Прыжок в бесконечность

Глава 1. Одинокий прыжок

Пространство не рвалось. Оно не трещало по швам, не исторгало из себя запах серы, как любили описывать это в дешевых бульварных романах для впечатлительных барышень. Для Джона, Мастера Пути седьмого ранга, телепортация ощущалась как резкий, но давно привычный спазм диафрагмы, за которым следовало мгновенное изменение давления на барабанные перепонки. Мир просто моргнул.

Старый складской док на окраине торгового квартала столицы исчез. Исчез запах гниющей рыбы, смолы и нечистот, исчезла липкая вечерняя морось, оседающая на воротнике его тяжелого шерстяного плаща. Вместо этого появился сухой, кондиционированный воздух, пахнущий сандалом, дорогим табаком и старым пергаментом. Появился мягкий ковер из шерсти горных яков под ногами. Появился свет сотен магических ламп, заключенных в хрусталь, заливающий золотом кабинет торгового дома «Ван дер Берг и сыновья».

Джон не стал тратить время на любование интерьером. Сделал ровно два шага вперед, достал из внутреннего кармана плаща свинцовую печать с оттиском двойной спирали и приложил ее к деревянной столешнице. Дерево тихо застонало, принимая магический слепок. — Груз на месте, — ровным голосом произнес Джон, обращаясь к полумраку за массивным столом красного дерева. — Пятьдесят килограммов первосортной эльфийской бумаги без единой помятой кромки. Как и договаривались.

Из полумрака выдвинулась сухая, унизанная перстнями рука. Она нащупала печать, проверила оттиск и скрылась обратно. Спустя секунду на стол упал тяжелый кожаный кошель. Звук был правильным — глухим, плотным, без лишнего серебряного звона, который выдают медные кругляши.

Джон не пересчитывая сунул кошель в карман. Не знал, сколько там — пятьдесят золотых или семьдесят. Ему было плевать. За последние пять лет его тариф на короткие дистанции — до десяти километров в пределах городской черты — стал стандартом для тех, кто ценил время больше денег. Аристократы, которым нужно было срочно доставить любовнице букет редких орхидей из королевской оранжереи. Купцы, чьи приказчики ошиблись в расчетах и не успевали передать вексель в банк до закрытия ставен. Контрабандисты, которым требовалось перебросить «случайно забытый» на другой квартире товар, пока его не нашли королевские ищееки.

Все они платили.

Джон был лучшим. Не самым сильным — в Ковене сидели безумцы, способные зашвырнуть человека на другой континент, пусть и по частям. Джон был самым точным. Мог телепортироваться в движущуюся карету, не задев ось. Мог открыть Путь внутри запертого сейфа, забрать содержимое и закрыть его так, что магические печати даже не нагреются. Его дар был хирургически точным скальпелем, и использовал его исключительно для вскрытия чужих кошельков.

Был идеальным инструментом для заработка. И совершенно никудышным человеком.

Покинув кабинет Ван дер Берга через обычную дубовую дверь, чтобы не нервировать охрану на воротах, Джон вышел на проспект Золотого Дерева. Столичная осень вступала в свои права. Гранитная мостовая блестела от недавнего дождя, отражая высокие газовые фонари и вывески дорогих лавок. Здесь, в Верхнем городе, не было вони портовых трущоб. Здесь пахло деньгами, корицей и легким, едва уловимым ароматом магической пыли, которая витала в воздухе над Академией.

Джон поправил капюшон. Ненавидел Верхний город. Слишком много света, слишком много лиц, слишком много бессмысленной суеты. Его собственная жизнь была выстроена с геометрической точностью казарменной койки.

Утро. Пробуждение в съемной, лишенной любых излишеств комнате в доходном доме на границе ремесленного квартала. Никакой магии в быту — даже чайник грел на обычной угольной горелке, потому что тратить ману на нагрев воды считал верхом идиотизма. Завтрак. Овсяная каша, два яйца, кусок жесткой ветчины. Работа. Три, иногда четыре прыжка. Склад — кабинет. Крыша — балкон. Подземный ход — винный погреб. Обед. В одной и той же портовой таверне «Пьяная селедка», где хозяин знал, что Магистру Пути нужно подать тушеную капусту с мясом, большую кружку темного эля и не задавать вопросов. Вечер. Сортировка выручки.

Это была самая интимная часть его дня. Вернувшись в свою комнату, Джон доставал из кармана плоскую костяную шкатулку. Проводил над ней большим пальцем, снимая простенький магический замок, и открывал крышку. Внутри, в пространстве размером с хороший амбар, в идеальном порядке лежали его сокровища. Не просто золото.

Здесь были имперские ауреи, сложенные в ровные столбики по номиналу. Тяжелые серебряные кроны северных княжеств, переложенные промасленной бумагой. Платиновые бруски из гномьих банков, завернутые в черный бархат. Самоцветы — рубины, изумруды, черные диаманты — каждый в отдельном бархатном гнезде.

Джон не тратил эти деньги. Почти никогда. За пять лет купил себе только этот плащ из зачарованной ткани, не пропускающей воду, и набор качественных сапог. Все остальное — плата за риск, за унижение перед сытыми рожами, за постоянный износ собственной нервной системы — просто складировалось.

Зачем? Он не знал. Иногда, сидя перед открытой шкатулкой в тусклом свете ночника, думал, что это его могила. Что однажды просто шагнёт в это карманное измерение, закроет крышку изнутри и останется там навсегда, погребенный под весом собственного золота, в абсолютной, идеальной тишине. Эта мысль не пугала его. Она казалась логичным завершением карьеры.

Сегодня нарушил график.

После последнего заказа — доставки редкого алхимического реактива для одного нервного маркиза — до обязательного визита в «Пьяную селедку» оставалось еще около часа. И вместо того, чтобы сесть на извозчика и отправиться в привычный сумрак нижнего города, Джон пошел пешком. Вверх. К Королевским садам.

Сам не понимал, что за импульс дернул его за плечо. Возможно, это была скука. Та самая серая, разъедающая ржавчина, которая начала покрывать его душу изнутри. Десять лет. Десять лет делал одно и то же. Измерял свою жизнь весом кошельков и пройденными километрами пустоты.

Сады были закрыты для черни, но для человека, способного появиться из воздуха внутри закрытого хранилища, чугунная ограда высотой в три человеческих роста не была препятствием. Джон выбрал глухой угол, где тени от старых дубов были особенно густыми.

Мир моргнул.

Трава под ногами была идеально подстрижена. Воздух здесь был прохладным и чистым. Джон прошел по гравийной дорожке мимо фонтанов, которые на ночь выключали, и мраморных статуй забытых героев. Шёл медленно, впервые за много лет не высчитывая оптимальный маршрут.

Вышел на открытую террасу, нависающую над обрывом, с которого открывался вид на нижний город. Миллионы огней. Порт сиял тусклым желтым, центр — белым и голубым светом магических башен, окраины тонули во тьме. Город дышал, жил своей порочной, грязной, прекрасной жизнью, и Джон впервые за десятилетие почувствовал себя не частью этого механизма, а сторонним наблюдателем.

Сел на каменную скамью. Достал из кармана кисет. Его руки, способные плести сложнейшие пространственные узлы, привычно свернули самокрутку из крепкого солдатского табака. Не курил магические травы, как большинство его коллег по цеху — от них путались векторы и двоилось в глазах. Только табак.

Первая затяжка обожгла лёгкие. — Не помешаю, Мастер? — раздался голос за его спиной.

Джон не вздрогнул. Тот, кто смог подойти к нему со спины незамеченным, либо был мастером скрытности, либо просто не имел агрессивных намерений. Джон чувствовал чужую магию как давление на кожу. От незнакомца не веяло угрозой. От него веяло… пустотой.

Джон медленно обернулся.

На дорожке стоял человек в сером дорожном костюме. Никаких знаков отличия, никаких амулетов. Лицо обычное, незапоминающееся — такое встретишь в толпе и через секунду забудешь. Только глаза были странными. Радужка в них меняла цвет от стального до почти прозрачного, и в глубине этих глаз не было дна. — Помешаете, — ответил Джон. — Я отдыхаю. — Я тоже, — улыбнулся незнакомец и сел на другой конец скамьи, не спрашивая разрешения. — Меня зовут Элей. А вы, если верить реестру Ковена — Джон. Просто Джон. Без фамилии, без приставки «Магистр», хотя ваш ранг позволяет. Скромность или конспирация? — Экономия чернил, — Джон выпустил струю дыма. — Что вам нужно? Если вы из тайной канцелярии, то мой ежедневный отчет сдан утром. Если вы грабитель, то вы выбрали самую бедную скамью в саду. На мне нет ни одного золотого, все в надежном месте.

Элей тихо рассмеялся. Смех у него был приятный, но какой-то механический, словно сработал хорошо смазанный механизм. — Я не из канцелярии. И я не грабитель. Я, пожалуй, аудитор. Аудитор человеческого потенциала. Смотрю на людей и думаю: на что они тратят свою единственную, неповторимую искру? Вот, например, вы. Мастер Пути. Вы можете за один шаг пересечь этот город. Вы можете оказаться в библиотеке забытого короля или в сокровищнице дракона. Вы можете шагнуть на вершину самой высокой горы, чтобы встретить рассвет. А что делаете вы? — Переношу коробки с бумагой, — пожал плечами Джон. — Это оплачивает аренду. И табак. — Это оплачивает вашу смерть, Джон. Медленную, скучную смерть в окружении желтого металла.

Джон напрягся. Слова незнакомца попали слишком точно в ту самую мысль о крышке сундука, которую гнал от себя последние годы. — Это называется «пенсия», — огрызнулся он. — Я работаю на износ. Пространство не любит, когда его рвут. Каждое открытие Пути — это микроскопический надрез на самой ткани реальности. И на моей душе. Десять лет, и мои дети, если они у меня когда-нибудь будут, будут носить меня на руках, потому что мои ноги откажут. Я берегу себя. — Вы не бережете, — мягко возразил Элей. — Вы хороните. Вы строите себе золотой гроб и называете это «бережливостью». Скажите, когда вы в последний раз телепортировались просто так? Не за деньги. Не по делу. Просто чтобы увидеть, что там, за поворотом? — В детстве, — нехотя буркнул Джон. — Когда еще не знал, что мана стоит денег. — Вот именно. Вы продали свое детство, свою любознательность, свою свободу за стабильность. Вы превратили чудо в ремесло. А ремесло, лишенное любви, превращается в гниль.

Джон затушил самокрутку о каблук дорогого сапога. Ему захотелось ударить этого серого человека. Или открыть Путь прямо под его ногами и сбросить в Нижний город, в сточную канаву. Но не сделал ни того, ни другого. Слова Элея не злили его. Они были похожи на холодный скальпель, которым кто-то вскрыл нарыв, о существовании которого Джон предпочитал не знать. — Чего вы хотите? — повторил он. — Проповедь окончена. У меня есть еще двадцать минут до капустного супа. — Я хочу предложить вам работу, — сказал Элей. — Бесконечно прибыльную. И абсолютно бессмысленную с точки зрения вашего капитала. — У меня достаточно бессмысленных заказов, — усмехнулся Джон. — Например, доставка любовных писем. — О, нет. Это будет гораздо масштабнее. Я хочу, чтобы вы украли для меня луну.

Джон замер. Ждал чего угодно: предложения убить короля, выкрасть государственные тайны, доставить партию запрещенного оружия. Но луну? — Какого цвета будет ваш гроб, Джон, когда вы наполните его до краев? — продолжил Элей, глядя не на собеседника, а на огни города. — Золото тяжелое. Оно давит. Оно требует охраны, сейфов, тишины. А луна… луна ничего не весит. Ее нельзя положить в карман. Ее можно только увидеть. Я предлагаю вам сделку. Вы перестаете считать деньги. Прямо сейчас. Вы сжигаете свои книги учета. Вы тратите все, что накопили, за один месяц. На безумства. На путешествия. На женщин. На вино. На помощь тем, кому нечем вам отплатить. А через месяц, когда ваше золото кончится, а ваша душа впервые за десять лет вздохнет полной грудью, вы придете вон к тому старому вязу у западной стены. И я дам вам первый аванс за луну. — Вы сумасшедший, — констатировал Джон. — Возможно, — легко согласился Элей. — Но вы ведь все равно придете. Потому что я сейчас встану и уйду. А вы останетесь сидеть. И следующие двадцать лет будете носить коробки. А потом сядете в свой сундук. Разница лишь в том, что сейчас у вас есть выбор — сделать это завтра или через месяц, предварительно вспомнив, каково это — жить.

Элей поднялся. Его серая одежда совершенно не помялась, хотя сидел на камне. — Кстати, — обернулся он, уже растворяясь в тени деревьев, — капуста в «Пьяной селедке» сегодня пережарена. Попробуйте таверну «Под свиным ухом» в Кривом переулке. Там подают оленину с брусникой. Она стоит в три раза дороже вашей капусты. Потратьте лишнее серебро. Это отличное начало бунта.

Джон остался один.

Сидел на скамье ещё полчаса, пока огни порта не начали гаснуть, уступая место предрассветной синеве. Докурил весь кисет. Не думал о луне а скорее о «Свином ухе». О том, что действительно ни разу за десять лет не ел оленину. Он думал о карманном измерении в костяной шкатулке, которое сейчас ждало его в съёмной комнате.

Золотой гроб. Точное определение.

Когда первые лучи солнца коснулись верхушек шпилей Академии, Джон поднялся. Ноги затекли от неподвижности. Привычно нащупал в кармане печать, готовясь вернуться в свою комнату, чтобы лечь спать. Рабочий день закончился, не успев толком начаться.

Но вместо того, чтобы сжать печать, разжал пальцы. Посмотрел на свои руки. Мозолистые, сильные, привыкшие держать вес чужих грузов. Закрыл глаза.

Обычно открытие Пути требовало концентрации. Нужно было чётко представить точку выхода, просчитать векторы, учесть вращение планеты, плотность воздуха, магический фон. Сейчас не хотел ничего считать.

Просто пожелал оказаться в новом месте. Переход был неаккуратным. Его выкинуло из пространства с тошнотворной силой, приложив плечом о косяк незнакомой двери. Воздух здесь пах кислым пивом, жареным луком и мокрой псиной.

Джон открыл глаза.

Стоял посреди общего зала таверны «Под свиным ухом». Было раннее утро, заведение было закрыто, но на кухне уже горел огонь, и полная подавальщица в несвежем фартуке как раз собиралась разделывать тушу. Обернулась на звук удара, увидела дорогую одежду незнакомца, материализовавшегося из воздуха, и открыла рот, чтобы закричать.

Опередил её. Достал из кармана тот самый тяжелый кошель, полученный от Ван дер Берга, и швырнул его на стойку. — Завтрак, — хрипло сказал он. — Самый лучший. Оленина. Брусника. Три кувшина лучшего вина. И откройте ставни. Я хочу видеть солнце.

Подавальщица сглотнула, схватила кошель и, не пересчитывая, мелко закивала.

Тяжело опустился за ближайший стол. Спина ныла от жесткого приземления. Сердце колотилось где-то в горле. Только что совершил первую в своей жизни абсолютно нерентабельную телепортацию. Потратил ману, рискнул быть замеченным городской стражей и влетел в чужую таверну, не имея никакой выгоды.

Чувствовал себя так, словно только что прыгнул со скалы в ледяную воду. Было страшно, больно, но впервые за долгие годы почувствовал, что его кровь бежит по жилам по-настоящему горячо. Подавальщица принесла вино. Налил себе полную оловянную кружку и залпом выпил. Вино было терпким, дешёвым, но сейчас оно показалось ему вкуснее любого эльфийского нектара.

Золотой гроб остался в съёмной комнате. А Джон сидел в грязной таверне, пил кислое вино и смотрел, как солнце встаёт над крышами столицы, которые так долго видел только в виде точек на карте для прыжка.

Месяц. Всего месяц, сказал Элей.

Джон криво усмехнулся, наливая себе вторую кружку. Кажется, этот месяц обещал быть самым дорогим в его жизни. И впервые за десять лет слово «дорого» не вызывало у него желания схватиться за печать.

К исходу третьей недели Джон понял, что Элей был не просто прав а был катастрофически, убийственно точен.

Золотой гроб не просто опустел — он взорвался изнутри, осыпав Джона осколками его собственной прошлой жизни. Костяная шкатулка с карманным измерением всё ещё лежала под половицей в его новой, снятой в дорогом районе квартире, но Джон старался на неё не смотреть. Каждый раз, когда его взгляд падал на костяной бок, чувствовал фантомную боль в отсечённой конечности.

Перестал быть Мастером Пути. Стал просто Джоном. Очень богатым, быстро сходящим с ума Джоном.

Его день теперь начинался не с овсянки, а с того, что открывал окно своей спальни на третьем этаже особняка, который снял целиком, просто потому что ему понравился вид на закатную башню. Не торговался с домовладельцем. Просто положил на стол пятьдесят золотых империалов. Хозяин дома, старый отставной полковник, посмотрев на золото, перекрестился и уехал к сестре в деревню, оставив ключи и приказав слугам исполнять любую прихоть постояльца.

Слуги были в ужасе. — Господин желает ванну? — спрашивал дворецкий, бледнея. — Нет, — отвечал Джон, уже расстёгивая камзол. — Господин желает оказаться в горячих источниках Долины Семи Ветров. Прямо сейчас.

Мир моргал.

Джон появлялся прямо в воде, пугая до икоты степенных землевладельцев, приехавших лечиться на воды из соседних провинций. Не заботился о приличиях. Скидывал одежду на глазах у визжащих дам, падал в целебную грязь и требовал у обомлевшей прислуги курорта лучший коньяк.

Платил за всё. За панику, за возмущение, за выломанные двери, за магические щиты, которые ставила местная охрана, пытаясь его задержать. Он открывал Путь прямо из тюремной камеры, куда его пару раз сажали за нарушение общественного порядка, оставляя в пустой камере горсть платины «за беспокойство» начальника караула.

Он покупал не вещи, а невозможность.

На пятый день своего безумия купил корабль. Не грузовое корыто, нет. Бригантину «Ласточка», стремительную, с зачарованными парусами, которую капитан берёг для контрабандных рейсов. Джон пришёл в порт, осмотрел судно, кивнул и отсчитал двести золотых прямо на крышку люка. — Куда курс держим? — хрипло спросил капитан, не веря своему счастью и одновременно прощаясь с жизнью, так как такие деньги просто так не платят. — Никуда, — ответил Джон. — Мы просто будем плавать. Сегодня туда, завтра обратно. Если мне надоест море, мы окажемся в пустыне. Запаситесь верблюдами. И хорошим поваром. Мой желудок устал от капусты.

Команда «Ласточки» решила, что нанялась на службу к сбежавшему из лечебницы аристократу. Но когда Джон во время шторма в Северном море, просто чтобы не спускать паруса, открыл в небе над бригантиной стационарный пространственный коридор, удерживающий порывы ветра, они перестали задавать вопросы. Они просто начали молиться своим забытым богам и радоваться тройному жалованию.

Джон срывал стоп-краны собственной судьбы.

Спустил десять тысяч золотом за одну ночь в «Алой лилии» — закрытом клубе, где аристократия предавалась порокам, недоступным простым смертным. Не прикасался к женщинам, которые сами вешались ему на шею. Сидел за центральным столом, пил столетний виски и смотрел, как графини и герцогини, жены тех самых людей, чьи коробки когда-то носил, проигрывают в карты свои фамильные драгоценности.

— Вы выглядите скучающим, — проворковала баронесса, присаживаясь к нему на подлокотник. На ней было платье, стоившее как годовой бюджет небольшой деревни. — Я считаю, — честно ответил Джон. — Считаю, сколько прыжков я мог бы совершить на деньги, которые этот напудренный индюк только что проиграл в фаро. Примерно четыреста. До северного полюса и обратно. Баронесса решила, что это изысканный флирт, и рассмеялась. Джон не стал её разубеждать. Просто молча встал, открыл Путь прямо за её спиной, втолкнул туда визжащую даму в платье и закрыл проход. Визг оборвался на полуслове. Джон представил лицо баронессы, когда она материализуется посреди свинарника на окраине, и впервые за вечер искренне улыбнулся. Это обошлось ему в стоимость платья, но оно того стоило.

Он покупал искусство. Пришёл в Королевскую галерею в середине дня, когда там было полно публики. Минуя охрану, прошёл прямо к центральному полотну — «Закату Империи», кисти безумного гения Ларса фон Грога, которое не продавалось ни за какие деньги. — Снимайте, — бросил он куратору. — Это национальное достояние, — пролепетал куратор, хватаясь за сердце. — Я дам за него пять тысяч, — сказал Джон. — Наличными. Прямо сейчас. Или я заберу его так, что ваша хвалёная магическая рама рассыплется в пыль, и половина дворца останется без окон.

Пока куратор бегал за директором, Джон стоял перед картиной. Смотрел на мазки. Видел, как мастер смешивал краски. И впервые за долгие годы его внутренний взор, привыкший видеть мир как сплетение силовых линий и координат, увидел красоту, отчаяние художника, вложенное в каждый удар кисти.

Оставил золото, картину висеть на месте. Но уходя, срезал ножом маленький кусочек холста с угла, там, где была подпись. Просто чтобы унести с собой частичку этого безумия. Кусок холста сжёг в пепельницу в своем экипаже, глядя, как горят краски. Ему не нужны были вещи. Ему нужен был сам акт разрушения и созидания.

Его нервная система начала давать сбои.

Мана — это не бесконечный ресурс. Это отражение внутренней энергии мага. Джон, десятилетиями экономивший каждый эрст силы, теперь жег её, как одержимый. Открывал Пути по двадцать раз на дню. Из кровати в столовую. Из столовой на балкон. С балкона — на вершину далекой горы, чтобы сорвать там один-единственный редкий цветок и бросить его в пропасть, потому что цветок не помещался в его новую философию обладания.

Перестал спать. Зачем спать, если можно открыть Путь в библиотеку забытого города, погребённого под песками, взять с полки книгу, о которой не знает ни один учёный, прочитать её за час, сидя на крыше собственного дома, и сжечь, чтобы согреть руки?

Его тело истощалось. Он похудел, осунулся. Под глазами залегли чёрные тени. Но в этих тенях больше не было серой скуки. Там горел лихорадочный, почти безумный огонь. Он жил на износ, как и предсказывал Элей, но теперь это был не износ офисного механизма, а горение метеора в атмосфере.

За три дня до конца назначенного месяца Джон сидел на капитанском мостике «Ласточки», которая в этот момент стояла на якоре посреди Мертвого озера в стране вечных льдов. Небо пылало зеленым огнем северного сияния.

К нему подошел старпом, седой моряк, повидавший на своем веку кракенов и русалок. — Хозяин, — осторожно начал он. — Команда… мы боимся. Вы бледны, как смерть. Вы не ели два дня. Вы разговариваете сами с собой. И от вас пахнет озоном даже тогда, когда вы просто сидите. Вы убьете себя, если продолжите так жечь силу. — Я не убиваю, — тихо ответил Джон, не отрывая взгляда от зеленых сполохов. — Я ее трачу. Это самое прекрасное чувство в мире, старпом. Чувство пустоты. Когда ты отдаешь всего себя без остатка. В этом нет выгоды. В этом нет смысла. В этом есть только чистое действие. — Но зачем? — не унимался моряк. — У вас было золото. Безопасность. Вас уважали. — Меня не было, — Джон повернул голову. Его глаза, обычно тусклые, сейчас светились в полумраке капитанской рубки двумя тусклыми фонарями. — Была функция. Нож для резки пространства. А теперь… теперь я не знаю, кто я. Но мне не страшно. Мне впервые не страшно, понимаешь?

Старпом не понимал. Он перекрестился и ушел на палубу, бормоча молитвы.

Джон остался один. Он достал из кармана куртки плоскую фляжку. Внутри был не алкоголь. Там, в сжатом пространстве, хранился пепел от той самой картины, кусочек шелковой ленты, которой была перевязана книга из мертвой библиотеки, и зуб василиска, который он выиграл в кости у одного барона, просто ради того, чтобы посмотреть, как у того вытянется лицо.

Это были не трофеи. Это были доказательства. Доказательства того, что последние тридцать дней он существовал.

Он отхлебнул из фляги чистого спирта, чтобы хоть немного унять дрожь в руках. Его магический резерв был пуст. Пуст настолько, что попытка зажечь свечу пространственным импульсом вызвала бы внутричерепное кровотечение. Он выжат досуха.

И это было лучшее состояние за последние десять лет. Завтра. Завтра он должен прийти к старому вязу.

Джон не знал, что будет дальше. Украсть луну — это метафора? Или Элей действительно хочет, чтобы он нашел способ дематериализовать небесное тело? Какая разница. У него больше нет золота, чтобы отступить. У него больше нет сил, чтобы отказаться. Он спустил все свои якоря.

Он посмотрел на свои руки. Вены на них почернели от перегрузки маной. Суставы ныли. Он чувствовал себя столетним стариком в теле тридцатилетнего мужчины.

— Хорошая была жизнь, — сказал он зеленому небу. — Жаль, что началась так поздно.

Он просидел на мостике до самого рассвета, пока ледяной ветер не начал покрывать его брови инеем. Когда первые лучи солнца коснулись горизонта, окрашивая льды в цвет крови, Джон закрыл глаза.

Он не стал открывать Путь. Он слишком устал. Он спустился по трапу в шлюпку, которую матросы спустили для него молча, стараясь не смотреть на его изможденное лицо.

Он вернулся в город пешком, наняв обычную телегу с сеном. Он лежал на колкой сухой траве, вдыхая запах пыли и смотрел на проплывающие мимо крыши. Телега тряслась, скрипела, ехала невыносимо медленно. Это было мучительно. Это было восхитительно. Это было по-настоящему.