Прыжок в бесконечность
К вечеру он добрался до западной стены города. Старый вяз стоял на том же месте. Его голые черные ветви царапали серое, готовое к дождю небо.
Джон пришел раньше времени. Он сел на корень дерева, прислонившись спиной к шершавой коре. Его мутило от усталости. Голова раскалывалась. Он закрыл глаза и провалился в тяжелое, тревожное забытье, где не было ни золота, ни пространственных координат. Только бесконечная, вязкая тьма.
Его разбудил щелчок пальцев.
Элей стоял перед ним. Он выглядел точно так же, как три недели назад. Та же серая одежда, то же незапоминающееся лицо, те же глаза без дна. Казалось, он не постарел ни на секунду, в то время как Джон за этот месяц постарел на десять лет.
— Ты пришел, — сказал Элей. — У меня не осталось денег на извозчика, — хрипло ответил Джон. — И сил, чтобы прыгнуть. Пришлось идти пешком. Надеюсь, твоя луна находится в пешей доступности.
Элей тихо рассмеялся. Он присел на корточки перед Джоном, всматриваясь в его лицо. — Ты выглядишь ужасно, — констатировал он. — Прекрасно, но ужасно. Твоя аура выжжена. Если бы ты был обычным магом, ты бы уже неделю лежал в палате исцеления. Но ты Мастер Пути. Твоя сила всегда росла из пустоты. Ты просто вернулся к истокам. — Я все потратил, — сказал Джон. — Все, до последней монеты. Корабль, картины, вино, шлюх, зубы василисков… Я даже заплатил прачке в порту, чтобы она просто улыбнулась мне. Я не знаю, зачем я это сделал. — Ты делал это, чтобы почувствовать вес, — Элей выпрямился. — Вес жизни. Золото в твоем сундуке не имело веса, потому что оно было мертвым. А каждая проигранная монета, каждый сорванный цветок, каждая напуганная баронесса имели вес. Ты нагрузил свою душу. Теперь она достаточно тяжела, чтобы не улететь. — К чему все это? — спросил Джон, с трудом поднимаясь на ноги. Земля покачивалась. — Тест на безумие? Ты искал самого глупого мага в столице? — Я искал самого запертого, — поправил Элей. — Того, кто построил самую крепкую тюрьму и выбросил ключи. Ты идеально подошел.
Элей протянул руку. На его ладони лежал маленький предмет. Это был компас. Медная крышка была покрыта патиной. Но стрелка внутри не была магнитной. Она была сделана из мутного, переливающегося стекла, и сейчас она бешено вращалась по кругу, не в силах выбрать направление. — Твой старый компас сломался, когда ты начал жить, — сказал Элей. — Ты больше не можешь найти путь по звездам или магнетизму. Тебе нужен новый указатель. — Что это? — спросил Джон, но его рука сама потянулась к предмету. — Это указатель на смысл, — Элей сжал его пальцы на медной крышке. — А теперь слушай внимательно. Луну нельзя украсть. Ее нельзя положить в карман. Это метафора, Джон. Ты понимаешь метафоры, я видел, как ты смотрел на картины. — Я не понимаю, — мотнул головой Джон. Голова кружилась. — Завтра в полдень, — голос Элея стал жестким, вкрадчивым, приобретая гипнотическую силу, — ты пойдешь в Королевский банк. Ты снимешь все, что у тебя осталось на счете. А осталось там ровно три тысячи двести сорок один золотой и шестнадцать серебряных крон. Ты сложишь их в мешок. И ты пойдешь на Площадь Восьми Королей. Там стоит Храм Забвения. Ты войдешь внутрь и раздашь все золото нищим, которые сидят на ступенях. До последней монеты. — Зачем? — выдохнул Джон. — Это просто деньги. Я уже научился их тратить. — Нет, — Элей покачал головой. — Ты научился их менятьна удовольствия. Это все еще сделка. Ты платишь — тебе дают эмоцию. Это тот же самый торг, просто товар стал другим. Настоящая свобода — это отдать то, что тебе больше не принадлежит, и не попросить ничего взамен. Даже благодарности. Особенно благодарности.
Джон смотрел на компас. Стрелка внутри на мгновение замерла, указав прямо на сердце Элея, а затем снова заметалась. — Это убьет меня, — тихо сказал Джон. — Если я отдам последнее, у меня не будет денег даже на еду. Мне придется работать. Носить коробки. Вернуться в «Пьяную селедку». — Именно, — кивнул Элей. — Но ты вернешься туда другим. Ты вернешься туда не потому, что это выгодно. А потому, что это следующий шаг. Путь не заканчивается, когда кончаются деньги. Путь заканчивается, когда ты перестаешь идти. Украсть луну — значит сделать невозможное. А что может быть невозможнее для тебя, чем отдать последнее и не сойти с ума от страха?
Элей разжал его пальцы. Компас остался в руке Джона. Он был теплым, почти горячим. — Если ты сделаешь это, — сказал Элей, отступая в тень вяза, — я найду тебя через неделю. И мы поговорим о том, как на самом деле крадут луны. Если струсишь — компас станет обычным куском меди. А ты снова станешь функцией. Выбор за тобой. Но учти, Джон. Золото в банке — это еще не твое дно. Твое дно — это когда ты начнешь жалеть о потраченном. Пока ты не жалел. Не испорти финал.
Элей растворился в вечерних сумерках. Он не открыл Путь. Он просто сделал шаг в густую тень и перестал быть.
Джон остался один под вязом. Он разжал ладонь. Компас в его руке тихо гудел. Стрелка дернулась и, наконец, замерла. Она указывала не на север. На Королевский банк.
Джон посмотрел на медную крышку, затем на свои руки, покрытые шрамами от пространственных ожогов. Он подумал о теплом сене, о вкусе дешевого вина, о крике напуганной баронессы, о тяжести пустого кошелька.
Он подумал о своем золотом гробе. О том, как уютно было бы в нем лежать, зная, что ты в безопасности. И впервые за всю свою жизнь мысль о безопасности показалась ему невыносимо, тошнотворно скучной.
Джон убрал компас в карман, запахнул остатки своего некогда дорогого плаща и пошел в сторону города. До закрытия банка оставалось сорок минут. Ему предстояло пройти пешком почти три мили. Это было самое долгое и самое честное путешествие в его жизни.
Глава 2. Пепел рода Беллы
Снег в столице никогда не был чистым. Даже в самые глухие предрассветные часы, когда пекарни еще не начали топить печи, а угольщики спали в своих повозках, падающие с неба хлопья оседали на мостовую уже серыми. Смешиваясь с конским навозом, пеплом из тысяч каминов и жирной уличной грязью, они превращались в кашу, жадно впитывавшую любую обувь.
На углу Торговой площади стояла Белла, и этот грязный, холодный снег был единственным, что она чувствовала. Тонкие подошвы бальных туфель, предназначенных для натертого воском паркета, давно промокли насквозь. Льда не ощущалось. Боль от холода давно уступила место другому, куда более глубокому и горячему ожогу, который тлел где-то под ребрами, выжигая изнутри.
Платье цвета слоновой кости, в котором вчера спустилась к ужину, оставалось на ней. Дорогой шелк, расшитый мелким речным жемчугом. Корсаж еще хранил форму, приданную рукой лучшей модистки столицы. На шее висела нитка розового кварца — подарок отца на семнадцатилетие.
Теперь наряд выглядел насмешкой. Маскарадным костюмом покойницы, забывшей переодеться в саван. Жемчуг потускнел от копоти. Шелк на подоле потемнел и затвердел, пропитавшись чем-то темным и липким, что Белла отказывалась называть своим именем.
Выбраться из подвала память не сохранила. Остались лишь обрывки, похожие на рваные края старого гобелена. Запах. Сначала — жареного мяса и вина, когда отец вел к столу, шутливо пеняя на чтение трактата по алхимии за обедом. Потом — паленой шерсти и озона. Потом — медный, густой, тошнотворный запах крови.
А затем — темнота.
Очнулась в винном погребе. Тяжелая крышка люка, обитая изнутри железом, была прикрыта, но не заперта. Сквозь щель тянуло сквозняком и вонью горелого дерева. Сверху доносились звуки, которые человеческий разум не должен уметь интерпретировать, но которые запоминает навсегда: влажный хруст, глухие удары, рвущийся шелк и короткие, задушенные всхлипы, тут же обрывавшиеся.
Семья. Род Беллы. Древний, уважаемый, владевший землями на три дня пути вокруг столицы.
«Впали в немилость», — шептались слуги на кухне, когда думали, что их не слышат. «Подписали не ту грамоту», — говорил вчера казначей, пряча глаза. «Казна пуста», — уверенно заявляли кредиторы, стуча тростями в парадные двери.
Теперь наивность этих объяснений стала очевидной. Немилость не приходит с отрядом наемников в черных масках, которые бьют точно, жестоко и молча. Немилость не заканчивается тем, что мать находят в бальном зале с перерезанным горлом, а старшего брата — насаженным на парадную алебарду гвардейца, как жука на булавку.
Это была не казнь. Это была зачистка.
В погребе пришлось просидеть до самого утра. Молитвы остались там, наверху, вместе с перерезанным горлом отца. Оставалось только считать. Удары сердца. Капли воды, падающие со свода на каменный пол. Когда капли падали слишком часто, руки зажимали уши, чтобы не сойти с ума от этого ритма.
Рассвет просочился сквозь щели в досках пола багровыми полосами. Красное на сером. Кровь на камне.
Наружу Белла выбралась только тогда, когда голод стал сильнее страха.
Главный особняк догорал. Центральная башня обрушилась внутрь себя, похоронив под собой парадный герб рода — серебряную лилию на синем поле. От герба остался лишь оплавленный кусок металла, вросший в раскаленные угли.
Дом пах смертью. И гарью.
По комнатам пришлось идти, переступая через тела. Слуги. Гвардейцы. Мать. Отец. Все смотрели в потолок остекленевшими глазами, в которых навсегда застыл вопрос «за что?». Слезы — привилегия тех, кто может позволить себе слабость. Дичь, еще не добежавшая до леса, плакать не умеет.
Еда искалась в кладовой, куда убийцы не спустились. Нашлись лишь мешок заплесневелой муки и головка твердого сыра. Сыр пришлось есть прямо с воском, не чувствуя вкуса, запивая ледяной водой из бочки. Тонкие руки с длинными музыкальными пальцами дрожали так сильно, что ладонь порезалась о крышку банки. Кровь выступила ярко-алой бусиной. Металлический вкус показался самым честным вкусом в жизни.
Только в собственной спальне, куда Белла поднялась по черной лестнице, вернулась способность думать.
Спальня уцелела. Убийцы не тратили время на разграбление верхних этажей — целью была семья. Кровать под балдахином стояла нетронутой. На туалетном столике все еще лежали гребни, баночки с кремом из лепестков роз и хрустальный флакон духов.
Перед зеркалом Белла села.
Из мутного, покрытого тонким слоем сажи стекла смотрела чужая женщина. Бледная до синевы. Волосы, уложенные в сложную прическу, растрепались, и в них застряли мелкие щепки. Глаза — огромные, фиалковые, фамильная черта рода Беллы — казались черными провалами. Ни ужаса, ни горя. Только выжженная дотла пустота.
Раздеваться Белла начала методично, как учила камеристка.
Расстегнуть жемчуг. Положить на столик. Скрепки на спине. Снять тяжелый шелк. Нижняя рубашка.
Нагой пришлось остаться перед ледяным зеркалом. Дрожь била, но не от холода. Взгляд скользил по телу — нетронутому, девичьему, с тонкой белой кожей. Тело, которое готовили к балам, к замужеству, к рождению наследников. Тело, теперь абсолютно бесполезное.
Одежда подверглась обыску. В корсаже — ничего. В рукавах — пусто. В потайном кармане нижней юбки, где прятались любовные записки, — только смятый клочок бумаги от какого-то юного лейтенанта, который теперь, вероятно, тоже кормит червей.
Платье пришлось рвать. Не ножницами. Пальцы вцеплялись в плотный шелк и тянули, пока ткань с сухим треском не расходилась. Вспарывалась подкладка, швы, отвороты манжет.
Золото нашлось в самом низу, там, где подол подшивается к изнанке.
Тонкая кожаная лента, набитая монетами. Десять аккуратных столбиков по десять штук. Имперские ауреи. Тяжелые, теплые, пахнущие потом и старым металлом.
Сто золотых.
Это было все, что осталось от состояния рода Беллы. Не замки, не земли, не фамильные бриллианты размером с голубиное яйцо, которые мать так любила надевать на приемы. Только сто монет, которые старый мажордом, рискуя быть выпоротым за самоуправство, тайком срезал с парадного занавеса и отдал три дня назад со словами: «Бегите, госпожа. Если старый дурак еще может вам что-то советовать — бегите сегодня ночью. Они придут за сундуками, а не за вами. Но если придут за вами, золото в подоле не выдаст ваш бегающий взгляд».
Старик оказался пророком. Умер одним из первых — тело нашли в коридоре с кухонным ножом в груди. Он пытался защитить кладовую.
Кожаный мешочек сжался в кулаке. Сто золотых.
Этого хватит, чтобы купить новую жизнь где-нибудь на юге. Теплое море, маленький домик, виноградник. Хватит, чтобы нанять корабль до Зурингаара. Хватит, чтобы подкупить чиновника и выправить новые бумаги.
Этого не хватит, чтобы нанять армию и отомстить.
Взгляд упал на руки. Все еще в крови. Не в той, липкой и темной, что осталась в подвале. Это была собственная кровь с порезанной ладони.
Одеваться Белла начала заново.
Простая шерстяная юбка, грубая льняная рубашка и старый мужской камзол брата, который тот носил на охоту. Одежда висела мешком, скрывая фигуру. Сажа стерлась с лица рукавом камзола, превратив благородную бледность в грязь трубочиста.
С туалетного столика взята была только одна вещь. Маленькая серебряная шпилька для волос, украшенная крошечным сапфиром. Оружие бесполезное, но острое.
Золото пришлось спрятать. Не в карман — карманы на женской одежде были лишь украшением. Шов на подоле новой юбки распоролся, кожаный мешочек затолкался внутрь и тщательно, мелкими стежками, зашился обратно, ниткой из рукоделия. Теперь золото стало частью тела. Оно прижималось к бедру при каждом шаге, напоминая о своем весе. Сто золотых. Десять фунтов жизни. Или смерти.
Из спальни Белла вышла.
В коридоре лежала гувернантка, старая мадам Жозефина. Очки в тонкой золотой оправе валялись рядом, раздавленные сапогом. Глаза старухи были открыты и смотрели на потолок с таким укором, что впервые за все утро к горлу подкатила тошнота.
Жозефине закрыли глаза. Чепец поправили. Дальше пришлось идти, стараясь не наступать на темные пятна паркета.
Парадная дверь была сорвана с петель.
На крыльцо Белла шагнула.
Утренний воздух ударил по легким, как молот. Морозный, пахнущий дымом и свободой. Сделан шаг. Ноги подкосились. Сна не было, еды почти не было, а уничтожение собственного мира уже пережито. Адреналин, державший на ногах последние часы, начал уходить, оставляя звенящую пустоту.
За перила пришлось схватиться.
Улица перед особняком была оцеплена. Не городской стражей — те боялись даже смотреть в сторону квартала. Оцеплена зеваками. Соседи. Лавочники. Простой люд. Стояли на почтительном расстоянии за цепочкой гвардейцев городского гарнизона и смотрели.
Смотрели, как горит дом Беллы.
Никто не плакал. Никто не рвался помогать. Пожарные расчеты стояли в стороне, поливая водой соседние крыши, чтобы огонь не перекинулся на город, но сам особняк позволили сжечь дотла.
— Говорят, они короне задолжали, — донеслось из толпы. — Десять тысяч золотом.
— Врут, — возразил другой, жуя краюху хлеба. — Они на заговорщиков вышли. Хотели короля травануть.
— Да какое там, — сплюнул третий, мастеровой в кожаном фартуке. — Казначей их, говорят, в кости казну просадил. А эти, — кивок на дымящиеся руины, — расплатиться не захотели. Вот казна и прислала сборщиков. Только те проценты выбивают не пером, а сталью.
Сборщики.
Слово повисло в воздухе. Перила сжались до беления костяшек. Сборщики долга. Наемники. Псы, которым спустили поводки.
Взгляд упал на руки. На камзол. На грязную юбку. Беллы больше не существовало.
Там, на ступенях пылающего дома, она умерла. Умерла вместе с матерью, которая пыталась закрыть собой младшего сына. Умерла вместе с отцом, чей меч так и остался висеть на стене в кабинете.
Осталась только тень. Оболочка, внутри которой бился пульс и звенели сто золотых монет.
Перила были отпущены.
Спуск по ступеням дался с трудом, но шаги старались делать твердыми. Каждый отдавался болью в промерзших ногах, однако идти нужно было прямо, глядя перед собой. Сквозь толпу.
Люди расступались. Видели лицо — белое, как мел, с огромными темными глазами — и одежду. Камзол гвардейского кроя, испачканный сажей. Кто она, не знали, но инстинкт самосохранения, выработанный в столице годами, подсказывал: отойди от беды. Не смотри в глаза. Не дыши в сторону беды.
— Барышня, — какая-то сердобольная торговка пирожками, стоявшая с краю, протянула бумажный кулек. — Возьми, милая. Замерзла, поди.
Белла остановилась. Взгляд упал на пирожок. С капустой. Теплый. От кулечка шел пар.
Кулек был взят. Не из-за голода. Просто если не взять, рука женщины так и останется висеть в воздухе, и мир окончательно сойдет с ума.
— Спасибо, — голос прозвучал хрипло, как карканье ворона.
Откушен кусок. Пресное тесто. Тепло. Жизнь. Проглотить пришлось через силу.
И идти дальше.
Куда — неизвестно. Плана не было. План — роскошь для тех, у кого есть будущее. Оставалось только «отсюда». Прочь от пепелища. Прочь от взглядов. Прочь от воспоминаний, которые начали просачиваться сквозь ватную стену шока, как ядовитый газ.
Переулок. Потом еще один. Петляние по лабиринту Нижнего города, подальше от широких проспектов, где лицо могли узнать случайные знакомые.
Город жил своей жизнью. Где-то звенел кузнечный молот. Где-то плакал ребенок. Где-то ругались прачки, развешивая белье. Обыденность этого утра была самым страшным издевательством. Как смеет солнце светить? Как смеет мир продолжать вращаться, если род Беллы стерт с его лица?
Рыбачья гавань встретила вонью. Запах гниющих водорослей, нечистот, которые сливали прямо в воду, и дешевой рыбы. Чайки орали так, что закладывало уши.
На перевернутую лодку Белла села. Достала остаток пирожка и доела, механически жуя. Взгляд устремился на воду. Серая, маслянистая вода столицы. В ней отражалось небо — такое же серое и плоское.
Сто золотых. Рука легла на бедро. Под тканью угадывались твердые очертания мешочка. Это была могильная плита. Единственный надгробный памятник.
Что с ними делать? Нанять убийц? Смешно. Те, кто вырезал семью, стоили в сотни раз больше.
Уехать? Куда? Лица нет. Имени нет. Любой патруль стражи, увидев одинокую девушку в мужской одежде с дорогим камзолом, остановит. А если найдется золото… Ворье с большой дороги не станет спрашивать историю. Просто перережет горло и заберет камзол.
Глаза закрылись.
В голове было пусто. Ни мыслей о мести, ни планов на побег. Только одна навязчивая, сводящая с ума мысль: «Я хочу в горячую ванну».
Это было так по-детски, так глупо, так неуместно, что Белла вдруг тихо, истерически рассмеялась. Смех походил на плач — такой же рваный, задыхающийся. Смеялась, сидя на грязной лодке, посреди вони и крика чаек, потому что тело, пережившее ад, требовало самого простого человеческого тепла.
Смех длился, пока из глаз не потекли слезы. Горячие, соленые. Текли по грязным щекам, прокладывая светлые дорожки на копоти.
Плакалось по матери. По отцу. По старой Жозефине. По себе самой — той глупой девочке, которая еще вчера переживала из-за того, что кавалеру на балу не понравился новый веер.
Когда слезы кончились, ушла и истерика. Осталась только звенящая ясность. Глаза открылись. Взгляд упал на руки. Грязь. Сажа. Кровь. На горизонт. Серая стена. На золото.
«Золото — это цепи, — всплыло в памяти наставление отца. — Оно держит крепче любых оков. Если хочешь быть свободным, научись обходиться без него. Но если хочешь выжить, сделай так, чтобы оно работало на тебя, а не ты на него».
Отец знал, о чем говорил. Его золото не спасло его. Оно лишь привлекло псов.
Шнурок на камзоле развязался, и из голенища сапога был достат маленький нож — еще один трофей из комнаты брата.
Взгляд упал на зашитый подол.
Распороть шов было бы легко. Но если достать золото сейчас, оно начнет тратиться. На еду. На теплую комнату. На безопасность. Привязка к иллюзии покоя случится быстро. А покой — то, что убило семью. Они расслабились, решив, что гроза миновала.
Нет. Шов не станет распарываться.
Белла встала. Боль в ногах вернулась с удвоенной силой, но теперь не пугала. Боль была доказательством того, что она все еще стоит на этой земле.
Взгляд обратился в сторону припортовых таверн. Дешевых, шумных, полных матросов, контрабандистов и шлюх. Мест, где люди не задают вопросов, если звенит серебро.
Идти туда. Не для того, чтобы снять комнату. Комната — ловушка. Там найдут. Идти туда, чтобы найти работу.
Белла Беллы знала только музыку, вышивание и правила этикета. Это стоило ровно ноль медяков в порту. Но внутри, под слоем светского воспитания, под шелками и жемчугом, жила кровь деда. Старого вояки, который прошел три войны и научил внучку, как правильно держать нож, куда бить, чтобы человек не встал, и как вести учет пороха быстрее, чем писарь сводит дебет с кредитом.
Дед умер, когда ей было десять. Мать тогда закатила скандал, запретив «этому солдафону» портить девочку. Но память осталась. Тяжесть учебной сабли в детских руках.
Камзол брата запахнулся плотнее.
Путь лежал в самую грязную таверну, которую можно найти. «Слепая свинья» или «Ржавый якорь». Сесть в самый темный угол. И слушать.
Слушать разговоры о грузах. О кораблях. О людях, которые исчезают в ночи. Предложить свои сто золотых — не как дворянка, а как инвестор. Или как приманка. Или как убийца, если потребуется.
Имени нет. Значит, не нужно его защищать. Чести нет. Значит, не нужно ее беречь. Семьи нет. Значит, никто не заплачет, если смерть случится в канаве.
Это была абсолютная, пугающая свобода. Свобода человека, которому нечего терять. Шаг в сторону порта.
Толпа поглотила. Какой-то грузчик толкнул плечом, даже не обернувшись. Тело покачнулось, но устояло. Больше не хрустальная статуэтка, которую нужно оберегать от пыли. Камень. Острый, грязный, злой камень.
По набережной Белла шла, и сто золотых тихо звенели в такт шагам. Это был не звон богатства. Это был звон стали.
Впереди, над мачтами кораблей, поднимался дым из труб. Город начинал рабочий день. Где-то там, в теплых кабинетах, люди пили утренний кофе и подписывали бумаги. Где-то там, в Храме, жрецы возносили хвалу богам.
А по улицам шла девушка в чужом камзоле. Девушка, у которой только что отняли все. Что будет через час — неизвестно. Доживет ли до вечера — неизвестно.
Но одно знала точно: те, кто убил семью, еще дышат. И пока они дышат, сто золотых — не просто средство к выживанию. Это цена их смерти.
На это золото будет куплен самый острый нож в столице. И найдется способ заставить их заплатить не монетами. Воротник камзола поднялся, пряча лицо от ледяного ветра, и Белла растворилась в утреннем тумане порта, став еще одной тенью в этом городе теней.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов