Печать света

Я на секунду задержала дыхание, будто хотела запомнить этот миг целиком: запах выпечки, тихий смех Мейры, спокойный взгляд отца, мамины руки, которые привычно поправляли салфетку. И подумала: вот это и есть счастье. Просто сидеть за столом, есть торт, слушать, как семья снова вспоминает твои самые нелепые проделки — и знать, что тебя любят. Даже когда ты сжигаешь хлеб. Даже когда не знаешь, кто ты на самом деле. Особенно тогда.

Кусок торта таял на языке — сладкий, густой, с лёгкой кислинкой клубники. Я всё утро ловила себя на том, что улыбаюсь просто так, без усилий. В груди было тихо, ровно, будто весь мир наконец перестал требовать от меня чего-то. Мама рассказывала какую-то историю про соседку, Мейра внимательно слушала и запоминала, готовясь рассказать новые сплетни всем подружкам, отец кивал в такт истории, одобряя сам факт того, что мы сидим вместе.

И тут раздался стук в дверь.

Он прозвучал негромко, но так отчётливо, что все одновременно повернулись к дверному проёму. Даже вилка Мейры замерла на полпути к тарелке.

— Кто-то ждёт гостей? — спросил отец, чуть приподнимая бровь и оглядывая нас по очереди.

Мы переглянулись. Я покачала головой, Мейра пожала плечами, и лишь мама тихо вздохнула, будто уже догадывалась, кто там стоит.

Отец поднялся — стул чуть скрипнул, и этот звук вдруг показался мне слишком громким, слишком тяжёлым. Он подошёл к двери, потянул за ручку, и на пороге я увидела Кайлена.

Я почувствовала, как в груди всё сжалось от колючей смеси раздражения и волнения, которые всегда вспыхивали в его присутствии.

Кайлен стоял на пороге, чуть склонив голову, он как обычно, был в облачении стража, и выглядел… спокойным. В нём не читалось той настойчивости и упрямости. Он не выглядел таким, каким бывал, когда пытался убедить меня, что мне нужна его защита. Он действительно выглядел просто спокойным.

Отец тут же расплылся в улыбке — той самой, в которой читалось: «Ну наконец-то». Я невольно опустила глаза: он не раз говорил мне, когда мы оставались вдвоём: «Подумай, Лира, — негромко напоминал он, чуть склонив голову, будто старался не давить, а просто донести важное. — Кайлен — человек надёжный, из хорошей семьи, с положением. С ним ты ни в чём нуждаться не будешь, мир нынче неласковый. Просто хорошо подумай, не руби сгоряча». И каждый раз я кивала, чтобы не спорить, но внутри всё сжималось.

— Кайлен! — отец шагнул вперёд, будто хотел обнять, но сдержался. — Проходи, не стой на пороге. У нас ведь сегодня праздник — Лира сегодня именинница.

Я врезалась взглядом в тарелку. Кусок торта сейчас казался слишком большим, слишком сладким, слишком навязчивым. Мне хотелось одновременно вскочить с места, убежать в свою комнату и спрятаться там ото всех, и в то же время просто встать и сказать: «Я уже дала тебе свой ответ, зачем ты пришёл?» Но вместо этого я просто сидела и чувствовала, как пальцы невольно сжимают край скатерти.

Кайлен переступил порог, чуть наклонил голову в знак уважения к родителям, потом посмотрел на меня — не с ожиданием, а как будто просто хотел убедиться, что я здесь и со мной всё в порядке.

— Я не хотел мешать, — его голос прозвучал ровно, без напора. — Но не мог не поздравить. Если сейчас не самое подходящее время… я уйду.

Мама мягко улыбнулась:

— Останься. Хоть чаю выпей.

Я на секунду задержала дыхание, потому что в её улыбке было не просто гостеприимство — она давала мне понять, что она на моей стороне. Мама никогда не говорила об этом прямо, не спорила с отцом, но я знала: ей хотелось, чтобы мы с Мейрой выходили замуж не потому, что так выгодно или надёжно, а потому, что сердце скажет «да». Она и сама когда-то выбрала отца не за титул и не за монеты. И теперь, глядя на Кайлена, она не видела в нём врага — но и не торопилась считать его моей судьбой. Ей хотелось, чтобы у меня был свой собственный выбор, а не решение, принятое из вежливости или из желания никого не огорчить.

Мейра поддерживающе подмигнула мне быстро, так, что никто, кроме меня, не заметил. А я всё ещё пыталась унять это невыносимое чувство — будто меня одновременно тянут в две стороны.

Кайлен чуть помедлил, потом тихо обратился ко мне:

— Лира… можно тебя на минутку? На улицу. Я хотел бы кое-что тебе вручить. — Он перевёл взгляд на отца. — Если, конечно, вы не против.

— Конечно, конечно. Пусть девочка получит подарок, как полагается.

Я подняла на него глаза и вдруг поняла: он не давит, но и не даёт возможности сказать «нет». Я медленно отодвинула стул, чувствуя, как все взгляды скользят по мне.

— Ладно, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Пойдём.

На улице пахло тем самым предгрозовым запахом мокрой пыли и свежей зелени. Кайлен шагнул чуть в сторону, давая мне пространство, и протянул мне свёрток. Я осторожно раскрыла его. Там оказался висевший на плетёной верёвочке кулон: крошечный компас в медной оправе, с тонкой стрелкой, которая чуть подрагивала.

— Это для твоих путешествий, — тихо сказал он. — Если вдруг захочешь — пусть у тебя будет что-то, что поможет не потерять дорогу домой.

Я провела пальцем по медной окантовке. Металл был тёплым, будто его держали в руке перед тем, как отдать.

— Спасибо, — прошептала я. И сейчас мне это не казалось навязчивостью. Это казалось просто заботой. Той самой, которая не требует ничего взамен.

Кайлен чуть улыбнулся — не широко, не победно, а так, будто просто был рад, что подарок пришёлся по душе.

— Если ты не против, может, просто пройдёмся? — спросил он. — Без спешки. Без серьёзных разговоров. Просто развеемся, как друзья.

Я не согласилась сразу. На секунду замерла, будто между «да» и «нет» лежала невидимая пропасть, и я не знала, хватит ли мне смелости её переступить. Взвесив всё в своей голове, я подняла взгляд на Кайлена — и в его глазах была только искренность, будто он и сам не был уверен, правильно ли поступил, но очень хотел, чтобы всё оказалось хорошо. Я знала, что он хороший человек, и у меня возникло тихое желание дать ему шанс показать, что он может быть тем, с кем можно просто идти рядом, не соответствуя рамкам чужих ожиданий. И тогда я кивнула.

Мы шли по узким улочкам, разговаривая о разных пустяках: о погоде, о том, что небо сегодня особенно синее, о том, как Мейре недавно удалось продать целую корзину пирогов, просто рассмешив покупателя. Кайлен рассказывал свои истории со службы спокойно, без пафоса, о будничных мелочах, из которых складывалась жизнь стражей Стены.

В какой-то момент я поймала себя на мысли, что сейчас, находясь рядом с ним, я не испытываю тот дискомфорт, как раньше. Наоборот, мне с ним легче. Он не старался защитить меня от всего на свете, не заводил неловких разговоров, не давил попытками уговорить меня принять его предложение. Сегодня он наконец-то позволил мне просто быть собой и сам открылся передо мной с другой стороны.

Мы продолжали идти, и тут первые капли упали на мостовую — редкие, тяжёлые, оставляющие тёмные точки на камне. Потом ещё и ещё, и вот уже воздух наполнился этим знакомым, живым звуком — шёпотом дождя, который смывает пыль и делает мир вокруг чище.

Кайлен тут же напрягся, готовясь сорваться с места, чтобы увести меня под крышу.

— Подожди, — я подняла руку, останавливая его движение. — Не надо. Я люблю дождь.

И прежде чем он успел возразить, я сделала несколько шагов вперёд, раскинула руки и крутанулась, позволяя воде промочить волосы, платье, кожу. Капли били по лицу, стекали по шее, и я смеялась — искренне, свободно.

Кайлен смотрел на меня, и в его глазах было что-то новое — удивление, смешанное с тихой радостью, будто он увидел что-то редкое и хрупкое, что нельзя сейчас спугнуть словами.

Потом дождь превратился в ливень — внезапный, шумный, такой, что улицы мгновенно опустели, звуки города стали глухими, вода накрыла мир, как плотная ткань.

Кайлен отстегнул свой плащ, накинул его нам на головы, как огромный тёмный зонт, и потянул меня ближе к навесу. Мы стояли под ним, прижавшись друг к другу, чтобы не промокнуть окончательно, и смотрели, как вода стекает с края крыши, образуя прозрачные занавеси.

Я посмотрела на него — на капли, сверкающие в его волосах, на то, как он щурится от воды, — и вдруг почувствовала: вот этот момент — настоящий. Без страхов, без ожиданий, без чужих решений. Просто двое людей, прячущихся от дождя.

И в этот миг мир снова изменился.

Из-за поворота, из-за плотной завесы воды, выскочил ребёнок — маленький мальчик в потрёпанном плащике, с мокрыми насквозь волосами. Он бежал, не глядя, не слыша ничего, кроме собственного страха перед ливнем, и выскочил прямо на дорогу — туда, где из переулка уже вылетела лошадь.

Она мчалась во весь опор, копыта грохотали по мокрой мостовой, и, когда ребёнок замер, увидев её, время будто раскололось.

Я видела всё с пугающей чёткостью: ужас в глазах женщины, скорее всего матери мальчика, которая выскочила из дома и теперь кричала что-то бессвязное; расширенные глаза ребёнка, в которых застыл страх; вздувшиеся жилы на шее лошади; её передние ноги, взметнувшиеся вверх, когда она встала на дыбы.

Мир стал слишком ярким, слишком резким. Звуки пропали — остался только глухой стук сердца и шёпот дождя, который вдруг стал бесконечным.

Ребёнок стоял, страхом прикованный к месту, и я поняла: никто не успеет. Ни Кайлен, ни стражники, ни сама судьба — никто не успеет схватить его, оттащить, спасти.

Я рванула вперёд — не по плану, не по разуму, а по какому-то древнему, живому инстинкту, который жил глубже страха и сомнений.

Внутри что-то надорвалось. Где-то глубоко внутри, где, казалось, вообще ничего нет: будто треснула невидимая перегородка, и сквозь эту трещину хлынуло что-то горячее, чужое и в то же время до боли своё. Боль была не резкой, не колющей — она была тягучей, как если бы меня вывернули наизнанку и тут же попытались вернуть обратно. Мир на секунду потемнел, а потом вспыхнул с пугающей яркостью: каждая капля дождя стала отдельной искрой, каждый блик на мокром камне — ослепительным лезвием.

Я резко остановилась, будто налетела на невидимую стену. Грудь сдавило так, что вдох застрял где-то посередине, и вместо воздуха из горла вырвался хриплый, почти звериный звук — не крик, не слово, а чистый, голый испуг. Рука сама рванулась вперёд, пальцы разжались, ладонь раскрылась, будто пыталась оттолкнуть саму эту реальность, которая вдруг стала слишком тяжёлой, слишком острой.

Из меня хлынул свет.

Не пламя, не жар, не что-то, что сжигает, — а чистая, звенящая белизна, похожая на рассвет, который бьёт прямо в глаза. Этот свет не растекался, не клубился — он ударил вперёд ровной, плотной волной.

Лошадь отлетела назад — не рухнула, не упала, а именно отлетела, будто кто-то невидимый подхватил её и мягко, но неумолимо отодвинул в сторону. Её передние ноги ещё дрожали в воздухе, копыта мелькнули над мостовой, а потом тяжело ударили по камню чуть дальше, чем должны были. Она не взвыла, не забила копытами в панике — она просто отступила, потрясённая, как любое живое существо, которое впервые столкнулось с чем-то, что не укладывалось в его логику.

Ребёнок пошатнулся, но устоял. Его глаза всё ещё были огромными, полными того самого детского ужаса, который не умеет разбираться в причинах, но чувствует опасность кожей. Он не упал, не ударился — волна прошла мимо него, не задев, а отодвинув от него саму угрозу.

А я стояла, и мир вокруг меня рассыпался на отдельные, слишком громкие, слишком яркие осколки. Кто-то вскрикнул — звук был резким, как удар по стеклу. Кто-то выдохнул: «Свет… откуда свет?» — и этот шёпот прокатился по улице, как первый треск льда, по которому вот-вот побегут новые трещины. Ещё кто-то пробормотал что-то про магию, про фейри, про Стену — эти слова ударили по ушам, как камни, брошенные в окно: мелкие, острые, бьющие в самые уязвимые места.

Я повернула голову, пытаясь найти хоть одну знакомую деталь, за которую можно ухватиться, чтобы не рассыпаться окончательно. Мокрая брусчатка, тёмная от дождя. Капли, стекающие по краю навеса. Тень от вывески, изогнутая, как сломанная линия. Но всё это было чужим, будто я смотрела на мир через стекло, покрытое рябью, и не могла поймать фокус.

Потом я посмотрела на свою руку.

Она дрожала. Пальцы подрагивали, как у старика, которому не хватает сил удержать чашку. Ладонь была такой же, как всегда: с тонкими линиями, с маленькой царапиной у основания большого пальца. Но она выглядела чужой. Будто это была рука кого-то другого, и я просто стояла рядом и смотрела, как она живёт своей отдельной, страшной жизнью. Из неё только что вырвалось то, что остановило лошадь. То, что заставило людей кричать. То, о чём я не знала, не догадывалась и не хотела знать.

Меня качнуло. Земля будто ушла из-под ног, хотя я не двигалась. Я опустилась на колени, потому что ноги больше не держали. Холод мокрого камня пробрался сквозь ткань платья, но я почти не чувствовала его: холод был снаружи, а внутри всё горело, пульсировало, будто там, за рёбрами, что-то билось помимо сердца.

Перед глазами всё плыло: очертания домов сливались в тёмные полосы, капли дождя превращались в дрожащие нити света. Я сжала пальцы, пытаясь вернуть себе ощущение реальности, но они не слушались, были будто чужие. Я снова посмотрела на ладонь, будто надеялась, что свет ушёл, что это была просто вспышка молнии, отразившаяся в мокрой мостовой, что всё можно списать на дождь и плохое зрение. Но рука всё ещё дрожала, и в этой дрожи было что-то окончательное, что-то, после чего нельзя будет сказать: «Мне показалось».

Кайлен на секунду застыл. Я видела это краем глаза — он замер, будто время для него тоже раскололось, и он пытался понять, что только что произошло. В его глазах мелькнуло то, что я боялась увидеть больше всего: шок, смешанный с чем-то похожим на страх.

Но он не дал себе времени на растерянность. Не дал времени страху взять над собой верх. Он рванул вперёд, заслоняя меня от взглядов, от криков, от всего этого мира, который вдруг стал слишком любопытным, слишком опасным. Его плащ взметнулся вверх, и он накинул его на меня, укутал с головой, будто хотел спрятать не только от дождя, но и от самих взглядов, которые могли меня рассмотреть, запомнить, выдать.

Ткань пахла чем-то знакомым — смолой и пряной хвоей, а ещё едва уловимой нотой железа и кожи. Этот запах казался надёжным, и на секунду он стал единственной точкой опоры в мире, который рассыпался на части. Я сконцентрировалась на нём, будто, пока я ощущаю его, земля не уйдёт из-под ног, а тьма не сомкнётся окончательно.

— Всё в порядке, — голос Кайлена звучал тихо, но твёрдо, как приказ, который нельзя оспорить. — Ты просто испугалась. Сейчас всё будет хорошо.

Он не спрашивал, что случилось. Не требовал объяснений. Не пытался разобраться прямо здесь, посреди улицы, где каждый взгляд мог стать приговором.

— Не смотри по сторонам, — прошептал он, наклоняясь ко мне так близко, что я почувствовала его дыхание сквозь ткань плаща. — Доверься мне хоть на эти несколько минут.

Я хотела спросить, как он может говорить, что всё в порядке, когда всё развалилось на мелкие осколки, как мы сможем сделать вид, что ничего не было. Но слова застряли в горле, превратившись в тихий, сдавленный всхлип, который я попыталась проглотить, чтобы не выдать себя ещё больше.

Кайлен чуть сдвинул плащ, чтобы я могла видеть только дорогу перед собой и ничего больше. Он не давал мне смотреть на людей, на испуганные лица, на пальцы, указывающие в нашу сторону. Он отрезал от меня этот мир, оставляя только узкую полоску мокрой брусчатки, по которой мы должны были пройти, чтобы я могла выжить.

— Сейчас главное, — тихо, на ухо, сказал он, — чтобы никто не подумал, что это магия фейри. Иначе тебя могут сослать за Стену. Ты слышишь меня, Лира? Никто не должен подумать, что это сделала ты.

Эти слова ударили холоднее, чем дождь. За Стену. Туда, где исчезают люди, о которых потом не говорят даже шёпотом. Туда, откуда не возвращаются. Я судорожно кивнула, не доверяя своему голосу.

Он чуть крепче прижал меня к себе, и мы двинулись вперёд. Шаги Кайлена были ровными, уверенными. Он вёл меня, как ребёнка, который заблудился в толпе, только я была не ребёнком, и опасность была не в том, чтобы потерять родителей, а в том, что меня могли забрать навсегда.

Дождь всё ещё хлестал, но как раз благодаря этому он был нашим союзником: струи воды размывали очертания, прятали лица, заглушали голоса. Каждый шаг отдавался в груди глухим эхом, будто я не просто шла, а пыталась догнать саму себя — ту Лиру, которая ещё несколько часов назад просто ела торт в кругу семьи, наслаждаясь уютной атмосферой. Ту Лиру, которая была обычной девушкой, у которой не вырывался магический свет.

Мы свернули в переулок — здесь было тише, темнее, и крики с главной улицы превратились в далёкий приглушённый гул. Кайлен чуть ослабил хватку, но не отпустил меня. Он всё ещё держал меня рядом, как будто боялся, что, если отпустит хоть на секунду, я растворюсь в этом дожде.

— Почти пришли, — тихо сказал он, кивая в сторону знакомой арки, за которой начиналась улица, ведущая к нашей пекарне. — Потерпи ещё немного.

Кайлен повёл меня в сторону дома — ровно, без суеты, будто ничего не случилось, будто мы просто возвращались с прогулки, промокшие до нитки. Я сжала край его плаща пальцами, цепляясь за ткань, как за якорь. Мне вновь хотелось спросить, что будет дальше, как мы объясним это, как я смогу смотреть людям в глаза. Но я молчала, ведь понимала: сейчас не время для вопросов, всё равно никто из нас не сможет дать на них ответ. Поэтому я просто шла за ним, чувствуя, как внутри всё дрожит, как в груди разгорается что-то новое, незнакомое, и я не знала, как с этим жить.

Дверь хлопнула за нами, и уличный грохот будто отрезало ножом. Внутри пахло тёплой выпечкой и мокрой тканью — запах дома, который вдруг показался мне чужим, слишком тихим, слишком правильным для того, что только что случилось.

Кайлен втащил меня внутрь, его пальцы на миг сжались крепче, потом разомкнулись, будто он сам испугался, что держит слишком сильно. Он оглянулся на Мейру, стоявшую в дверях кухни, и в этом взгляде было столько растерянности, что я понимала: он не знает, что сказать. Кайлен был напряжён, пальцы сжали плащ, который он только что стянул с моих плеч. Он посмотрел на меня — в этом взгляде читалось столько беспомощности, сколько я не видела у него никогда.

— Я… оставлю вас, — тихо сказал он, будто извинялся за каждое слово. — Если понадоблюсь — я недалеко.

И ушёл, не дожидаясь ответа. Дверь снова щёлкнула, и этот тихий звук ударил по нервам сильнее раската грома.

Мейра метнулась ко мне, глаза пылали от страха и злости — я видела, как она сжимает кулаки, будто уже придумывала, что сделает с Кайленом, если он хоть пальцем меня тронул.

— Лира! Что он с тобой сделал? Скажи, я сейчас же пойду и…

Я покачала головой, не в силах выговорить ни слова.

Мейра застыла на секунду, будто вдруг увидела не обиду, а что-то другое — мой страх, мою полную растерянность. Она резко выдохнула, будто сбрасывая злость, и её плечи чуть опустились.

— Ладно, — тихо сказала она, уже мягче, почти шёпотом. — Сейчас не рассказывай. Я заварю успокаивающий настой. А ты пока иди к себе, я скоро приду.

Я поднялась в комнату, зашла, не закрывая дверь, и опустилась на край кровати. Мои пальцы сами собой сжались, потом разжались, потом снова сжались, будто пытались нащупать привычное движение, которое удержит меня на месте.

В комнате было тихо, только на карниз за окном капала вода: кап-кап, размеренно, будто отсчитывая секунды, в которые я должна была понять, что со мной происходит. Но я не понимала. Я снова и снова сжимала и разжимала пальцы, смотрела на ладонь, будто ждала, что она вспыхнет снова, и боялась этого, и в то же время хотела хоть какого-то объяснения. Как это возможно? Почему именно я?

Спустя время, как и обещала, в комнату вошла Мейра, с двумя глиняными чашками. Из них пар поднимался тонкими струйками. Она поставила одну передо мной, села рядом, не слишком близко, будто боясь спугнуть.

— Ну, расскажи хоть что-то. Просто скажи, что с тобой.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то простое, что-то, что не выдаст всей правды, но голос сорвался.

— Я не хотела… — прошептала я, глядя на свои пальцы, будто они могли объяснить всё лучше слов. — Я просто не могла допустить, чтобы он пострадал. Не могла…

Голос оборвался, из груди вырвался всхлип — один, потом ещё один, и слёзы хлынули сами, смывая остатки выдержки, которой я пыталась держаться.

Мейра тут же подвинулась ближе, обняла меня, притянула к себе, и я уткнулась ей в плечо. Она гладила меня по волосам, шептала что-то бессвязное, успокаивающее, и я цеплялась за её голос, за её тепло.

В комнате становилось темнее, тени ложились на пол, но мне уже не было так страшно: я была не одна. И этого пока хватало.

Мейра посидела со мной ещё немного, гладила по спине, шептала про то, что всё уляжется, что утро всегда светлее вечера. Потом, когда за окном совсем стемнело, а я чуть успокоилась, она устало вздохнула, встала, посмотрела на меня так, будто хотела удостовериться, что я всё ещё здесь, живая, в безопасности, и тихо вышла, прикрыв дверь.

Я осталась одна. В тишине. В той тишине, которая звенит внутри, как натянутая струна. Мысли кружились — они били, как капли по железу: короткие, резкие, не дающие и секунды покоя.

Я подошла к окну. Сквозь узкую щель приоткрытых штор виднелся кусок улицы — мокрые камни, тёмные углы, лужи, в которых отражались редкие фонари. Я вгляделась в темноту, и в груди поднялась горячая, колючая волна: если там кто-то есть, если я снова увижу этот взгляд из тени — я не стану прятаться. Я спущусь вниз, выйду на улицу и потребую объяснений, кто бы там ни стоял, хоть сама тьма. Я была уверена в том, что тот, кто там прятался каждую ночь, явно знал ответы на вопросы.

И тут по улице метнулась фигура. Не тень, не игра света — человек. Старый мужчина, в изодранном плаще, весь в грязи. Но двигался он совсем не как старик: легко, почти беззвучно, с какой-то нечеловеческой грацией. Он казался выше, чем должен быть.

Он бежал. А потом вдруг замер и посмотрел прямо на меня. Не мимо, не сквозь — прямо в глаза, так, что мир на секунду сжался. В его взгляде читалось столько отчаяния, столько боли.

Он сорвался с места и побежал прямо к дому, прямо ко мне.

Я дёрнулась назад, захлопнула занавеску и отбежала от окна, прижимая ладонь ко рту, чтобы не закричать. Сердце не колотилось — оно будто застыло, будто его сжали в тугой узел. Тишина в комнате стала оглушительной. Я стояла, боясь пошевелиться, будто любое движение могло выдать меня.

А потом я услышала шаги. Не на лестнице, не в коридоре, а прямо здесь, за стеной, будто кто-то взбирался по внешней стене дома, цепляясь за выступы. Скрип дерева, удар, и окно резко распахнулось, будто по нему ударили с нечеловеческой силой.

Сначала в проёме показалось лицо. Старое, покрытое морщинами, с желтыми глазами, в которых плескалась боль и что-то древнее, чужое. При этом мне казалось, что я их уже где-то видела. Потом он ввалился внутрь, тяжело, неуклюже. Когда он встал, я заметила, что на боку у него была огромная рана, из которой кровь текла по плащу, капала на пол, собираясь в маленькие лужицы. Мой взгляд упал на его уши: они были тонкими, заострёнными. В груди всё оборвалось, холод прокатился волной — я вдруг осознала: он фейри. И от этого понимания шок ударил ещё сильнее: передо мной был не просто израненный старик, а древнее существо, пришедшее ко мне на пороге своей смерти.

Он рванул ко мне, одной рукой схватив за плечо, пальцы впились в ткань платья. Второй, он зажал мне рот, и я почувствовала, как его пальцы дрожат, как в них не осталось силы.

— Тише… — прохрипел он, голос был похож на скрежет камня о камень. — Они идут… Они уже близко…

Его глаза расширились, будто он видел не меня, а то, что надвигалось следом. Он отпустил мою руку, пошатнулся, и я увидела, как в его взгляде гаснет свет, как он борется с каждым вдохом.

— Ты… — он с трудом выдохнул, будто каждое слово пробивалось сквозь боль. — Ты — дочь истинной королевы… Последняя наследница… Они нашли тебя… Беги…

Каждое слово давалось ему с трудом, будто он выталкивал их из себя, отдавая последние крохи жизни. Я хотела помочь, схватить его, удержать, чтобы он не упал, но он отмахнулся, его рука дрогнула и бессильно повисла.