток. — Название хранит в себе корни, намекающие на «землю» и «простор». Здесь ценят свободу и кочевую честь: для них простор — не пустота, а обещание пути. Это королевство — лучший поставщик бархата и шёлка.

Вельтерра раскинулась широкими степями, где среди травы темнели древние курганы, а по краю шли лёгкие завитки, будто ветер играл с горизонтом, рисуя невидимые узоры.

— Хейлорн, — его голос стал тише, будто он не хотел спугнуть лесную тишину. — Лесистое королевство, в самом имени которого слышится отголосок старых обрядов. Здесь не строят высоких стен — вместо них границы отмечают каменными кругами и тропами, известными только местным.

Хейлорн прятался в густой зелени, и границы его были отмечены не прямыми линиями, а тонкими извилистыми тропами, теряющимися в лесу. Повсюду стояли каменные круги.

— Криомарн, — картограф провёл пальцем по северным краям. — Холодное, суровое королевство на северных утёсах. Лёд, штормы, пронизывающий ветер. Люди там стойкие и немногословные.

Криомарн хмурился ледяными утёсами, изрезанными штормовыми ветрами, а вдоль сурового побережья теснились маяки-крепости, будто застывшие стражи среди вечного холода и бурь. Их башни смотрели в море, как будто ждали чего-то.

— Фельдрисс, — он чуть улыбнулся. — Степное королевство всадников и караванов. Города здесь вырастают вокруг колодцев и рынков — там, где пересекаются пути. Каждый колодец — это не просто вода.

Фельдрисс раскинулся бескрайними степями, где цепочка колодцев и рынков отмечала пути караванов. Даже линии дорог напоминали следы копыт, убегающие к горизонту.

— Дракенмор, — голос картографа стал твёрже, словно он ощущал под пальцами тяжесть камня. — Скалистое, горное королевство. Шахты уходят глубоко в недра, а на вершинах стоят сторожевые башни, будто вросшие в небо.

Дракенмор вздымался суровыми скалами, изрезанными тёмными линиями шахт, уходящих вглубь гор. На острых вершинах, будто вросших в небо, теснились мрачные башни.

— Венторис, — он провёл ладонью над равнинами. — Королевство ветров. Тут не строят тяжёлых стен — зачем, если ветер всё равно найдёт щель? Вместо этого ставят парусные мельницы: их крылья крутятся день и ночь. А мосты здесь делают лёгкими — из дерева и верёвок, на высоких опорах, чтобы ветер свободно гулял под ними. Говорят, в особенно ветреные дни эти мосты чуть покачиваются, и люди не боятся — они смеются и говорят, что так земля танцует вместе с ветром.

Венторис раскинулся открытыми равнинами. Парусные мельницы стояли рядами, как стражи, повернувшиеся лицом к ветру. Лёгкие мосты тянулись над оврагами и ручьями — тонкие, изящные.

— Торнвейл, — картограф слегка нахмурился. — Холмистая страна с густыми лесами и скрытыми долинами. Тут много старых дорог и легенд о духах перекрёстков — говорят, они охраняют границы между тем, что видно, и тем, что остаётся за поворотом.

Торнвейл прятался в зелени, его дороги вились, как забытые тропы, уводя туда, где редко ступает нога чужака. По краям темнели силуэты духов перекрёстков, будто нарисованные самой тенью.

— Эривелла, — в его голосе появилась мягкая, тёплая интонация. — Здесь в каждом поселении есть свой священный источник, отовсюду слышится тихий плеск воды и звон маленьких колоколов. Это страна садов и мельниц, страна, которая кормит многие земли. Главный поставщик круп и муки.

Эривелла струилась реками и садами, каждый источник на ней был обведён тонкой золотой линией, будто светился изнутри. Зелёные поля чередовались с аккуратными рощицами, а вдоль берегов стояли водяные мельницы.

— И наконец, Лирмория, — картограф улыбнулся. — Самое тёплое королевство, где лето будто не хочет уходить, задерживаясь в каждом уголке. Даже в названии слышится лёгкость и музыкальность. Отсюда нам поставляют самые сочные и сладкие фрукты.

Лирмория лежала у моря, террасы и виноградники сбегали к воде, а оливковые рощи пестрели золотисто-зелёными оттенками. Извилистые тропы вились между холмами. Даже само название на карте было выведено так легко, будто его писал ветер — плавными, летящими буквами.

Я слушала, не отрывая взгляда от карты. Когда старик закончил свой рассказ, я осторожно провела пальцем по линиям дорог, прокладывая свой собственный путь, и тихо прошептала:

— Я так хочу побывать в каждом, увидеть всё вживую.

Картограф чуть улыбнулся с пониманием:

— Многие хотят, но немногие на это решаются.

Я на секунду задержала дыхание, потом призналась:

— Она, наверное, очень дорогая… Я не смогу её купить.

Старик спокойно покачал головой:

— Пока я её не продам, ты можешь приходить сюда в любое время и рассматривать её. Хоть каждый день. Пусть она будет твоим окном в мир.

Я подняла на него глаза, и в груди что-то дрогнуло — благодарность и надежда, слившиеся в одно светлое чувство.

— Спасибо, — прошептала я. — Это… это очень много для меня значит.

Мейра, которая до этого с любопытством разглядывала свитки на полке, подошла ближе и легонько подтолкнула меня:

— Ну, хватит вздыхать над картой. Пойдём уже на берег, а то скоро закат. Мы отцу обещали долго не задерживаться.

Я в последний раз скользнула взглядом по разноцветным землям, по тонким линиям дорог и рек, будто запоминая каждую деталь. Улыбаясь, я кивнула картографу на прощание и вышла из лавки вслед за Мейрой.

Ветер на берегу трепал волосы, забирался под ворот, тянул за ткань одежд, и я то и дело поднимала руки, чтобы убрать пряди волос с лица. Рядом звонко смеялась Мейра, бережно прижимая к себе корзину, в которой лежала её новая ткань.

— Представляешь, я уже вижу вывеску: «Пекарня Мейры», — тараторила она, чуть подпрыгивая на ходу. — Не такая большая, как у отца, но зато своя. Утром я буду печь хлеб на закваске, днём — булочки с корицей и медовой глазурью, а к вечеру — что-нибудь особенное, вроде пирога с яблоками и тимьяном. И обязательно поставлю у двери большие горшки с цветами, чтобы пахло не только тестом, но и летом.

— А вдруг ты так и не найдёшь свой настоящий рецепт? — Я покосилась на сестру, проверяя, не слишком ли глубоко копнула. — Не тот, что у отца, и не тот, что в книжке, а именно твой. И придётся всё время пробовать наугад, ошибаться, начинать заново… Идти по этой дороге и надеяться, что она куда-то приведёт, а не просто уведёт в пустоту.

— Тогда я буду просто печь. Для тебя и для родителей. Для всех, кто заглянет просто погреться. Главное, чтобы это было моё. Понимаешь? Не «ещё одна пекарня», а именно моё место.

— Понимаю, — тихо сказала я. — Ты умеешь делать мир по-настоящему уютным.

Мейра вдруг остановилась, прищурилась, будто разглядывала во мне что-то новое.

— А ты? Ты всё время смотришь на горизонт. Расскажи, что ты видишь там?

Я на секунду замялась: боялась, что моя мечта прозвучит нелепо рядом с такой простой и настоящей мечтой Мейры. Но потом выдохнула и позволила себе говорить.

— Я вижу себя где-нибудь на границе королевств. Не в столице, не в большом городе, а там, где дороги расходятся и каждый выбирает себе новый путь. У походного костра, в плаще, пахнущем дымом, и с картой, которую я сама начерчу. Хочу знать, какие в мире текут реки, куда ведут неизведанные тропы, на каких незнакомых языках говорят люди. Хочу видеть, как меняется небо от одного края мира до другого.

Мейра внимательно слушала, чуть склонив голову, и улыбалась, будто запоминала каждое слово.

— Звучит… страшно, — призналась она наконец. — Но красиво.

И мы снова пошли, теперь медленнее, и какое-то время просто шагали рядом, пока я не решила признаться:

— Иногда мне кажется, что мир чуть-чуть не такой, каким его видят другие. Будто за обычной картиной есть ещё один слой. Он смотрит, наблюдает, при этом тщательно скрывается, но я его чувствую. Особенно сегодня.

— Знаешь, — спокойно сказала Мейра, — отец тоже иногда говорит, что чувствует погоду раньше, чем небо потемнеет. Люди смеются, а потом начинается ливень, и все бегут прятаться. Может, у тебя так же. Не то чтобы ты видишь что-то особенное… просто замечаешь чуть больше других.

Я покосилась на неё:

— Ты не думаешь, что я выдумываю?

Сестра фыркнула, но без злости — скорее как на младшую сестру, которая опять лезет туда, куда взрослые велели не ходить:

— Думаю, ты иногда слишком много думаешь. Но не думаю, что ты выдумываешь. Если тебе неспокойно — это не выдумка.

Она помолчала, потом добавила уже мягче:

— Если вдруг этот «слой» станет слишком докучать — скажи. Я не обещаю, что пойму про всё, но я точно могу побыть рядом. И если надо — громко сказать «хватит», чтобы всё это отступило.

Я выдохнула, уголок рта сам собой дёрнулся в улыбке:

— То есть ты будешь стоять и кричать на невидимый слой?

Мейра закатила глаза, но тоже улыбнулась:

— Хоть на весь мир, если понадобится. Но лучше просто налью тебе чаю и дам булку. Это у меня получается лучше.

Я рассмеялась, свободно, как будто с плеч свалился тяжёлый мешок.

Когда мы подошли к тому месту, где река, разгоняясь, срывалась в море небольшим водопадом, шум воды накрыл все остальные звуки. Здесь город заканчивался и начинался настоящий, дикий край — с ветром, солью и криками чаек. Я остановилась, вглядываясь в линию горизонта, где небо и море сливались в одну бесконечность.

— Как красиво, — прошептала Мейра, и я кивнула ей в ответ.

Чуть дальше, за россыпью гладких камней, нашлось идеальное место: ровный участок земли, прикрытый от ветра невысокой скалой, с видом, как река падала в море. Мейра тут же принялась расстилать плед, деловито отряхивая его от невидимых песчинок, а я достала припасы: ломти белого хлеба, сыр, яблоки и небольшой глиняный кувшин с травяным настоем.

Мы ели не спеша, без суеты, даже разговоры стали тише. Потом я легла на плед, подложив руку под голову, и закрыла глаза. Я вдыхала запах соли, ветра, нагретой травы и чувствовала, как напряжение дня медленно стекает с плеч, растворяется в шуме воды и в тёплом воздухе.

Закат пришёл без спешки. Сначала небо стало золотистым, потом в него вплелись полосы пурпурного и алого, и, наконец, всё окрасилось в мягкий, глубокий оттенок. Море отражало это сияние, и казалось, что оно не просто вода, а жидкое золото.

Я не открывала глаз долго, позволяя себе просто быть в этом моменте. Сейчас, в эту минуту, не хотелось думать о том, что будет дальше.

Мейра села рядом, подтянув колени к груди, и смотрела на закат, будто пыталась удержать его взглядом.

— Знаешь, — сказала она тихо, — иногда самое важное — это вот так сидеть и смотреть, как день уходит. И знать, что ты не одна.

Я открыла глаза, улыбнулась и придвинулась ближе.

— Спасибо, — прошептала я, не уточняя, за что именно: за пикник, за ярмарку, за то, что Мейра поняла меня, или за то, что просто была рядом.

Солнце опустилось ниже, и последние лучи скользнули по воде, рассыпавшись на тысячи золотых искр. Ветер стал прохладнее, но все ещё не тревожил, а ласкал, обещая, что ночь будет тихой.

Я закрыла глаза ещё раз, чтобы запомнить день таким: красивым, живым и на мгновение — совершенно спокойным.

Мы вернулись домой уставшие, но довольные. День вытянул из нас все силы, зато наполнил чем-то тёплым, что тихо шевелилось внутри, когда ноги уже едва несли. Мы молча кивнули друг другу, понимая всё без слов, и разошлись по своим комнатам.

Я закрыла за собой дверь. В комнате царила такая привычная, такая родная атмосфера, что на мгновение всё, что случилось за день, показалось просто игрой ветра и теней. Я зажгла свечу — огонёк вспыхнул ровно, так уютно и привычно. Потом подошла к зеркалу, чтобы расчесать волосы, спутанные ветром.

Деревянный гребень аккуратно скользил по прядям. Я подняла руку, чтобы убрать выбившуюся прядь за ухо, и вдруг замерла. Отражение повторило движение — но с крошечной задержкой, едва уловимой, как сбой. Я моргнула — и на этот раз отражение моргнуло одновременно. Я задержала дыхание, потом медленно, нарочно медленно подняла руку. И снова: рука двинулась, а в зеркале движение началось чуть позже, будто мир на секунду не успел за ней.

Холодок пробежал по спине, скользнул между лопаток и осел где-то в груди тяжёлым, неприятным комком. Я опустила руку, сжала пальцы в кулак, потом разжала, проверяя, не обманывают ли глаза. Но зеркало больше не сбоило — оно снова послушно повторяло каждый жест.

Я отвернулась от зеркала, хотела отойти, но тут перед глазами вдруг вспыхнул разговор с Кайленом на ярмарке — его уверенный голос, его слова, будто он знал всё лучше меня. Внутри что-то дёрнулось, не как обида, а как натянутая струна, которая вот-вот сорвётся. И это было странно: ведь я не чувствовала такой злости, я скорее просто хотела, чтобы меня оставили в покое. Но внутри будто разгорался чужой огонь — жаркий, настойчивый; ему нужно было выйти наружу, и он выходил в виде эмоций, острых и резких, но не моих.

— Почему все хотят решить за меня, какой должна быть моя жизнь? — прошептала я, но голос прозвучал громче, чем хотелось, будто слова подхватил этот внутренний жар.

И в тот же миг пламя свечи дрогнуло. Не от сквозняка — комната была тихой, ни один занавес не шевельнулся. Оно дрогнуло, будто откликнулось на мою злость, на этот чужой огонь внутри. А потом вспыхнуло — резко, ярко, почти ослепительно. Свет ударил по стенам, тени заплясали, резкие и угловатые, словно в комнате вдруг стало не два, а десять углов. Я отшатнулась, прижав ладонь к груди, чувствуя, как сердце колотится в такт этому внезапному свету.

А потом так же внезапно пламя опало. Вернулось к обычному, тёплому, домашнему свету, будто ничего и не было, только запах горячего воска стал чуть резче.

Я стояла, глядя на спокойный огонёк, и пыталась заставить себя поверить в самое простое: сквозняк, случайность, совпадение. Я села на кровать, сжала кулаки так, что костяшки побелели, и уткнулась взглядом в пол. В голове гудело, как после удар.

- Это сквозняк, - повторяла я как заклинание, но тут перед глазами сами собой начали складываться картинки: странные сны; наблюдающие тени; отражение, которое опаздывало или вовсе не двигалось; и вот теперь — свеча, вспыхнувшая от моей злости. Все эти странности, которые я пыталась списать на усталость, на воображение, на случайность, вдруг встали в один ряд, сложились в пазл, и оказалось, что они не про мир. Мир не сходил с ума. Это менялась я.

Я тихо прошептала, будто проверяя, как звучит эта мысль, и в тишине комнаты слова прозвучали не как догадка — а как признание:

— Что-то во мне меняется.

Глава 3

Я втянула носом тёплый, густой запах свежего хлеба — он обволакивал, как мягкое одеяло, и на секунду весь этот ночной холод, все эти взгляды из темноты будто растворились в тёплом воздухе. Два дня после ярмарки прошли, и город будто выдохнул: суета схлынула, улицы снова стали привычными, а в пекарне работы было ровно столько, чтобы руки помнили дело, но не отваливались от усталости.

Я раскатывала тесто, чувствуя, как оно послушно тянется под скалкой. Мука оседала на ресницах, но я не стряхивала — эта мелкая обыденность сейчас была мне нужна. Пусть будет мука, пусть будет скрип половицы, пусть будет запах ванили, который уже пробивался сквозь остальные запахи, обещая что-то хорошее.

Мейра, как всегда, болтала без умолку — про всё подряд. Я слушала краем уха и улыбалась в нужные моменты, а сама думала о другом.

Каждую ночь этот взгляд всё ещё был там, прятался в тени, я его чувствовала, но теперь он не сбивал меня с толку, не заставлял сжиматься. Пусть смотрит. Я уже не та, кто прячется под одеялом. Сегодня я даже бросила в темноту, почти с вызовом: «Ну, давай, смотри. Я всё равно узнаю, что ты такое». И самое странное — мне не стало страшно после этих слов. Стало… спокойнее. Как будто я наконец перестала быть жертвой в этой игре и решила, что теперь я задаю вопросы.

— Ты сегодня подозрительно тихая, — Мейра покосилась на меня, высыпая щепотку соли в миску, и тут же хитро прищурилась. — И не вздрагиваешь от каждого шороха. Ты что, наконец-то выспалась? Или это пикник у моря так хорошо на тебя повлиял?

Я хмыкнула, не поднимая глаз:— Наверное, и то, и другое.

Она хмыкнула в ответ, будто знала, что я недоговариваю, но не стала давить. Вместо этого подтолкнула ко мне миску с ягодами:— Сегодня твой день. Двадцать лет. Даже не верится. Ты всё та же Лира, что вечно роняла корзинки, только теперь делаешь это реже.

Я на секунду замерла, пальцы чуть сильнее сжали скалку.— Да… Сегодня мне двадцать, — проговорила я тихо, и сама удивилась, как странно ложится на язык эта дата — будто вещь, которую давно знаешь, а сегодня вдруг замечаешь, что она чуть-чуть не такая, как раньше.

Мейра фыркнула:— И не делай вид, что это просто ещё один день. Сегодня он должен быть особенным!

Я хотела было привычно отшутиться, но вместо этого просто кивнула:— Ладно. Пусть особенный. Только без лишних церемоний.

— Без церемоний, — торжественно пообещала она, но тут же подмигнула. — Но совсем без праздника — ни за что.

Мы снова принялись за работу, и ритм пекарни подхватил нас: стук ножей, звяканье банок, тихий смех Мейры над собственной шуткой. Всё было так привычно, так знакомо, что хотелось просто дышать этим воздухом и ни о чём не думать.

Потом, когда Мейра отошла к печи, я на мгновение замерла, и в голове всплыло то, что знали только родители и я. День, который мы считали моим днём рождения, на самом деле был днём, когда отец нашёл меня в лесу. Он тогда решил, что мне примерно год, и мы стали считать эту дату. Но теперь, когда мне исполнялось двадцать, я всё чаще ловила себя на мысли: а вдруг это и правда был мой настоящий день рождения? Словно мир нарочно подстроил так, чтобы я вернулась к этой точке. А может, наоборот — до моего настоящего дня ещё несколько месяцев, и эта дата — просто выдумка отца, который хотел подарить мне праздник. Хотелось распутать этот клубок хотя бы на одну нитку. Но не сегодня. Сегодня пусть будет просто тесто, просто запах хлеба и сестра, которая спорит из-за каждой щепотки специй.

Я тряхнула головой, прогоняя эти мысли. Хватит. Хватит крутить их, как старое колёсико. Сейчас время просто месить тесто, чувствовать, как оно чуть липнет к пальцам, и радоваться, что руки помнят, что делать.

Дверь скрипнула, и в пекарню ворвался прохладный воздух улицы — вместе с ним внутрь шагнули родители. Отец остановился у порога, чуть наклонил голову, улыбнулся краешком губ — и в этом было столько тепла, что мне вдруг стало спокойно.

— С днём рождения, Лира, — сказал он просто, без лишних слов, и протянул свёрток, перетянутый простой бечёвкой.

Мама подошла ближе, и я вдохнула её запах — такой тёплый, домашний. Она не стала ничего говорить, просто нежно обняла меня, и этого хватило.

Я потянулась к свёртку, пальцы дрогнули от предвкушения — от того самого детского чувства, когда знаешь: внутри точно что-то интересное. Я развязала бечёвку, развернула бумагу — и замерла на миг.

Книга. Новенькая: уголки ещё острые, обложка яркая, страницы хрустят, когда листаешь. Приключенческий роман — такой, что хочется открыть и сразу провалиться в него с головой. Я провела пальцем по обложке, вдохнула запах свежей бумаги и краски — и вдруг поняла, что это именно то, о чём я сейчас втайне мечтала.

— Спасибо, — проговорила я, глядя то на маму, то на отца, и голос чуть дрогнул от радости. — Она… такая красивая. Я её сегодня же начну читать.

Отец чуть кивнул, будто был доволен, что угадал.

Мейра, до этого тихо стоявшая в стороне, вдруг хитро прищурилась и исчезла в дверном проёме. А через пару минут вернулась — с торжественным видом, будто несла что-то невероятно важное. В руках у неё был торт.

Мой любимый: пышный, с густым сливочным кремом и россыпью клубники.

— Та-да! — пропела Мейра, ставя его на стол. — Я положила столько клубники, что теперь ты официально ягодная принцесса. И не спорь — указ уже подписан.

Я рассмеялась — и смех вышел настоящим, без усилий.

— Ну, если указ… тогда придётся смириться.

Мы расселись вокруг стола. Мама подвинула ко мне чашку с травяным настоем, отец чуть отодвинул стул, чтобы было удобнее, Мейра уже вооружилась ножом и смотрела на торт с таким видом, будто собиралась разрезать его с особой торжественностью.

— Так, первый кусок — имениннице. И побольше крема, я знаю твои слабости.

Пока Мейра резала торт, отец вдруг хмыкнул:

— А помнишь, как ты решила, что умеешь печь хлеб? Лет в шесть, кажется. Взяла миску, муку, воду… и сожгла корку так, что дым шёл из всех щелей.

Мама закатила глаза, но улыбалась:

— Я думала, нам придётся тушить дом. А Лира стояла посреди кухни и так гордо говорила: «Зато теперь я знаю, как не надо».

Мейра фыркнула:

— Это у неё с детства: лучший способ чему-то научиться — сделать всё наоборот, а потом сказать, что это был эксперимент.

Я смеялась, и внутри становилось тепло — от того, что рядом свои люди. От того, что можно быть смешной, неловкой, не знать половины ответов — и всё равно быть нужной.

Мейра поставила передо мной кусок торта — огромный, с горкой крема и целой гроздью клубники сверху.