Последние идеалисты. Книга I. Кассиан
— Боюсь, — Жан намеренно растягивал паузы, — немедленно не получится.
В его голосе проскользнула виноватая интонация.
— Я, как ее законный опекун, не смогу остаться в столице надолго. Моя милая жена слаба здоровьем, она не выезжает за пределы наших скромных владений. А одну Селестину я не оставлю, девушке ее возраста и положения не пристало жить в столице в одиночестве.
Виконт покачал головой. Он опустил острый подбородок на сцепленные пальцы.
Профессор поджал губы. Было ясно, что виконт де Монфор сделает все, чтобы вытащить девочку в Париж, чего бы это ни стоило. Нельзя было этого допустить.
Мальзерб слишком хорошо помнил, чем кончилось, когда на последнего де Вальмона надавили. Потому он вмешался, не позволяя Арману вставить ни слова.
— Вы абсолютно правы, месье. Мадемуазель в столь нежном возрасте не должна рисковать своей репутацией, а соблазнов в Париже много. Особенно для девушки ее положения, — Мальзерб бросил предупреждающий взгляд на виконта. Глаза Армана потемнели, но он сдержался.
Жан удивленно моргнул и подался вперед.
— Но, с учетом состояния здоровья вашей супруги, о котором вы упомянули, мы, при всем уважении к вашей семье, не можем оставить ситуацию как есть. Вы же понимаете?
Профессор видел, как быстро взгляд собеседника скользнул по нему снизу вверх. Де Ларош сдержанно кивнул.
— Принять мадемуазель в Академию на общих условиях мы также не можем, — Мальзерб сделал паузу и повел головой, разминая шею, — поэтому я хотел бы предложить компромиссный вариант, если виконт не против.
На лице Армана выступили алые пятна, но в полумраке их можно было принять за игру света. Профессор знал, что этот вечер уничтожит последние крохи взаимопонимания в их, и без того натянутых, отношениях. Но Селестина де Вальмон была слишком значима для Академии, а, быть может, и для всего одаренного сообщества, чтобы позволить Арману де Монфор спугнуть де Лароша и вновь упустить девочку.
— Месье де Ларош, как вы смотрите на то, что Королевская Академия, разумеется за свой счет, предоставит юной мадемуазель частного учителя? — профессор смотрел на Жана неотрывно, — Он сможет завершить обучение вашей воспитанницы и подготовить ее к поступлению в Королевскую академию, — Мальзерб поднял руку, останавливая Жана, который готов был возразить, — разумеется, если мадемуазель сама пожелает получить высшее образование в Париже. А если не пожелает — ей в любом случае придется явиться в министерство, пройти ряд… определенных бюрократических процедур, чтобы вернуть то, что принадлежит ей по праву рождения. Вы же не планировали лишать девочку ее наследства?
Жан прищурился, но профессор лишь откинулся в кресле, сохраняя на лице самое искреннее участие. На виконта профессор предпочитал не смотреть. Каким бы ни был сейчас ответ де Лароша, Арман никогда не забудет этой вольности.
— Я приютил сироту. Ни о каком наследстве я никогда не думал, — слова давались Жану тяжело, — И у меня нет оснований отказываться от столь щедрого предложения. Но, — он сухо кашлянул, — мне нужны гарантии, что Селестина будет в абсолютной безопасности. Понимаете? В абсолютной.
Профессор кивнул.
— Я буду лично контролировать все, что касается ее обучения. И я клянусь вам, что все наши действия направлены исключительно на благо юной мадемуазель. Слово чести.
Жан смерил его тяжелым взглядом.
— Тогда закрепим наш договор на бумаге.
Мальзерб повернулся к виконту де Монфор, который прожигал его взглядом.
Очередной порыв ветра врезался в стекла, наполняя кабинет едва слышным напряженным гулом.
— Разумеется закрепим, — ответил де Монфор.
Профессор выдохнул.
***
11 июля 1896 г. Поместье де Ларош
Дни лета текли размеренной чередой. Целую неделю Селестина исправно играла роль прилежной ученицы — ровно в восемь утра она ждала его в библиотеке с выполненным заданием.
Первое, что понял Кассиан — давать ей задания нужно так, словно загадываешь желание сказочному Джину, предугадывая все возможные трактовки, которые только могут быть. Селестина, несмотря на свой юный возраст, оказалась не только вспыльчивой, но и коварной девушкой. Даже математические задачи она умудрялась выполнить так, что первый час урока уходил на споры о подходе к решению. Про неточные науки даже речи не шло — после ее эссе по руководству для землевладельцев и его важности для сохранения мира в семье, Кассиан впервые ощутил желание запустить чернильницу прямо в голову девушке. Она филигранно сочетала действительно разумные мысли с абсолютнейшим абсурдом и наивно хлопала ресницами в ответ на его недовольство.
Кассиан перестал спорить.
Поначалу было трудно, но он держался, ведь чем больше он возражал, тем больше ей нравилось. Ее глаза загорались, голос становился звонче, и она готова была спорить до хрипоты, лишь бы не признавать его правоту.
Тогда он сменил тактику.
На каждое ее «творческое» решение он отвечал коротким:
— Интересно. Обоснуйте.
Селестина, привыкшая к отпору, на секунду терялась. Потом начинала объяснять. Кассиан слушал, иногда задавая наводящие вопросы, пока девушка сама не путалась в доводах.
В такие моменты Селестина замирала, упрямо кривила губы и даже научилась признавать ошибки, если недовольное фырканье можно было считать признанием.
— Я это обдумаю, — отвечала она, спотыкаясь об очевидные ошибки.
К концу третьей недели Селестина окончательно перестала строить из себя дурочку и устраивать представление из каждого занятия, но ее старательность также пошла на спад. Она начала опаздывать, каждый раз находя причину, которая, само собой, никак от нее не зависела.
Но у Селестины была одна страсть — она любила истории, и стоило ему упомянуть что-то о Париже она тут же оживала.
Поэтому, когда она вела себя прилично и старательно выполняла задания, он заканчивал урок раньше, рассказывая что-то о столичной жизни.
Больше всего ее заинтересовали катакомбы и кабаре. Ни там ни там Кассиан не бывал, но со слов приятелей знал достаточно, чтобы Селестина восторженно округляла глаза и просила рассказать что-нибудь еще. Он равнодушно смотрел на часы, с деланным сожалением сообщал, что занятие окончено, но, если она и завтра также быстро справится с заданиями, они смогут поговорить дольше.
И это сработало. Конечно, совсем опаздывать на уроки она не перестала, но в ее речи появилось слово “извините”, задания были выполнены пристойно, а споры стали конструктивными.
После занятий он обычно видел свою ученицу только за ужином. Зачастую девушка либо занималась в саду, отвлекаясь на игры с малышами Кристины, либо пропадала в деревне. Учителя она с собой не приглашала, за что Кассиан был ей благодарен. У него оставалось достаточно времени на собственные исследования. Де Ларош его почти не тревожили. Лишь изредка барон приглашал его составить компанию за чаем, вежливо интересовался успехами Селестины, удовлетворенно кивал и спрашивал его ученого мнения по тому или иному экономическому вопросу.
Кассиан даже стал привыкать к такому спокойному укладу жизни, хотя не мог сказать, что ему нравилось.
В субботнее утро он собирался на станцию, нужно было отправить корреспонденцию: отчеты для министерства и совета академии об успехах Селестины, его научной работе, и личное письмо профессору Мальзербу. Кассиан надеялся успеть до полудня, чтобы не попасть в самую жару, но его планы были нарушены — в конюшне стояла только старая кобыла, она уныло жевала сено и даже не обратила на него внимания.
— Доброе утро, месье Арно.
Он обернулся. Жан стоял у входа. Вид у него был довольный.
— Доброе утро, господин барон. Не подскажете, где повозка?
— Уехала, — спокойно ответил Жан.
Кассиан моргнул.
— Как уехала?
— Селестина, взяла ее. Чуть свет. — Жан вошел в конюшню. — Умчалась на мельницу с Рени и Кристиной.
— И вы... отпустили?
— Не вижу причин запрещать.
Кассиан сжал зубы. Ему хотелось сказать, что это, мягко говоря, не предусмотрительно. Что благородной девушке нечего делать на мельнице, особенно после скандала с Полем.
Но свои замечания он оставил при себе
— Я, собственно, хотел на станцию, — сказал он как можно равнодушнее.
— Знаю — Жан кивнул. — Я вас подвезу. Есть у меня одна телега, хозяйственная. Если вас не смущает запах сена.
Кассиан представил, как будет трястись на мешках по ухабам, и внутренне застонал.
— Не смущает.
— Вот и славно. Я подвезу вас до мельницы, а там уже договоритесь с Селестиной, думаю она с радостью прокатится до станции, да и заодно присмотрите за молодежью, не то опять загуляют до вечера и к службе будут как сонные мухи.
Жан кивнул.
— Я запрягу телегу.
Через десять минут Кассиан уже сидел на мешке и трясся по ухабам. Жан правил лошадью с ленивой грацией.
Мельница находилась за деревней, где бурный ручей уходил за старый каменный мост. Повозка стояла у колодца — лошадь, привязанная к кольцу, сонно опустила морду. А вот самой компании нигде не было видно. Жан остановился, дав Кассиану возможность сойти.
— Что ж, доброго вам дня, месье, — он приподнял кепи и подстегнул лошадь.
Кассиан пошел к мельнице.
Внутри он застал всю компанию: Селестина стояла у снятого кожуха, засучив рукава, на ней снова была та же грубая рубашка и бриджи, волосы спрятаны под пыльным кепи. Она что-то объясняла Полю, который внимательно ее слушал и изредка кивал. Рени сидел на бревне, а Кристина, примостившись на мешке с мукой, поглядывая на них с легкой улыбкой и перешептываясь с конюхом.
— Месье Арно! — Селестина заметила его первой. — А вы какими судьбами?
— Собирался на станцию, — ответил Кассиан, подходя ближе. — Но вы забрали повозку раньше.
— О, какая досада, — по ее прищуру Кассиан видел, что ей совсем не жаль. Она вытерла руки о рубашку и подошла ближе.
— Мы вас отвезем.
Она махнула рукой своим, и компания оживилась. Рени вскочил с бревна, галантно подав руку Кристине и их маленькая процессия во главе с Селестиной двинулась к повозке.
Кассиану оставалось только идти следом.
Рени ловко вскочил на козлы, рядом с ним села Кристина, остальные — сзади. До станции добрались на удивление быстро. Смотритель сидел на чугунной скамейке, ковыряясь в настоящем русском самоваре, но увидев гостей, сразу оживился.
— А, молодежь! А я думал, вы забыли про старика.
— Как можно, Григорий? — Селестина радостно подбежала к нему. — Мы вам новый шланг привезли. Рени менял у конюшни, остался кусок.
— Ох, золото, а не ребята, — покачал головой смотритель, — пойдемте чаю попьем.
Он отвел их в небольшую комнату над залом ожидания. Рени и Кристина тут же по хозяйски достали чашки и накрыли на стол, Селестина внимательно оглядывала комнату, видимо в поисках чего-нибудь, что могло потребовать починки, Григорий подошел к Кассиану.
— Ну что, месье ученый, — сказал он негромко, — как вам наши края? Не жалеете, что приехали?
— Есть немного, — честно ответил Кассиан.
— Не удивительно. Но вы держитесь. Молодежь — она такая. Бесшабашная, спуску не даст.
Он кивнул в сторону Селестины. Та в этот момент звонко смеялась над очередной байкой Рени. Григорий принялся за растопку самовара. Пока вода закипала, Кристина успела накрыть на стол, и когда пар пошел из носика, все расселись на скрипучие табуреты.
Чай был горячий, крепкий, с мятой. Григорий разливал его в старые чашки, приговаривая:
— Пейте, пейте. Сам сушил.
— Кстати, месье Арно, вы же интересуетесь одаренными, — внезапно сказал Рени, отставляя чашку, — Григорий у нас как раз из таких.
— Скажешь тоже. Одаренный, — смотритель кашлянул, — так, огоньки зажигаю.
Кассиан с удивлением взглянул на смотрителя. Ему и в голову не могло прийти, что этот пожилой мужчина мог обладать каким-то Даром. Видимо, заметив его интерес, Григорий продолжил.
— Дак у нас в армии все офицеры с Даром были, без него по службе и не продвинешься особо. А как старший узнал, что я эти, частицы разгоняю, что огонь даже на сырых щепах горит, повысил тем же днем.
— Да не скромничайте, — Рени потянулся к самовару, наполняя чашку Кристины, — расскажите что-нибудь.
— Да, расскажите, — Кристина аккуратно подула на свой чай, — мы ваши истории любим.
Кончики ушей за рыжими бакенбардами Григория чуть порозовели.
— Ну, было дело, — сказал он. — Служил я в Сибири, в казачьем полку. Зимы там — хуже не придумаешь… Однажды наш отряд заблудился в метели. Дров нет, спички отсырели. А мы — в чистом поле, куда ни глянь — все заледеневшее. Лошади уже замерзать начали. Ну, я и…- он развел руками, — зажег.
Он протянул ладонь над столом. Кассиан ожидал увидеть пламя, но ничего не происходило.
Григорий хмыкнул, сосредоточился. На кончиках его пальцев дрогнул слабый синий язычок — и тут же погас.
— Постарел, — вздохнул смотритель. — Раньше как чиркнешь — враз вспыхивало. А теперь…
Он пошевелил пальцами, пытаясь снова.
Селестина, сидевшая напротив, вдруг побледнела и прижала ладонь к виску. В воздухе запахло озоном, раздался едва различимый треск, но больше ничего не произошло. Григорий сжал запястье, закусив губу. Кристина с тревогой переводила взгляд с подруги на смотрителя.
Григорий растерянно разглядывал свои пальцы.
— Не берите в голову, — сказал Рени. — В прошлый раз у вас отлично получилось. Может, устали?
— Наверное, — согласился смотритель, встряхнул рукой и болезненно поморщился. — Весь день дрова колол.
Кассиан ничего не сказал. Он посмотрел на Селестину — та отвела глаза.
— Голова болит, мадемуазель? — спросил он тихо.
— Пройдет, — отмахнулась она. — Просто душно.
Но он заметил, как ее пальцы дрогнули.
О том, что де Вальмоны умеют влиять на чужой Дар, Кассиан читал в досье. Но одно дело - читать об этом в министерском кабинете, и совсем другое - видеть, как это происходит за чайным столом.
Кристина спешно подлила всем чаю. Рени принялся рассказывать о том, как однажды чуть не сжег сарай. Селестина через силу улыбалась, но Кассиан видел, как ее пальцы впились в треснутую чашку и едва заметно дрожали.
Когда чаепитие кончилось, Григорий проводил их до повозки.
— Приезжайте еще, — сказал он, похлопывая Рени по плечу.
— Спасибо, Григорий, — сказала Селестина. Голос ее звучал устало.
Она забралась в повозку, прижалась к борту и закрыла глаза. Всю дорогу обратно она молчала, лишь иногда кивая под болтовню Кристины и Рени.
Кассиан сидел напротив, подмечая как она дрожит и кутается в шаль, несмотря на духоту.
Дома Селестина быстро ушла, сославшись на усталость.
Кассиан вернулся к себе. Сделал несколько пометок о сегодняшних наблюдениях и прислушался — в доме царила непривычная тишина. Перед сном он выглянул в окно — свет во флигеле Кристины не горел.
В понедельник Селестина снова опоздала, Кассиан заметил, что она была бледна, а под глазами залегла тень.
— Извините, — буркнула она, занимая свое место. — Не спалось.
— С субботы? — Кассиан закрыл дверь и вернулся к столу. — На станции, когда Григорий пытался зажечь огонь, у него не получилось. Вы заметили?
Селестина отвела взгляд.
— Он уже в почетном возрасте.
— Он списал это на возраст. — Кассиан помолчал. — У вас заболела голова. В тот же миг, когда его дар погас.
— Совпадение.
— Не совпадение, мадемуазель. — Он пододвинул стул ближе. — Вы подавили его Дар.
Селестина побледнела еще сильнее.
— Я ничего не делала.
— Именно. Вы ничего не делали, ваш Дар проявился неосознанно, отсюда и возникла боль. Похоже, вы боитесь любого его проявления настолько, что подавляете его у других, даже не осознавая процесс.
Ее плечи напряглись.
— Я понимаю ваш страх, мадемуазель.
— Да ни черта вы не понимаете! — Селестина сложила руки на груди, сморщив лоб.
— Вы не знаете каково это! — возмущенно продолжила она, — Вы закопались в своих бумагах и считаете себя самым умным. Вам хоть раз доводилось испытывать боль?
Яростный взгляд мясника, деревянная колотушка опускается на руку. Кажется, он слышит хруст. Боль, тупая, жгучая, несется под кожей от ладони к плечу. Он бежит. В глазах мутнеет, но он продолжает бежать, пока воздух не начинает жечь легкие. В доме пахнет спиртом и нечистотами. Мать замахивается на него кружкой. Тошнотворный запах спирта. Снова боль. Острая, холодная. Такая же, как взгляд серых водянистых глаз женщины, которая его родила.
Бесполезный.
Кассиан прикрыл глаза и вновь посмотрел на девушку.
— Мадемуазель, — его голос остался спокоен, — Пока вы сами не будете готовы, мы не тронем ваш Дар, как и договорились. Сейчас я прошу лишь об одном. Понаблюдайте, как другие им пользуются. Григорий, мадам. В их руках он всего лишь инструмент.
Плечи Селестины опустились.
— Этот инструмент меня чуть не убил, — прошипела она.
Кассиан вздохнул, поднимая взгляд к потолку.
— Представьте нож. Любой — столовый, охотничий — на ваш вкус. И представьте ребенка, который берет его, не зная даже простейших правил — как его держать, что им делать. Какова вероятность, что он порежется?
Селестина сморщила нос, пример явно ей не понравился.
— Большая.
— Конкретнее.
Девушка страдальчески вздохнула.
— Девяносто три процента.
Кассиан оперся о стол, глядя на ученицу сверху вниз.
— Обоснуйте.
Селестина откинулась на спинку кресла.
— Стопроцентной вероятности не существует, а еще шесть заложим на то, что взрослые заметят нож раньше, чем ребенок порежется.
Кассиан кивнул, принимая ее вольную трактовку. Селестина принялась крутить в руках карандаш.
— И все же я не понимаю, если я ребенок с ножом, как вы можете научить меня им пользоваться, если сами никогда не держали его в руках.
— Как вы догадались?
Она неопределенно повела плечом.
— Интуиция, — заметив его скептичный взгляд она продолжила с раздражением, — Вы никогда не показывали свой дар, не приводили себя в пример. И… Не знаю как объяснить.
Кассиан одобрительно кивнул:
— Возможно, ваша способность позволяет вам ощущать дар других людей. Я, как вы выразились, не держал нож в руках сам, но я множество раз видел как пользуются разными ножами. Я много читал о ножах, изучал их со всех доступных сторон. Если вы начнете применять мои советы, вероятность того, что вы порежетесь намного меньше.
Девушка посмотрела на него с сомнением, но спорить не стала. Кассиан надеялся, что ему все же удалось донести до нее свою мысль.
Глава 4. Сен-Мишель
28 сентября 1896 г. Поместье де Ларош
Лето прошло удивительно быстро.
После засушливого июля зарядили грозы — небо чернело так стремительно, что в библиотеке приходилось зажигать лампы даже днем. Кассиан сидел у окна, слушал, как вода стекает по старым водосточным трубам, и думал о том, что этот гром, наверное, слышно даже в Париже. В такие дни Селестина была тише обычного — она находила какое-то странное удовольствие в грозах, то и дело отвлекаясь на окно и радостно улыбалась, когда яркие молнии расчерчивали небосвод.
На занятиях они углубились в физику и Кассиан пообещал ей привезти из Парижа приборы, чтобы изучать электричество наглядно, не дожидаясь непогоды.
К началу сентября они почти нашли общий язык. Конечно, Селестина все еще огрызалась, могла прийти на урок с кислой миной, но теперь она даже искренне улыбалась, когда получалось решить особенно сложную задачу.
Иногда она брала Кассиана с собой в деревню — каждые две недели они ездили на станцию. Арно забирал почту, отправлял отчеты, пока Григорий демонстрировал, на что способен его старый самовар. Селестина старалась больше не подавлять Дар смотрителя — теперь это удавалось ей легче, хотя каждый раз девушка бледнела и надолго замолкала. Но она держалась, и Кассиан удовлетворенно кивал, ловя ее напряженный взгляд.
Еще Кассиан привык к тому, как Рени называл Селестину «Тити» и подшучивал на каждом шагу. Привык и к тому, как Кристина мягко успокаивала порой излишне громкого конюха.
К концу сентября Кассиан перестал считать дни. Это было странное ощущение, в Париже вся его жизнь измерялась четким расписанием. Поместье же жило по своим правилам — просыпалось с криками петухов и перезвоном утреннего колокола, в одно и то же время подавали завтрак, обед и ужин, всегда находились полчаса на чай. Жан де Ларош постоянно куда-то выезжал на своей старой телеге или до поздней ночи пропадал в кабинете в компании жены, которая читала Гюго или де Мюссе, следя за тем, чтобы муж не опаздывал к ужину.
Почти каждый вечер Кассиан видел, как Селестина перелезала через ограду в поле и возвращалась с букетом полевых цветов для Кристины, во флигеле зажигалась тусклая лампа, и пока горизонт не окрашивался в темно-синий, оттуда доносилось пение или тихий смех.
В этой размеренной жизни было нечто успокаивающее.
В последний понедельник сентября за ужином собрались все.
Стол был накрыт на пятерых — к обычной компании присоединилась Кристина, которую Элоиза пригласила остаться.
Кассиан сидел на своем обычном месте, напротив Селестины, и смотрел, как Элоиза разливает суп — это дело она не доверяла никому. Над столом витал запах свежего хлеба и зелени. От камина разливалось приятное тепло, но по полу уже гуляли робкие сквозняки.
— Ну что ж, завтра Сен-Мишель, — сказал Жан, откладывая ложку. — У нас в деревне гуляния. Селестина, наверное, уже все уши вам прожужжала, месье Арно?
— Ни слова, господин барон, — ответил Кассиан, удивленно взглянув на девушку.
Она сделала вид, что поглощена супом.
— Ну, значит, я расскажу. — Жан усмехнулся. — Праздник нашего прихода. Утром служба, а после обеда у мэра во дворе столы накрывают, музыку играют. Кто хочет — приходит, кто не хочет — сидит дома. Но мы обычно ходим.
— А в Париже этот день не отмечают, — сказал Кассиан, чувствуя, что его слова звучат немного нелепо.
— В Париже много чего не отмечают, — сухо заметила Элоиза, — а у нас принято чтить традиции.
Селестина подняла голову.
— Будет не только стол, а что-то вроде ярмарки, — сказала она, оживляясь. — Рени будет кидать кольца. И, — она чуть понизила голос, — Кристина обещала принести пироги.
— Я обещала, если мне никто не помешает их испечь, — поправила Кристина с легкой улыбкой.
— Я просто стояла рядом.
— И куда-то пропала половина начинки.
— Нельзя же класть начинку не проверив ее на вкус, — Селестина вздохнула, словно ей приходилось объяснять нечто очевидное.
Кассиан поджал губы, пряча улыбку, а Жан разразился смехом, но быстро замолчал под строгим взглядом жены и неловко кашлянул.
— Вы не пойдете, месье? — торопливо перевела тему Селестина.
— Служба в семь, — добавила Элоиза. — Если пожелаете.
— Благодарю, мадам. Но у меня много работы.
Элоиза кивнула, будто другого ответа не ждала, и настаивать не стала.
— Я собирался работать над диссертацией, — дипломатично добавил Кассиан, — но если успею закончить к началу праздника…
— Вы всегда говорите «если». Это не точный ответ, месье Арно, мне бы вы такой не зачли, — разочарованно протянула Селестина.
— Не зачел бы, — спокойно согласился Кассиан, с удовлетворением отмечая, как недовольно она нахмурилась.
По правде говоря, он не хотел ехать в деревню — шумные праздники никогда его не привлекали, и в Париже он соглашался на авантюры своего приятеля Анатоля крайне редко, и только потому, что репутация в обществе строилась на полезных знакомствах, которые даже в Министерстве не всегда удавалось завязать. Здешнее же общество его не вдохновляло. С другой стороны, отказывать было бы слишком грубо.
— Месье Арно, — Кристина повернулась к нему, — так вы будете завтра на празднике?
— Да, — сказал Кассиан после короткой паузы.
Селестина одобрительно кивнула и вернулась к еде. Оставалось надеяться, что это приглашение было лишь вежливостью и мадемуазель не готовила ему какую-то глупую ловушку. Но верилось с трудом.
***
Утро праздничного дня выдалось солнечным и прохладным.
Кассиан поднялся затемно, как всегда. Умылся, оделся, спустился в библиотеку. Селестина уже сидела на своем месте — волосы были непривычно убраны в аккуратную прическу с завитой челкой, которая делала ее лицо еще более юным. В комнате витал едва ощутимый запах ладана. Мадемуазель, видимо, только вернулась с утренней службы и выглядела необычайно бодрой.
Они быстро пролистали выполненные задания. Селестина все решила верно, даже без обычных творческих трактовок.
— Приемлемо, — сказал Кассиан, закрывая тетрадь.
Она приподняла бровь.