Книга Незнакомца
В этом возвышенном состоянии святой отец прошёл уже, пожалуй, не одну сотню шагов вдоль открытых террас, со стороны которых доносился лёгкий шелест листвы из церковного сада.
Спустившись на несколько уровней ниже, он безмятежно ступал по жилой зоне кампуса.
Мысли о божественной иерархии, о единении учителей и учеников, о символике расположения келий – всё это занимало разум Духовника так сильно, что он буквально не замечал мирской суеты вокруг: ни ночной церковной стражи, ни беззвучных уведомлений информационных сфер, вещающих о глобальных событиях внешнего мира: столкновениях Семёрок с полицией, гибели невинных KYD-Двеллеров, нападениях Чотс, вечеринках в шумных ночных клубах. Всё это казалось далеким и незначительным по сравнению с внутренним покоем церковного уклада.
Ведомый счастливой рукой случая, судьбы, провидения, а быть может, и попущения – как угодно читателю, – Дениэл, сам того не заметив, вдруг оступился. Да. И в неловкой попытке удержать равновесие он судорожно и инстинктивно ухватился за подол своей рясы. Это неловкое движение, мгновенно выбило его из состояния умиротворения.
Едва вернув равновесие, святой отец замер на месте, осмысливая произошедшее.
Мысль о том, что он едва не сломал ногу, сменилась осознанием того, что эта случайность, возможно, была вовсе не случайной. Ему показалось, что он, предавшись беззаботным помыслам, преступил некий порог дозволенного, забыв о «жажде постоянного движения помыслов», завещанной самим Отцом Всемогущим, – что было, безусловно, грехом, за который он столь скоро и был наказан. Усмотрев в этом событии воздаяние за слабодушие, Дениэл оставил эти мысли и огляделся по сторонам, всё ещё беспокоясь, не стал ли кто‐либо свидетелем этого «позорного воздаяния».
Убедившись, что в пустоте коридоров никого нет, он поправил пояс, одёрнул рясу и собрался двигаться дальше, когда внезапно на глаза ему попалась крохотная табличка, висевшая над дверью в одну из келий.
– Деспен Мэддокс, – по слогам прочитал священник.
Сделав это нарочито сдержанно, опасаясь разбудить мирно спящих, он подошёл к двери. За ней послышалось тихое шуршание – очевидно, юный ученик Деспен бодрствовал, несмотря на уже столь поздний час.
– …и кого же мне выбрать? – послышался приглушённый голос за дверью.
Сердце Дениэла забилось сильнее. Он прислонился ухом к шершавой деревянной поверхности и прислушался. Сейчас ему казалось, что из-под дверного проёма струится лёгкий ветер, поднимая мелкую пыль, мерцающую бледно-лиловым свечением.
«Неужели ты нарушаешь правила, Деспен?» – промелькнуло в голове у Духовника.
Правило 7/11 Церковного устава предписывало запрет на использование средств удалённой коммуникации, считая это грехом «впадения в иллюзию».
Не расслышав более ничего, святой отец отошел на полшага назад и трижды постучал.
Спустя мгновение дверь, тихо лязгнув щеколдой, приоткрылась, и в проёме показался курносый нос светловолосого мальчика.
– Это Вы, святой отец? – тихо спросил он.
– Да, Деспен. Прости, что беспокою тебя в столь поздний час. Позволишь войти? – таинственно прошептал монах и взглянул на едва различимое в полумраке лицо.
– Конечно, отче… – ответил ему юный отпрыск, спешно прикрыв дверь, а затем, лязгнув щеколдой, тут же широко распахнул её ночному гостю. – Заходите, отец, прошу Вас! – добавил он, отступив вглубь комнаты, и присел на край кровати.
Дениэл вошёл в маленькую, скромную келью, освещённую бледно-жёлтым светом ночных светильников, и осмотрелся вокруг. Здесь умещались лишь кровать, письменный стол и маленький шкафчик. Аскетичная обстановка своей убогостью и невзрачностью ясно говорила о великих уроках «бренности всего мирского», о сути отказа от соблазнов и страстей. Это был прямой намёк на тот «путь», что ожидал каждого, ступившего на стезю «просветления в лучах Всепознающего Разума Отца».
Потоптавшись у входа некоторое время, священник внял безмолвному призыву ребёнка, тихо подошёл к нему и присел на край кровати одесную его, предвкушая откровенный разговор.
– Ты что‐то писал, Деспен? – спросил он мальчика, заметив листок бумаги на столе.
– Да, – ответил ему отрок, нисколько не смутившись.
– Что это? Могу я взглянуть? – поинтересовался святой отец, протягивая руку к столу.
Мальчишка лишь улыбнулся:
– Конечно, отче, смотрите, – согласился он, подбирая под себя босые ноги.
Священник взял листок со стола и всмотрелся в него. Тот был исписан и весь изрисован картинками с крупными символами.
– Это ангел! – предвкушая вопросы, громко воскликнул Деспен и улыбнулся яркой улыбкой. Всё лицо его в этот момент словно покрылось искрами едва заметной сияющей пудры.
Святой отец удивился:
– Ангел?! – переспросил он его.
– Да.
– … ещё и с крыльями… – констатировал священник, с интересом разглядывая очертания рисунка, который, мерцая в тусклом свете, будто оживал в его руках.
Заметив удивление на лице почти всегда спокойного настоятеля, мальчик просиял:
– Да, видите? Он летает, отче, – засмеялся он добродушно.
– Ну да… Как птица… – едва заметно ухмыльнулся Дениэл в ответ, стараясь скрыть своё замешательство.
– Да! Как птица, отец! – радостно подтвердил мальчишка. Он вспомнил тех маленьких жёлтобрюхих синичек, что живут в кустарнике под его окном.
Обескураженный монах с всё возрастающим вниманием изучал эти наивные, но отчего‐то грозные очертания на измятом клочке.
– Зачем же ему летать, если он человек? – допытывался он, выясняя детали. – Да ещё какой‐то маленький и толстый, будто младенец, – заметил он, нахмурившись.
– Да, всё так, как Вы сказали, отче. Маленький и совсем как младенец. Видите, у него даже подгузник есть? – мальчик ткнул указательным пальцем в листок.
– Интересно, – усмехнулся Дениэл, понимая, что ничего не понимает. – Но зачем же ему крылья, если он ещё младенец? – продолжая ментальные игры, он выводил юного подопечного на откровения.
– Для того чтобы прыгать в людей и спасать их, – произнёс ему Деспен с той особенной, недетской серьёзностью, которая всегда заставляет содрогнуться сердце взрослого.
– Прыгать в людей и спасать их?! – настороженно переспросил его святой отец.
– Да, – вздохнул мальчик и отвернулся, словно сказал что‐то запретное.
– Вот так дела, – не унимался монах, – …ну и от чего же он их спасает? – теперь этот вопрос уже был намного более серьёзным и выходил далеко за границы просто «детских шуточек».
– Он спасает их от зла, отче: праведных уводит в дали небесные, а нерадивых отправляет на верную гибель, – робко прошептал ему мальчик.
Глубина ответа была столь же неожиданной для Духовника, сколь неожиданным был и вопрос, который он задал до этого. Очевидно, в голове у его подопечного творилось что‐то непотребное, но что конкретно, Дениэл пока сказать не мог, и дабы найти ответы на все появляющиеся в геометрической прогрессии вопросы, не растеряв за ними сути, он решил спросить прямо:
– И откуда это в твоей светлой голове, Деспен?
– Я видел это своими глазами, отче, – стойко ответил юноша. – Он показывал мне, – мальчик говорил, уставившись в пустоту. – Каждую ночь он приходит ко мне и показывает картинки, – выдавая секрет за секретом, самозабвенно продолжал юный Деспен, будто снова и снова делился чем‐то сокровенным и важным.
– Кто приходит? Твои слова меня немного путают, – заметил Старший Духовник, и едва заметная дрожь пробежала по его спине.
Ощущая себя так странно, словно его словам не было веры, мальчик обиженно махнул рукой в сторону:
– Боб, ангел… – отрешённо заметил он и отвернулся.
В комнате повисло молчание, нарушаемое лишь потрескиванием спирали тусклой лампочки под потолком.
Дениэл, будучи старше по возрасту и не верящий ни во что сверхъестественное в силу своего духовного воспитания, решил вернуть беседу в русло объективной реальности.
«Мальчишка просто фантазирует», – думал он про себя, но искра любопытства уже сверкнула в его пытливом уме.
– Ну хорошо. Пусть так, – выдохнул священнослужитель и отложил листок в сторону. – Если твой друг, или как ты его называешь, Боб, приходит к тебе по ночам и пугает историями о смерти неверных или нерадивых, – в общем, весь этот еретический бред… – на этих словах он заметил, как сам того не желая, повышает тон, и, сделав над собой усилие, остановился.
Осознавший свою утреннюю ошибку наставник, понимал, что даже этот, столь располагающий к откровениям ночной час – не время для нравоучений. На мальчика нельзя давить авторитетом, а всё, что следует, – это переждать, отложив услышанное до поры до времени, когда он сам сможет всё хорошенько обдумать, не вовлекая в диалектику размышлений столь юного и явно духовно незрелого ученика.
– Прости, сын мой, это всё очень странно, – произнёс он, потирая лоб в смущении. – Возможно, ты просто неловко шутишь надо мной. Пойми, я не могу просто взять и поверить тебе на слово, – заключил Дениэл, вновь беря в руки листок. – …Допустим, малыш с крыльями, но что означают эти литеры? – он ткнул пальцем в очертания крупных знаков: то ли букв, то ли символов.
– Это ответ на мой вопрос, – вернувшись в реальность, ответил ему мальчик.
– Какой вопрос?
– Кто есть Отец Истинный, – как и прежде виновато произнёс отрок полушёпотом.
Стараясь придать своему голосу тон снисходительного любопытства, священник саркастически поинтересовался:
– Ну и кто же он есть?
В глазах мальчишки, казавшихся полными тьмы, сверкнул огонёк.
– Он такой же, как и мы – человек, сын Божий, и лишь называется Отцом Всемогущим по невежеству пресмыкающихся рабов его. – ответил тот заговорщески.
Старший Духовник так и застыл широко раскрыв глаза от удивления. Его подопечный говорил немыслимые вещи. Что это за упрямое кощунство такое? Уже изрядно теряя самообладание, Дениэл напряжённо переспросил:
– Ты отдаешь себе отчет в том, что ты сейчас говоришь, Деспен?! – произнёс он уже осипшим от волнения голосом, едва сдерживая «беса негодования».
– Да, отче…
– Подожди, не перебивай, я ещё не договорил! – строго прервал его Дениэл, чувствуя, как душевная усталость овладевает всем его существом, начисто лишая сил продолжать этот небезопасный спор. – Ты произносишь очень кощунственные вещи, Деспен. Я обязан предупредить тебя, что никому и ни при каких обстоятельствах ты не должен говорить того, что сегодня сказал мне! Это действительно небезопасно! – он сделал многозначительную паузу и, немного поразмыслив, добавил:
– Листок с твоими записями останется у меня. Ты это понимаешь?
– Да, святой отец, я понимаю… – согласился юный отрок, явно испугавшись.
– Хорошо, сейчас я оставлю тебя наедине с Отцом, – священник поднял глаза к идолу, что мерцал тусклым светом в углу, – И попрошу тебя вознести к нему самую чистую и искреннюю молитву с прошением дать разума и света заблудшей душе твоей. Ты меня понял? – всё тем же строгим голосом добавил он.
– Я понял Вас, святой отец, – покорно потупив взор, точно сознавая вину, ответил ему Деспен. – Я сделаю всё, как Вы сказали!
– Так. Хорошо. А теперь мне пора! – в волнении кинул Дениэл, рывком поднимаясь с кровати и наскоро убирая листок с рисунками в карман рясы трясущейся от напряжения рукой.
Он уже быстрым шагом направлялся к двери, как вдруг неожиданно резко остановился и спросил:
– Деспен?
– Да, отче? – с надеждой в голосе отозвался тот на призыв.
Сильно смущённый произошедшим, монах-Духовник всё ещё пытался понять истинные мотивы подопечного, поэтому спросил у него прямо:
– Зачем ты рассказал мне это?
Тот поразмыслил немного и ответил:
– Потому что Боб сказал мне, что в Вас можно верить, святой отец, – улыбнувшись своему старшему наставнику искренне, в глазах мальчика снова вспыхнули те неведомые огоньки, больше похожие на маленькие галактики, что теперь светились в полумраке комнаты, будто звёзды в кромешной тьме космического пространства.
– Довольно! – произнёс ему пастор голосом, в котором строгость боролась с внезапным состраданием. – Молись о спасении души своей так, как я сказал тебе, сын мой, и проси милости Отца нашего, дабы дал разума тебе и избавил от нечистых помыслов, живущих в душе твоей.
– Я буду молиться за Вас, отче, – парировал ему юноша. – Я никому и никогда не расскажу о нашем разговоре, будьте уверены! – прибавил он.
– Спасибо, Деспен, – сказав это, святой отец открыл дверь и вышел в просторный коридор.
В уже отступавшей ночи, полной столь тревожных откровений, ведомый клубком запутанных мыслей, отец Дениэл шагал под величественными сводами Церкви предаваясь раздумьям. Светало. Путь к его монашеской келье пролегал мимо раскидистой оранжереи, откуда уже пробивалось утреннее зарево, рассыпая солнечные зайчики по стеклянным сводам. Ещё испытывая трепет волнения, святой отец бросил на них лишь беглый взгляд, но его душа, вопреки смятению, словно откликнулась на эту вечную красоту жизни, оправляющуюся от ночного забытья. Она действительно воспряла, но ещё оставалась охваченной чувством недосказанности, возникшим после столь неожиданного и странного разговора. Мальчик, которого он, по своему тогдашнему самоуверенному убеждению, взял на поруки, теперь казался ему совершенно неизвестным; его душевная травма, по всей видимости, была гораздо глубже, чем духовник только мог себе представить. Несмотря на это, Дениэл ясно осознал теперь всю тяжесть ответственности, которую добровольно взвалил на свои плечи, ещё не подозревая до конца, с чем ему предстоит столкнуться в дальнейшем.
С этими мыслями он дошел до своей одинокой кельи. Ловким движением открыл дверь, сделал пару шагов и тут же без сил опустился на ложе, которое приняло его, точно земля принимает семя, даруя уставшему телу ощущение такого родного и умиротворяющего покоя, который сейчас был так же необходим и его истерзанной в клочья душе.
Наступало утро нового дня.
Глава 3
Ложь и назначение
Тишина раннего утра, ещё не нарушенная суетой, окутывала величественные своды Церкви Святого Отца, когда Дениэл, успевший поспать до этого всего пару часов, ведомый глубинным, неразрешимым беспокойством, быстрым шагом направлялся в покои Верховного Епископа. Его душа была полна сомнений, словно тёмная река, несущая обломки недавних волнительных событий. Каждое нервное движение, каждая невысказанная мысль отзывались внутренним трепетом, выдавая его беспрестанное смятение и беспокойство души.
Когда он вошёл в кабинет Епископа, тот сидел за своим массивным рабочим столом, погружённый в изучение бумаг, и даже не поднялся, чтобы поприветствовать вошедшего. Лишь краткий, но проницательный взгляд, полный мудрости прожитых лет, скользнул по фигуре юного настоятеля.
– Что привело тебя в столь ранний час, сын мой? – произнёс он голосом, в котором, несмотря на лёгкую усталость, сквозило благоволение к молодому коллеге, с которым их связывали годы совместной духовной деятельности и глубокой дружбы. Епископ, почти по-отцовски, всегда поддерживал и направлял Дениэла, называя его своим «младшим по званию коллегой», и сейчас рассчитывал на то, что сумеет найти подходящие слова, чтобы успокоить его вновь разбушевавшуюся душу.
Дениэл, поспешно проходя вглубь кабинета, едва не зацепил краем рясы ветку небольшого мандаринового деревца, что стояло в кадке слева от рабочего стола Епископа. Даже не заметив от волнения столь внезапной оплошности, он лишь судорожно опустился в мягкое, обитое тёмно-коричневой кожей кресло напротив, словно ища в его глубинах не то опору для тела, не то убежище для измученной души. Присев, он механически одёрнул подол рясы, пытаясь собрать воедино ускользающие мысли.
Безусловно, он пришёл сюда за советом, ибо Верховный Епископ был единственным, кому Дениэл мог так всецело доверять. Но как начать? Как облечь в слова то, что лежало тяжёлым камнем на сердце после вчерашней ночи в кампусе Церкви Святого Отца?
Собравшись с мыслями, он наконец произнёс:
– Святой отец, уделите мне немного вашего внимания, ибо душа моя полна сомнений! – голос Духовника звучал неуверенно, всё естество говорило о том, что он сильно нервничает.
– Ты хочешь покаяться, сын мой? – прозвучал тихий голос Епископа, в котором угадывалась едва заметная нотка нетерпения. – Покаяние – лишь первый шаг к истинному познанию, – многозначительно добавил он.
Дениэл инстинктивно сглотнул.
– Не совсем, отец, – ответил он, чувствуя, как слова застревают в горле.
– Тогда позволь поинтересоваться вновь: что привело тебя сюда? – старец отложил свои записи в сторону, добавив:
– Время, как река, сын мой, не ждёт! – всем своим поведением демонстрируя готовность слушать.
Его внешний вид, одеяние, его седина и даже его нахмуренные брови, изрезанные глубокими морщинами, подчёркивали преклонный возраст и нарастающее раздражение от странного, нерешительного поведения молодого Духовника.
– Я не знаю, с чего начать, отче… – Дениэл явно пытался более тщательно подбирать слова. Взгляд его сначала потупился, а затем и вовсе был опущен в пол. Он приподнялся, как бы вытянул всё тело вперёд, затем снова опустился в кресло.
Епископа же не покидало странное чувство, похожее на раздражение; очевидно, что вызвано оно было не только мигренью, что мучила его в столь ранний час, но и неуверенным поведением молодого коллеги. Всё это в совокупности доставляло старику дискомфорт и было ему неприятно.
– Ты ведёшь себя странно, сын мой, – произнёс он сначала степенно и снисходительно, словно стараясь сдерживать внутреннее напряжение. – Твой дух мечется в поисках равновесия, – заметил он. – Начни с самого начала, ибо Истина всегда ищет выход, – он искренне пытался произносить эти слова с иронией, но вдруг, не выдержав, весь изменился в лице и строго сказал:
– Время бесценно. И у нас не так много его. Говори!
– Отче?! – Дениэл словно резко очнулся от глубокого забытья. Его взгляд теперь, полный бесконечной тревоги, как у странника, затерявшегося в незнакомых землях, устремился на Епископа.
– Деспен Мэддокс. Что Вы знаете об этом мальчике?
При упоминании этого имени лицо старика вдруг как‐то снова осунулось, приобретая иной, почти отрешённый вид. Сделав глубокий вдох, он упёрся руками в деревянные ручки кресла, тяжёлым движением, под аккомпанемент скрипнувшей сидушки, поднялся, вытянулся во весь рост, отвернулся и полубоком, прихрамывая, медленной поступью направился в сторону прозрачной перегородки, отделявшей комнату от выхода на балкон огромной Церковной Оранжереи.
Кабинет Первосвященника был расположен так, что балкон словно нависал над безбрежным морем изумрудной листвы и массивными кронами многолетних деревьев, что вздымались к небу из глубин циклопического пространства внизу. Одним плавным движением старик отодвинул лёгкие парусины шёлковых штор, и свежий воздух, опьяняющий ароматами влажной травы и хвои, наполнил весь кабинет, мгновенно преобразив его, сделав просторным и свежим.
Дениэл инстинктивно повторил движения Епископа и направился к нему. Теперь они вдвоём стояли на балконе, безмолвно наблюдая, как в необъятной оранжерее шумели капли дождя, а под исполинским прозрачным куполом кружились стаи ласточек, издавая едва слышное пение, похожее скорее на скрип металлического флюгера. Заметив их, Епископ поднял голову, и впервые за много лет Дениэл увидел его столь безмятежным, с лёгкой, почти детской улыбкой на лице. И пока Епископ разглядывал пролетающие под куполом стайки птиц, клирик с наслаждением следил за каждым изменением в выражении лица почтенного старца.
Словно размышляя вслух, он вдруг произнёс:
– Деспен Мэддокс… маленький отшельник. В сущности, совсем ещё дитя. Он тот, кого принято называть Истинным Сыном Церкви, Дениэл. История его рождения соткана из нитей Промысла Отца и так же неведома нам, как и источник его безграничного духовного познания. – Епископ повернулся и его взгляд будто пронзал Дениэла насквозь:
– Ведь ты уже успел узнать его историю про ангела, не правда ли?
Сердце священнослужителя в это мгновение будто упало с балкона вниз, а лицо мгновенно покрылось румянцем.
Запинаясь, он едва выдавил:
– А-а… Ангела?! – стараясь придать голосу удивление и притворяясь, что не расслышал.
Дениэл так отчётливо осознавал свою ложь, что готов был сгореть со стыда, но обещание, данное Деспену, связывало его сильнее всякого страха. Клирик изо всех сил старался не выдать себя ни словом, ни жестом, лишь его горящие щёки и учащённое сердцебиение говорили о нахлынувшем волнении.
– Да, Ангела, Дени… – тихо, но с неоспоримой интонацией всезнания произнёс старик, выдержав мучительно долгую, как показалось, паузу, и добавил:
– Существуют истины, что лежат за гранью обыденного понимания, и порой приходят к нам через самых невинных, – после чего развернулся и вошёл обратно в кабинет.
Оставшись в одиночестве, Дениэл обдумывал свои следующие шаги.
Епископ, безусловно, раскусил его. «К чему эта ложь?» – шептал голос совести. «Я лишь сдержал данное мальчику слово», – ответил ему голос разума.
Приведя мысли в порядок и справившись с нахлынувшими сомнениями, младший клирик как ни в чём не бывало вернулся в кабинет. Тем временем Епископ уже сидел за столом, всё с тем же присущим ему непоколебимым видом, погруженный в записи.
– Не важно, сын мой! Истина подобна воде, которая всегда находит свои щели, чтобы просочиться наружу, – пробурчал он себе под нос, не поднимая головы. – Все эти россказни – не более чем выдумки несмышлёного мальчишки, и уж если это ложь… – на этих словах старик нарочно сделал паузу, – то она обязательно, рано или поздно, станет для всех очевидной и прежде всего для тебя самого. Таков принцип истины Отца нашего, сын мой. Да будет свет разума Его вечно сиять над головами нашими! – Епископ закрыл глаза, словно вбирая в себя благость произнесённых слов. Затем поднял руку и протянул клирику листок, добавив:
– Вот, взгляни лучше на это.
– Что это, святой отец? – с интересом спросил Дениэл, кротко подойдя поближе.
– Это то, чем тебе в ближайшее время придётся заняться, сын мой, – ответил сановник, передавая листок.
Тот бегло просмотрел написанное и, подняв глаза, воскликнул в недоумении:
– Но, отче, я не имею доступа к этим данным!
– Не беспокойся, сын мой. Я уже обо всём позаботился. Я подал прошение в Верховный Синод о твоём назначении в клирики-Архивариусы, совет твою кандидатуру одобрил и предоставил доступ в чертоги Архива, – Епископ многозначительно смотрел на младшего саном коллегу, словно даруя ему великую честь.
Архив, как было известно Дениэлу, представлял собой колоссальное сооружение, где хранились знания, скрытые от прихожан. Не каждый церковный чин имел удовольствие входить в его чертоги, ибо его недра таили в себе бесценное наследие самого Верховного Архитектора Гермеса Трирожденного. Доступ к нему имели лишь те немногие служители, кто обладал великой благостью быть естественно рождённым, а сам статус Архивариуса признавался церковью как признак безусловной чистоты крови клирика, что, в свою очередь, открывало пути к любой, даже совершенно секретной информации церковных хранилищ. Также нелишним было бы отметить, что именно чин Архивариуса ставил его обладателя на ступень выше Праймов в социальной иерархии города, – такова была Воля Отца и грандиозная ответственность для любого, кто имел честь получить его!
– О, отче! Это великая благость и неожиданная миссия для меня, но я не считаю, что готов! – растерянно произнёс Дениэл, теперь уже не просто Старший Духовник, а Младший клирик-Архивариус Церковного Архива. – …И как же Священный Синод? Что скажут там? Ведь не было ни заседания, ни экзамена…
– Это нормально, сын мой. Повышение в иерархии церкви часто происходит внезапно, дабы не распалять излишних ожиданий и не вводить испытуемого в искушение гордыней, – Епископ чуть заметно усмехнулся, с лёгкой надменностью пресекая возможные возражения. – Твоя кандидатура давно лежала на рассмотрении иерархов Синода, и то, что ты не догадывался об этом, не мешало положительному решению по ней. Синод – структура, где большая часть решений обсуждается за закрытыми дверями, вполголоса, а окончательный вердикт всегда выносится на тайное голосование. Я не исключаю возможность того, что у некоторых голосовавших могло быть своё мнение на твой счёт, но, зная преданность и самозабвение, которые ты все эти годы демонстрируешь в деле служения заветам Отца, лично у меня не было и тени сомнения в положительном исходе. Теперь, когда голосование лишь подтвердило это, я с абсолютной уверенностью и чистым сердцем вручаю «ключ к знаниям церковным» в руки твои, мой сын, Дениэл. Ибо нет в мире ничего, что могло бы стать преградой в этом.
– О, отец, благодарю! Это Великая честь, и я даже не знаю… – он явно был смущён столь неожиданной ответственностью и, по всей видимости, хотел добавить к своим словам что‐то ещё, но все предвидевший Епископ вовремя прервал его: