Чужая жизнь под Горой

Глава 1 Снег на встречной

Книгу Алексей купил вместо зимних ботинок.

Ботинки ещё держались, если не наступать в лужи, а двухтомник «Девять переправ до оттепели» в серой обложке лежал в букинистическом магазине всего один. На форзаце кто-то аккуратно вывел карандашом: «Вернуть после похода». Подписи не было. Алексей провёл пальцем по словам и положил книгу на прилавок.

— У вас дома места ещё остались? — спросила продавщица.

— Для ботинок остались.

Она засмеялась, хотя он почти не шутил.

В его однокомнатной квартире в Нижнем Новгороде книги стояли вдоль стен, лежали под кроватью и занимали половину кухонного стола. Алексей читал всё: романы о мореплавателях, сборники фантастики, воспоминания врачей, старые пособия по устройству мельниц. Иногда купленная за двадцать рублей брошюра помогала найти неисправность быстрее, чем инструкция к современному станку. Иногда от книги оставалось только ощущение, что за собственной жизнью скрывается ещё одна, до которой можно дотянуться.

В тридцать два года он ремонтировал электрику в небольшом автосервисе, умел слушать людей, когда они объясняли поломку неверными словами, и совершенно не умел вовремя ложиться спать.

Утром, до похода в букинистический магазин, сервис открылся раньше обычного. Возле ворот ждала женщина на стареньком фургоне. Она привезла хлеб в три магазина и заглушила двигатель только возле четвёртого. После этого машина отказалась ехать. Женщина говорила так быстро, будто остановившееся время приходилось возмещать словами.

Алексей оставил сумку на стуле, надел рабочую куртку и выслушал рассказ до конца. Павел уже снял крышку с блока предохранителей.

— Сейчас найдём, — сказал он женщине.

Алексей знал эту его уверенность. Сам он никогда не обещал «сейчас». Сначала спрашивал, что произошло перед поломкой, потом смотрел, потом возвращался к первому вопросу. Павел сердился на медлительность, но оставлял ему машины, которые другие мастера советовали менять целиком.

Водительница сказала, что вчера возле педалей пролили чай. Муж вытер, и всё работало. Алексей присел, отогнул край коврика и увидел зелёный налёт на соединении. До настоящей неисправности оставалось несколько движений пальцами.

— Вот ты где, — сказал он проводу.

— С людьми бы так разговаривал, — заметил Павел.

Женщина уехала через сорок минут, оставив на верстаке пакет с двумя булками. За работу заплатила полностью. Булки, пояснила она, предназначались отдельно: за то, что не заставили покупать новую машину.

Алексей ел свою, стоя у окна. Напротив раскрыл ворота соседний бокс; оттуда выкатили автомобиль с разобранным бампером. Двор был обычным, тесным, со старым снегом возле бетонного забора. К полудню здесь снова будут ругаться из-за места для разворота. Потом приедет человек, которому нужно всё немедленно, и удивится, что немедленно бывает дороже.

В таких днях Алексей хорошо разбирался. Он знал, куда наступить, чтобы не попасть в масляную лужу, кто попросит скидку ещё до знакомства и какой звонок лучше принять самому. Иногда именно это его утомляло: возможность угадать вечер по первым утренним звукам.

В пятнадцать лет ему казалось, что взрослому человеку обязательно предстоит большое путешествие. Не отпуск с заранее купленным обратным билетом, а дорога, на которой он обнаружит, какой он на самом деле. Книги не объясняли, что между желанием и дорогой могут поместиться аренда помещения, больная спина напарника и необходимость ехать за подъёмником вместо того, чтобы оставить всё и уйти.

Он не обижался на жизнь. Просто иногда смотрел в окно дольше, чем требовалось.

Павел подошёл с двумя листами.

— Смету посмотри. Если купим новый, до осени будем есть из твоих книг.

— Они невкусные.

— Поэтому проверяй внимательно.

Подъёмник на складе был не новым. Его сняли из мастерской, которая закрылась. Алексей нашёл в объявлении фотографию направляющей и попросил увеличить. На ней виднелась царапина. Продавец уверял, что царапина старая и ни на что не влияет.

— Может, и не влияет, — сказал Алексей. — Но посмотреть нужно.

— Мы за ним для этого и едем.

Павел положил смету рядом с булкой. Потом, помедлив, спросил:

— Ты по воскресеньям опять никуда не выходишь?

— Выходил. В магазин.

— В книжный?

Алексей не ответил. Павел рассмеялся и убрал листы.

Они были знакомы со времени технического училища. На первом курсе Павел попробовал собрать радиоприёмник по схеме, которую не понял, и принёс Алексею целую коробку деталей. Алексей вместо объяснения дал ему книгу. На следующий день Павел вернул её с закладками и сказал, что теперь понял схему, зато не понимает, зачем автору понадобилось сто двадцать страниц до неё.

С тех пор один искал ответ на полке, другой проверял, будет ли ответ работать на верстаке. Иногда они менялись местами. Об этих случаях каждый помнил подробнее, чем о своих удачах.

В обед Алексей пошёл за сметаной и свернул к букинисту. Сметану он собирался купить на обратном пути. Серая обложка изменила маршрут, а потом и все мысли о нём.

Роман Никандра Вереса он впервые прочёл подростком. Писатель рассказывал о счётчице Энне, которая везла через воюющие города книги долгов и пыталась вернуть людям заложенные дома. Алексей тогда пропускал споры о расписках ради опасных переправ. Позже заметил, что именно в этих спорах решалось, кого завтра накормят и чья лодка уйдёт пустой.

Однажды Марина спросила, почему он возвращается к одному и тому же, если уже знает конец.

— Потому что теперь понимаю других, — ответил он.

Сестра посмотрела на потрёпанную книгу и сказала, что это похоже на семейные фотографии: люди стоят как раньше, а замечаешь каждый раз кого-то нового.

Сейчас он вспомнил её слова. Новый двухтомник был в хорошем состоянии, но страницы раскрывались легче в нескольких местах. Кто-то до него тоже перечитывал выборочно. На последних листах лежала закладка из тонкого картона, потемневшая у одного края. Алексей не стал вынимать её. Ему показалось невежливым сразу разрушать чужой порядок.

Он спрятал покупку под куртку и вернулся к машине. Сметана осталась в магазине, ботинки — на следующую зарплату. До вечера было ещё далеко.

Павел Лазарев ждал его у машины.

— Опять про гномов?

— Там и люди есть.

— Вот их и пожалей. Они тебе завтра проводку привезут. А ты опять будешь с глазами красными.

Алексей показал форзац.

— Смотри. «Вернуть после похода». Интересно, куда человек ходил.

— В соседний подъезд. И не вернул. Самая правдоподобная фантастика.

Павел был на два года старше, держал вместе с Алексеем сервис и считал, что хорошая история обязана помещаться между двумя светофорами. При этом всякий раз, когда Алексей начинал рассказывать о прочитанном, радио в машине выключалось.

Они ехали забрать со склада подъёмный механизм для мастерской. За городом снег становился гуще. Дворники стягивали его в мокрые валики по краям стекла. Павел сбросил скорость, пропустил автобус и пожаловался, что нижегородская весна требует письменного приглашения.

На экране телефона высветилась Марина.

Алексей включил громкую связь.

— Ты ел? — спросила сестра.

— Начала сразу с трудного.

— Значит, нет. Вечером зайди. Борщ в кастрюле, сметану купи сам.

Марина Соколова работала фельдшером на скорой. Ей было тридцать семь, и разговаривала она с младшим братом так, словно тот до сих пор мог зимой выйти из дома без шапки. Что, впрочем, случалось.

— Зайду, — сказал Алексей. — У меня для тебя книга.

— Лучше контейнер из прошлого раза верни.

Он хотел ответить, но Павел перестал улыбаться.

Впереди, за грузовиком, боком двигалась легковая машина. Её задняя часть медленно вышла на встречную полосу. В этом движении было что-то невозможное: слишком плавное начало и слишком маленькое расстояние, чтобы оно успело закончиться.

Павел нажал на тормоз. Машину повело к обочине. Алексей услышал, как шины заскребли по снежной каше, и увидел в другом салоне детское кресло.

— Паш, вправо!

Руль уже поворачивался.

Удар пришёлся справа. Ремень сдавил грудь, подушка раскрылась белым кулаком. Серую книгу подбросило к потолку. Алексей успел заметить, как между страницами мелькнула старая картонная закладка, и почему-то именно она показалась ему самым страшным: вещь, спокойно пролежавшая в чужих руках десятки лет, вдруг оказалась в воздухе, где ничего больше не подчинялось привычным правилам.

Потом дверь ударилась о столб.

Он видел снег сквозь разбитое стекло. Из телефона говорила Марина. Голос стал далёким, но слова оставались отчётливыми.

— Лёша? Павел? Ответьте.

Алексей хотел сказать, что слышит. Хотел попросить не приезжать сюда одной. Хотел сообщить, что ребёнок в другой машине двигался.

Воздуха для слова не хватило.

Кто-то держал его за плечо. Павел повторял: «Смотри на меня». Алексей смотрел, но лицо друга распадалось на светлые пятна. Между ними появлялись другие лица — широкие, бородатые, незнакомые.

На какую-то долю секунды он услышал совсем близко:

— Не трогайте стойку. Она держит свод.

Затем сверху посыпались камни.

* * *

Марина приехала в больницу в форменной куртке. Снег на плечах растаял, оставив тёмные пятна. Её встретил врач, которого она знала по работе, и от этого встреча стала тяжелее: он не пытался говорить успокаивающим голосом.

Павел сидел на скамейке, прижимая к груди загипсованную руку. Когда увидел Марину, поднялся слишком быстро и схватился за стену.

— Я не смотрел в телефон, — сказал он. — Я ехал медленно. Я видел её, но там ребёнок, я...

— Сядь.

— Я вытащил его. Лёшу вытащил, когда дверь разрезали. Он ещё дышал.

Марина положила руку ему на затылок. Несколько секунд они молчали.

Алексей лежал за дверью реанимации. Его организм пережил удар, но сознание не возвращалось.

До разрешённого посещения Марина успела дважды дойти до окна в конце коридора. Оттуда был виден двор: служебная машина, голые кусты и человек, который медленно сгребал снег к ограде. Она запомнила его красные рукавицы. Когда разговор с врачом закончился, человек всё ещё стоял у того же куста. Миру хватало терпения на мелкие дела, и это казалось почти оскорбительным.

Павел предложил принести кофе. Она отказалась. Он всё равно ушёл и вернулся с двумя стаканами, но поставил их под скамейку, не открывая крышек.

— Женщина из другой машины здесь, — сказал он. — Мне сказали, мальчик разговаривает.

Марина кивнула. Это была хорошая весть, которую сейчас трудно было вместить.

— Ты сообщил своим?

— Маме. Сказал, рука сломана.

— А остальное?

— Остальное скажу, когда узнаю.

В этом ответе она услышала собственную мысль. Ей хотелось найти точку, до которой всё случившееся ещё можно было исправить одним звонком. Назвать фамилию, объяснить, что произошла ошибка, попросить вернуть брата до столкновения. Она работала с чужой бедой много лет и знала, что такой точки нет. Знание не помогало её не искать.

Павел осторожно достал из кармана телефон Алексея. Корпус был расколот, экран держался на тёмных трещинах.

— Ты там осталась, — произнёс он. — Я слышал, как ты говорила. Не мог ответить. Они дверь резали, а я держал...

Он остановился и передал телефон. Марина накрыла его ладонью, как если бы внутри действительно оставался её голос, напуганный и слишком громкий.

— Ты был с ним, — сказала она. — Это я поняла.

Павел отвернулся. Дольше они об аварии в тот вечер не говорили. Обсудили, кому открыть сервис, где лежат запасные ключи и кто накормит кота соседки, которому Алексей обещал давать корм три дня. Павел записал адрес. Простые поручения ненадолго сделали его движения увереннее.

Когда Марину наконец позвали, она встала и обнаружила, что не может разжать ладонь. Телефон оставил на коже прямоугольный след.

Она передала его Павлу.

— Сохрани. Он ещё будет ругаться, что мы новый купили не тот.

Павел кивнул с таким облегчением, будто она назначила ему дело важнее ремонта машины.

Марина вошла к нему только вечером. На соседнем стуле стоял пакет с вещами. Серая книга была влажной, угол обложки смяло. Она раскрыла её, увидела карандашную надпись и заплакала впервые за день.

Потом вытерла лицо, села ближе и взяла брата за руку.

— Контейнер всё равно вернёшь, — сказала она.

Аппарат ответил равномерным звуком.

Алексей услышал его. Но звук шёл из кузницы, находившейся глубоко под землёй.

Глава 2 Каменная постель

Первое, что он почувствовал, — тяжесть бороды.

Она лежала на груди тёплым жёстким комком. Алексей попытался убрать её и увидел кисть: короткие пальцы, широкая ладонь, тёмная полоса под ногтями. На среднем пальце белел старый рубец. У него такого рубца никогда не было.

Он дёрнулся, и в затылке взорвалась боль.

— Лежи, дурак, — произнёс кто-то справа.

На табурете сидел бородатый старик. Слово «старик» плохо подходило к человеку, чьи предплечья были толще Алексеевых икр. У незнакомца не хватало левой брови, а борода, перевитая медной проволокой, доходила до пояса.

— Паш? — прошептал Алексей.

Старик нахмурился.

— Что?

— Где Павел?

— Здесь только Торви. Если и это забыл, придётся знакомиться заново.

Алексей посмотрел на потолок. Каменные блоки сходились в низкий свод. В стене горела лампа. За дверью звенел металл, и слышались шаги, тяжёлые, уверенные. Пахло мокрой шерстью, горькой мазью и угольным дымом.

«Сон», — подумал он.

— Неприятный, — произнёс вслух.

— Тебя трое суток из него тащили, — сказал Торви. — Мог бы для начала поблагодарить.

Старик подал кружку. Алексей взял её двумя руками, сделал глоток и едва не подавился. Вода была настоящей. Холодной. С металлическим привкусом.

Он попытался проснуться так, как раньше просыпался от дурных снов: задержал дыхание, зажмурился, мысленно пошевелил пальцами ног. Ничего не изменилось. Только Торви отнял кружку.

— Если тошнит, говори. Не геройствуй на постели.

В дверях появилась женщина. Или девушка. Возраст определить было трудно: ростом она едва доходила до груди обычного человека, но широкие плечи и тяжёлые рабочие ладони совсем не напоминали детские. Рыжие волосы были разделены на две тугие косы. На кожаном переднике темнело круглое пятно.

Она остановилась.

— Берин?

Имя отозвалось где-то внутри. Алексей почувствовал радость, мгновенную и чужую, как тепло от открытой печи. Он хотел сказать, что она ошиблась, но рот произнёс:

— Вигдис.

Женщина присела на край постели и взяла его лицо в ладони.

— Посмотри на меня.

Он посмотрел. Её левый глаз был чуть светлее правого. Это почему-то казалось давно известным.

— Что ты сделал с ним? — спросила она Торви.

— Вытащил. Было бы полезно, если бы он сам объяснил, что случилось.

Алексей провёл рукой по щеке. Пальцы наткнулись на повязку, дальше — на густые волосы. Он опустил взгляд. Короткие ноги под одеялом, широкая грудь, перевязанное предплечье. Тело напоминало человека, которого сжали сверху и снизу, сохранив всю силу.

— Мне нужно зеркало.

Торви и Вигдис переглянулись.

Зеркало принесли через несколько минут. Это был полированный стальной круг с деревянной ручкой. Отражение смотрело на Алексея тёмными глазами. Сплющенный нос, густые брови, каштановая борода. На виске — жёлтый след ушиба. Лицо незнакомца.

И всё же в глубине этих глаз мелькнул испуг, который принадлежал не Алексею.

«Не говори ей».

Он опустил зеркало.

Голос не прозвучал в комнате. Он возник там, где обычно появляется собственная мысль, но не был его мыслью.

«Кто ты?»

Алексей прижал ладони к ушам.

Вигдис тут же отняла его правую руку.

— Шов разойдётся. Что болит?

— Всё, — сказал он.

Она приняла ответ. Торви не принял.

— Когда свод просел, — тихо произнёс старик, — ты говорил на языке, которого я не знаю. А потом звал какого-то Пашу. Кто это?

Алексей начал отвечать и вдруг понял странную вещь. Он слышал русские слова, но движения рта у Торви не совпадали с ними. Собственный язык касался нёба непривычно. На короткое мгновение смысл исчез, и старик заговорил чужими звуками. Потом понимание вернулось.

«Я слышу за тебя», — сообщил голос.

— Я ударился головой, — выговорил Алексей.

— Это мы заметили, — сказала Вигдис.

Торви принёс невысокий столик и поставил на него таз. Вигдис намочила ткань. Алексей попытался отодвинуться, когда она потянулась к его бороде, и почувствовал чужое недовольство ещё раньше, чем успел придумать собственное.

«Не дёргайся. Она просто уберёт кровь».

Он замер. Женщина работала осторожно, придерживая пряди ближе к коже. В Москве, подумал Алексей, в какой-нибудь клинике это всё легко было бы объяснить декорациями. Но здесь ткань пахла плохо высушенным льном, ноготь у Вигдис был надломлен, а на столике стояла миска с трещиной, которую скрепили тонкими металлическими скобами. Никто не строил мир целиком ради его удивления.

— Ты потерял застёжку, — сказала она. — С нижнего конца. Я искала среди вещей.

Алексей посмотрел на бороду. Там виднелась светлая полоса, словно волоски привыкли лежать иначе.

«Отец сделал», — пришла чужая мысль.

Радость от узнавания женщины прежде принадлежала Берину. Теперь ему же принадлежала острая досада из-за мелкой пропажи. Алексей не захотел произносить её вслух: боялся присвоить ещё что-то.

— Найдём другую, — ответил он.

Вигдис остановилась.

— Другую?

Торви посмотрел на него поверх кружки.

— Пока он плохо соображает, — сказал старик. — Не заставляй его выбирать.

Она продолжила работу, но движения стали короче. Алексей понял, что ответил неправильно. Не потому, что застёжку невозможно было заменить. Потому, что Берин никогда не сказал бы об этой вещи таким голосом.

«Прости», — подумал он.

«Ей скажи».

— Я сказал глупость, — произнёс Алексей. — Не другую. Эту надо искать.

Вигдис опустила ткань и выдохнула. Видимо, небольшая знакомая упрямость сейчас успокаивала её сильнее разумного ответа.

Торви попросил пошевелить пальцами по одному. На правой руке это получилось медленно. На левой — сразу. Алексей смотрел на широкие суставы и пытался вспомнить, какие из его собственных пальцев удерживали паяльник. Вспоминалось движение, но новая кисть исполняла его иначе. Даже привычка обхватить кружку становилась задачей.

— Где моя одежда?

Старик указал на стул. Там лежала рубаха с разрезанным рукавом, плотные штаны и два тяжёлых ботинка. На одном ещё держалась мокрая глина.

— Не для сегодняшнего выхода, — добавил Торви. — Если хочешь встать, сначала скажи.

— Я не собирался.

«Собирался», — возразил голос.

Алексей почти повернулся, чтобы ответить. Пришлось остановить голову на середине движения. Вигдис решила, что ему неудобна подушка, и подложила под неё свёрнутое покрывало.

Он лежал в комнате, которую другой человек считал своей, и принимал заботу, предназначенную этому человеку. От этого становилось стыдно, хотя выбора пока не было.

По стенам висели рабочие вещи: пояс, связка коротких щупов, деревянный угольник. На полке стоял маленький каменный зверь с отколотой лапой. Алексей подумал, что это медведь, и почувствовал немедленное возражение.

«Барсук».

Почему-то именно это простое слово напугало сильнее зеркала. Если чужой голос замечал его ошибку, значит, он существовал независимо от того, куда смотрел Алексей. Голос мог ждать, злиться, знать больше, помнить собственные вещи. Этот голос нельзя было принять за эхо разговора.

— У вас здесь темно, — сказал Алексей, только чтобы не оставаться с мыслью один.

— Здесь ты обычно спишь, — ответила Вигдис. — Для света есть другие места.

Торви оставил у постели кусок хлеба и запретил вставать до следующего прихода лекаря. Женщина задержалась. Поправила край одеяла, убрала с бороды засохшую травинку и коснулась его лба губами.

— Больше не смей спускаться один.

Дверь закрылась.

Алексей долго слушал шаги. Потом, не двигая губами, произнёс:

«Меня зовут Алексей Соколов. Я живу в России. Наверное, сейчас лежу в больнице».

Молчание длилось так долго, что он решил: голос был последствием удара.

Но чужая мысль вернулась.

«Я Берин, сын Хальди. Это моя постель. Моя сестра. Мои руки».

Алексей посмотрел на ладони.

«Я не знаю, как оказался здесь».

«Тогда узнай. И уходи».

Он не смог возразить.

Он попробовал продолжить разговор без слов. Не кричать внутрь головы, а просто сформулировать вопрос и ждать. Это оказалось похоже на письмо, которое некуда опустить.

«Ты тоже всё видишь?»

«Глазами. Чем ещё?»

«Я не знаю. Я никогда не был... здесь».

Берин несколько мгновений молчал. Алексей ощущал его не как собеседника у соседней стены, а как сопротивление внутри каждого собственного движения. Нельзя было повернуться от него спиной.

«Не трогай руки», — приказал гном.

Алексей посмотрел на ладони и перестал пытаться шевелить ими. Левая кисть поднялась без его участия. Пальцы сжали край покрывала, потянули к груди, отпустили. Потом Берин повернул голову. На это короткое движение у хозяина ушло столько сил, что Алексей почувствовал усталость в зубах и шее.

«Видишь?»

«Да».

«Постель моя. Я могу двигаться».

Он не хвастался. Доказывал это себе. Алексей узнал в чужом страхе собственный: если тело не слушается, граница человека становится слишком зыбкой.

«Я не хочу отбирать», — подумал он.

«Уже здесь».

Над кроватью проходила тонкая трещина. Лампа освещала только её начало. Алексей выбрал это место, чтобы не смотреть на чужие вещи, и начал вспоминать дорогу. Продавщицу, пакет, мокрый снег на лобовом стекле. Хотел проверить, не мог ли он просто заснуть после удара и увидеть всё это. Но воспоминания не становились менее настоящими от проверки.

«Что такое машина?» — спросил Берин.

Алексей не произносил слова. Он только представил руль и ладонь Павла на нём.

«Ты слышишь всё, о чём я думаю?»

«Не всё. Иногда вижу. Как будто смотрю в чужой двор через дверь».

«Закрыть можешь?»

«Ты закрой».

Алексей попытался. Вместо машины вспомнил рабочий стол. Вместо Павла — красную рукоятку отвёртки. Берин раздражённо заметил, что новое изображение не лучше прежнего. Тогда Алексей представил пустую стену и удерживал её до тех пор, пока не обнаружил, что перестал замечать лампу.

В этот момент пришло другое ощущение: он больше не хотел выпрямить длинные ноги, которых здесь не было. На несколько секунд совпал с тяжёлым телом, лежавшим на постели, и это совпадение было опасно приятным.

«Нет», — сказал Берин.

Алексей отпустил выдуманную стену. Комната вернулась.

«Что я сделал?»

«Стало тесно».

Они помолчали. Потом гном осторожно повернул кисть ладонью вверх и указал пальцем на старый рубец.

«Этот я получил не на работе. Резал косточку. Вигдис сказала, что нож тупой. Я сказал, что ей нужно следить за своим ножом».

Алексей понял, зачем ему рассказывают. У тела была история. Даже маленькая белая линия объясняла её лучше зеркала.

«У меня на колене шрам, — сообщил он. — В детстве упал с велосипеда. Сестра тащила меня домой, а я просил не говорить маме».