Адаптация. Наследие. Книга вторая: Дорога на ЮГ

Виктор шел впереди, плавно огибая толстые, свисающие с потолка канаты слизи. Он перешагнул через искореженную двутавровую балку и поставил ногу на, казалось бы, чистый участок пола. Но в этот самый момент, в тусклом свете Завесы, я заметил легкий, почти невидимый блик. Это была паутинка. Тончайшая, толщиной с рыболовную леску, абсолютно прозрачная нить, растянутая прямо над полом. Буров не заметил ее. Носок его тяжелого ботинка зацепил натянутую струну.

Реакция Ткача была поистине молниеносной. Тонкая нить мгновенно окрасилась в ядовито-желтый цвет, вспыхнув, словно оголенный нерв. С мокрым, хрустящим звуком она мгновенно утолщилась, обвивая лодыжку Виктора мертвой хваткой. Прежде чем майор успел хотя бы вскрикнуть, живой канат резко рванул его назад. Огромный, тяжелый мужчина рухнул на спину, выронив автомат, который с лязгом отлетел в сторону.

Ткач потащил Бурова по грязному бетону прямо в центр своей пульсирующей массы. Туда, где среди толстых, переплетенных жил уже начали формироваться вздутые мешки, наполненные едкой, шипящей кислотой. Эта тварь собиралась переварить его заживо. Буров отчаянно забил свободной ногой, пытаясь стряхнуть липкую дрянь, но хватка только усилилась. Его тащило прямо в пасть инопланетной бойни.

В последнюю секунду, проезжая спиной по строительному мусору, Виктор чудом успел вскинуть руку и намертво ухватиться за толстый, ржавый прут арматуры, торчавший из разрушенной несущей колонны. Рывок был такой силы, что мышцы на его шее вздулись буграми, а пальцы в кожаных перчатках побелели от напряжения. Живая лебедка Ткача продолжала тянуть, сжимая ногу майора как в тисках.

— Кинг! Сэм! — заорал Буров дурным, срывающимся голосом, его лицо побагровело от невероятного усилия. — Рубите эту дрянь! Она мне сейчас ногу оторвет вместе с суставом! Я долго не продержусь! Арматура под его пальцами предательски заскрипела, осыпая ржавчину ему на лицо. Еще секунда, и металл просто не выдержит, или же кости майора с хрустом покинут суставную сумку.

У Сэма сдали нервы. Забыв о правилах маскировки и экономии патронов, американец вскинул свою штурмовую винтовку и открыл шквальный огонь по натянутому канату. Гильзы звонко посыпались на бетон. — Motherfucker! Let him go, you piece of alien shit! — истошно орал бывший морпех на чистом английском, всаживая пулю за пулей в пульсирующую массу. Но свинец просто прошивал липкую плоть насквозь, оставляя небольшие отверстия, которые мгновенно затягивались желтой слизью. Это не работало.

Я действовал исключительно на инстинктах. Автомат повис на ремне. Левой рукой я сорвал с разгрузки зажигалку-Zippo, звонко откинул крышку и чиркнул колесиком. Искра поймала пропитанный бензином кусок тряпки, торчащий из горлышка бутылки. Фитиль ярко вспыхнул. Я сделал короткий замах, целясь не в саму нить, а туда, откуда она росла — в толстое, мерзко шевелящееся сплетение желтых труб возле стены.

Бутылка описала короткую дугу в фиолетовом полумраке цеха и с хрустальным звоном разбилась о бетон прямо в центре клубка. Смесь бензина и солярки мгновенно разлетелась во все стороны. В следующую долю секунды тьму разорвал ослепительный, ревущий шар оранжевого пламени. Тяжелое топливо намертво прилипло к плоти Ткача, заставляя её гореть яростно и жадно.

То, что произошло дальше, едва не лишило нас рассудка. Хлюпанье мгновенно прекратилось. Вместо него на нас обрушился звук такой чудовищной частоты, что кровь едва не брызнула из ушей. Это был пронзительный, визгливый ультразвуковой вопль сгорающей заживо нервной системы. Мы с Сэмом бросили оружие и инстинктивно рухнули на колени, изо всех сил зажимая уши ладонями и открыв рты, чтобы не лопнули барабанные перепонки.

Объятая огнем сеть судорожно дернулась, сократилась и, словно отдернув обожженную руку, мгновенно ослабила хватку. Толстый канат разжался. Буров, чьи силы были на исходе, отпустил арматуру и с тяжелым стуком рухнул спиной на груду битого кирпича, тяжело, со свистом втягивая воздух в легкие. Огненный шторм в десяти метрах от нас продолжал пожирать инопланетную биомассу, освещая цех адским, дергающимся светом.

Как только ультразвуковой визг перешел в глухое шипение плавящейся слизи, мы с Сэмом кинулись к майору. Буров лежал на спине, раскинув руки, его грудь ходила ходуном. Левая штанина на лодыжке была прожжена кислотой и покрыта желтой слизью, но нога была цела. Я схватил его за плечо, потряс, ожидая стонов боли или крепкого русского мата.

Майор медленно открыл глаза, посмотрел на нас с Сэмом, моргнул, стряхивая бетонную пыль с ресниц, и вдруг выдал совершенно ровным, идеальным тоном, без малейшего намека на свой тяжелый русский акцент: — Holy shit, boys... I almost shit myself. Секунду мы с американцем в шоке смотрели на Бурова, переваривая эту безупречную английскую фразу из уст сурового русского офицера. А затем напряжение, копившееся в нас все эти дни, прорвало плотину. Сэм хрюкнул, схватился за живот и заржал. Я сполз по стене рядом с Буровым, и из моей груди вырвался абсолютно дикий, неконтролируемый хохот. Майор посмотрел на нас, его суровое лицо дрогнуло, и он тоже затрясся от глубокого, раскатистого смеха.

Мы сидели в разрушенном цеху, в нескольких метрах от горящего инопланетного монстра, окруженные смертью, и ржали как сумасшедшие, вытирая выступающие на глазах слезы. Эхо нашего истеричного смеха летело под самые своды завода, заглушая треск огня. Мы были живы. И у нас еще была работа.

Часть 6: Эхо снаружи и путь к бронедвери

Наш истеричный, животный хохот всё еще метался под высокими сводами третьего прокатного цеха, многократно отражаясь от остывших печей и ржавых металлических конструкций. Мы сидели на грязном бетоне, среди битого кирпича и строительного мусора, не в силах остановиться. Адреналиновый отходняк накрыл нас с головой. Огненный шар в десяти метрах от нас постепенно опадал, превращая толстые пульсирующие канаты Ткача в черную, дурно пахнущую, пузырящуюся жижу. Запах сгоревшей инопланетной плоти был омерзителен — смесь паленой резины, тухлых яиц и жженого сахара, — но для нас в эту секунду он был слаще лучших французских духов. Это был запах нашей победы над смертью.

Внезапно сквозь треск догорающего бензина и наш непрекращающийся смех прорвался резкий, полный неподдельной тревоги голос, раздавшийся из портативной рации, пристегнутой к разгрузке Сэма. Динамик сухо щелкнул, выдав порцию белого шума, а затем завопил так громко, что мы невольно вздрогнули. — Сэм! Кинг! Майор! Ответьте, мать вашу! — голос Рауля срывался на фальцет, пропитанный паникой. — Вы там живы?! Прием! У нас тут снаружи локальный конец света! Что у вас происходит?! Прием!

Сэм, всё еще содрогаясь от приступов смеха и вытирая грязной перчаткой слезы, выступившие в уголках глаз, нащупал тангенту на плече. Бывший морпех нажал кнопку, попытался сделать серьезное лицо, но вместо нормального доклада выдал лишь сдавленный хрип, переходящий в очередное хрюканье. — Рауль... хррр... амиго... — Сэм задыхался, привалившись плечом к бетонной колонне. — Мы тут... мы тут, сука, чуть не сдохли только что! И, не выдержав, американец снова покатился со смеху, глядя на то, как Виктор Буров, суровый русский майор, всё еще сидит на полу с оторванной штаниной и глупо, счастливо улыбается во все тридцать два зуба.

На том конце эфира повисла тяжелая, озадаченная пауза. Рауль, сидевший сейчас за рулем УАЗика на морозе, явно пытался переварить услышанное. Из динамика доносилось лишь наше дружное, раскатистое ржание, многократно усиленное эхом пустого завода. — Вы там что, обкурились этой инопланетной дряни? — наконец выдала рация возмущенным голосом мексиканца. — Вы что, придурки?! Какого хера вы там ржете?! Мы тут с Колей чуть не поседели! Делом займитесь, идиоты!

Но, несмотря на гневную тираду, мы отчетливо услышали, как голос Рауля дрогнул, и сквозь радиопомехи прорвался его собственный, облегченный смешок. Поняв, что мы живы и даже в состоянии смеяться, напряжение отпустило и его. — Клянусь Девой Марией, я не знаю, что вы там внизу сделали, — продолжал Рауль, уже откровенно посмеиваясь вместе с нами в эфир, — но эта огромная желтая хренотень на трубах вдруг затряслась, как эпилептик на дискотеке! Вся эта паутина ходуном заходила! А потом она издала такой высокочастотный визг... Парни, я вам клянусь, звук был настолько мерзкий и жуткий, что можно было просто прямо в штаны обоссаться! У меня до сих пор зубы ноют. Коля вон вообще за пулемет схватился с перепугу. Больше так не делайте, прием!

— Принято, Рауль. Конец связи, — хрипло выдавил Буров, перехватывая рацию у Сэма.

Майор сделал глубокий вдох, стирая с лица остатки истеричной улыбки, и тяжело поднялся на ноги. Смех постепенно сошел на нет, уступая место суровой реальности. Виктор отряхнул уцелевшую штанину, поморщился, проверяя растянутые связки на левой ноге, и крепко выругался сквозь зубы. Инопланетная кислота успела прожечь ткань и оставить на его коже уродливый, красный химический ожог, но до кости не добралась. Жить будет. Ходить — тоже, хоть и прихрамывая.

— Всё, бойцы. Концерт окончен, антракт завершен, — голос Виктора снова обрел сталь и командирские нотки. — Заряжаем оружие. Собираем сопли в кулак и двигаем дальше. Там люди задыхаются, пока мы тут стендап устраиваем.

Я молча кивнул, подбирая свой автомат с грязного пола. Сэм, уже абсолютно серьезный и собранный, лязгнул затвором, досылая патрон в патронник штурмовой винтовки. Мы обернулись к центру цеха. Наш «коктейль Молотова» сделал свое дело. Огонь выжег солидную просеку в живом ковре Ткача. Желто-фиолетовая плоть съежилась, отступив к стенам и оставив после себя обугленную, дымящуюся проплешину прямо по курсу нашего движения. Путь к убежищу был относительно свободен.

Мы двинулись вперед, ступая по горячему, хрустящему от пепла бетону. Подошвы ботинок прилипали к остаткам сгоревшей слизи. Ткач больше не пытался нас атаковать — он, казалось, втянулся в себя, зализывая раны и боясь нового источника огня. Нити на стенах лишь слабо, судорожно подергивались, когда мы проходили мимо, но держались на безопасном расстоянии.

Вскоре мы оказались перед целью. Огромные, двухстворчатые гермодвери бункера гражданской обороны, выкрашенные в облупившийся суриково-красный цвет, возвышались перед нами как ворота в другой мир. Они были сделаны из толстейшей легированной стали, способной выдержать прямой удар авиабомбы. На правой створке виднелся массивный штурвал запирающего механизма.

Но была одна серьезная проблема. Весь периметр дверей, все щели и даже сам стальной штурвал были наглухо затянуты невероятно плотным, серым коконом из паутины Ткача. Эта часть биомассы не была похожа на тонкие нити-сенсоры, с которыми мы столкнулись ранее. Это была застывшая, окаменевшая органика, по прочности напоминающая кевлар или эпоксидную смолу. Ткач буквально запечатал людей внутри, перекрыв им кислород. И огнеметы здесь применять было нельзя — мы бы просто запекли выживших заживо внутри этой стальной духовки.

Буров подошел вплотную к запечатанной двери, провел рукой в перчатке по твердому, как камень, серому наросту и мрачно посмотрел на нас. — Приехали. Стучать бесполезно, — констатировал майор. — Нам нужно вскрыть эту скорлупу, не поджарив тех, кто по ту сторону. Идеи, инженеры?

Часть 7: Вскрытие консервной банки и слезы под пеплом

Мы потеряли около сорока минут, пытаясь решить проблему «в лоб». Сначала мы обшарили соседние подсобки в поисках какой-нибудь едкой промышленной химии. Нашли бочку с мощным растворителем, щедро полили им окаменевший кокон Ткача, но результат был нулевым — жидкость лишь зловонно зашипела, выпустив облако аммиачного пара, и стекла на пол, не оставив на инопланетном панцире ни царапины. Затем в ход пошла взрывчатка. Сэм установил на запирающий штурвал направленный заряд С-4 размером со спичечный коробок. Раздался оглушительный хлопок, цех заволокло пылью, но этот локальный подрыв лишь слегка опалил серую корку. Ткач вдалеке нервно задергался, а мы поняли, что мощный взрыв просто превратит людей внутри бункера в фарш от контузии.

Когда стандартные методы исчерпали себя, в наши уставшие головы пришла настоящая авантюра — безумная и отчаянная. Если мы не можем сломать дверь, пусть этот инопланетный ублюдок сам сделает всю грязную работу. Оглядев заваленный мусором цех, мы заметили тяжелую промышленную лебедку, снятую с мостового крана, и старый, покрытый слоем мазута сварочный аппарат. План созрел мгновенно: подманить огромный кусок Ткача прямо к стальным петлям гермодвери, заставив его сработать как гигантский кислотный резак.

Мы засучили рукава. Притащить тяжелое оборудование по битому кирпичу стоило нам немало пота. Пока я заводил портативный бензогенератор, Сэм и Виктор взялись за электроды. В фиолетовом полумраке цеха заплясали ослепительно-белые искры — мы намертво приварили станину лебедки к толстому стальному двутавру, торчащему из пола прямо напротив бункера. Затем мы размотали толстые стальные тросы в палец толщиной и накинули их на массивные петли запечатанной двери.

Но Ткач был слеп, ему нужна была приманка. Чтобы заставить его атаковать именно петли, мы соорудили из найденного тут же промышленного компрессора и кусков арматуры вибрирующий маяк. Мы намертво примотали этот импровизированный вибратор к тросам и дверной раме. Всё было готово. Мы взяли свободные, тяжелые концы тросов, размахнулись и швырнули их прямо в ближайшее скопление пульсирующей желтой плоти Ткача.

— Давай! — рявкнул Буров, и я повернул рубильник генератора на максимум.

Компрессор взревел, наполняя цех диким, зубодробительным жужжанием. Стальные тросы затряслись, забили по бетону, лебедка натужно заскрежетала, выбирая слабину. Реакция Ткача превзошла все наши ожидания. Глухая вибрация и лязг сработали для него как красная тряпка для быка. Из тьмы молниеносно выстрелили десятки толстых, гнилостно-желтых канатов. Они жадно вцепились в дергающиеся тросы и поползли прямо к источнику шума — к петлям гермодвери.

Чем сильнее жужжал компрессор и натягивалась лебедка, тем яростнее монстр впивался в металл. Ткач облепил дверные шарниры плотным пульсирующим комком и, пытаясь переварить «добычу», начал обильно заливать их своей шипящей, концентрированной кислотой. Цех наполнился густым, едким дымом. Толстая легированная сталь петель начала плавиться и пузыриться прямо на глазах, словно дешевый пластик.

Стены третьего прокатного цеха затряслись от невероятного напряжения. Лебедка тянула тросы на себя с силой в несколько тонн, а гигантская масса Ткача, сокращаясь, тянула дверь в противоположную сторону. Раздался оглушительный, леденящий душу металлический скрежет. Искореженный кислотой металл застонал. И в какой-то миг гермодверь, которая весила хрен знает сколько тонн, не выдержала.

С пушечным грохотом, разорвавшим барабанные перепонки, стальные петли лопнули. Гигантская бронированная плита сорвалась со своего места и, подброшенная натяжением тросов и силой инопланетных мышц, отлетела прямо в основную массу Ткача. Монстр мгновенно среагировал: он охватил рухнувшую на него стальную глыбу всеми доступными щупальцами, облепил ее со всех сторон и начал с чавканьем, жадно поглощать, полностью переключив на нее свое внимание.

Удар многотонной двери об пол поднял в воздух такое чудовищное количество многолетней цементной пыли, ржавчины и пепла, что видимость мгновенно упала до нуля. Мы инстинктивно рухнули на бетон, закрывая головы руками. Пыль забивала нос и горло, мы задыхались и кашляли, не видя в этой непроглядной серой пелене даже собственных рук, вытянутых вперед. Мы просто лежали и ждали.

Спустя несколько бесконечных минут тяжелая пыль начала медленно, словно нехотя, оседать. Сквозь грязное облако проступил темный, зияющий прямоугольник вскрытого бункера. Мы затаили дыхание. И вдруг из этой абсолютной черноты, прямо на край бетонного порога, аккуратно вышла маленькая фигурка.

Это была девочка лет пяти. Ее лицо было перемазано машинным маслом и сажей, но на этом темном фоне невероятно ярко горели огромные, распахнутые голубые-голубые глаза. Она стояла в клубах оседающей пыли, растерянно моргая, а ее крошечные пальчики изо всех сил, до побеления костяшек, сжимали старого, грязного плюшевого зайца с почти полностью оторванным левым ухом.

Оружие само выпало из рук Виктора Бурова и со звоном ударилось о бетон. Суровый майор, человек-скала, прошедший ад СГ-3, сорвался с места с такой молниеносной скоростью, что я даже не успел моргнуть. Он подлетел к девочке, упал перед ней на колени прямо в грязное крошево и бережно, словно она была сделана из тончайшего стекла, схватил ее на руки.

Он прижал малышку к своей широкой груди, уткнувшись лицом в ее пыльные волосы. — Как ты... как ты, дочка? — его голос дрогнул, сломался, и плечи майора судорожно затряслись. Железный Буров плакал. Слезы абсолютно чистого, неподдельного счастья текли по его грязным щекам, прокладывая светлые дорожки в копоти. Девочка обняла его за шею свободной ручкой, прижав к его плечу своего одноухого зайца.

Следом за ней из темноты бункера, щурясь от света, медленно, спотыкаясь и поддерживая друг друга, начали выходить остальные люди. Изможденные, бледные, но живые.

Я стоял, чувствуя, как в горле застрял огромный, колючий ком. Я перевел взгляд на Сэма. Американский морпех, прошедший Ирак и переживший падение Нью-Йорка, стоял, опустив автомат стволом вниз. По его щекам катились крупные, блестящие слезы. Он шмыгнул носом, посмотрел на меня своими мокрыми глазами и шлепнул грязной перчаткой по лицу.

— Господи, Джон, ты только посмотри на нас, — хрипло, срывающимся голосом произнес Сэм. — За какие-то жалкие пару часов мы превратились в кучку сопливых девчонок, которые только и могут, что реветь.

Сэм издал короткий, влажный смешок. Я посмотрел на него, на плачущего от радости Бурова с ребенком на руках, на выходящих из ада людей, и тоже прослезился. Мы засмеялись вместе с ним — искренне, сквозь слезы, стоя по колено в пепле разрушенного мира. Наш караван только что пополнился первыми спасенными душами. И этот путь определенно стоил того.

Глава 2: Стальной ковчег

Часть 1: Тихий отход и тепло очага

Эмоциональная разрядка длилась всего несколько секунд. Как только слёзы радости высохли на грязных щеках, инстинкты выживания снова взяли управление на себя. Из-за спин спасённых людей, осторожно переступая через искореженный порог бункера, показался коренастый, седой мужчина в засаленной синей спецовке. Это был тот самый диспетчер, с которым мы говорили по рации. Он нервно оглянулся на колоссальную желтую гору плоти Ткача, которая с омерзительным, влажным чавканьем и шипением кислоты прямо сейчас растворяла и пожирала многотонную гермодверь. Инопланетный монстр был полностью поглощен своей исполинской трапезой, но мы все понимали — это ненадолго.

— Майор, слушай сюда, — диспетчер схватил Бурова за рукав бушлата, его глаза лихорадочно блестели. — У нас максимум минут пятнадцать, ну двадцать, пока эта тварь не сожрет сталь и не поймет, что мы ушли. В бункере остались запасы. Много запасов! Мы стаскивали туда всё с заводских складов ещё до того, как эта паутина перекрыла выходы. Вода, консервы, армейские аптечки! Нам нельзя уходить пустыми, иначе эти люди просто сдохнут от голода на трассе!

Виктор мгновенно оценил ситуацию. Он отпустил маленькую девочку с плюшевым зайцем, передав её в руки бледной, изможденной женщины, видимо, её матери, и выхватил рацию. — Рауль, Коля, это Буров! Прием! — голос майора звучал хлестко, как выстрел. — У нас джекпот. Двадцать гражданских, из них восемь детей. Плюс гора провизии. Нам срочно нужна база для перевалочного пункта! Тепло и безопасная крыша над головой в радиусе километра от завода. Ищите что угодно — турбазу, особняк, коттедж. Эти люди истощены, они не выживут на морозе в открытом кузове. Выполнять!

Динамик сухо треснул, и сквозь статику прорвался сосредоточенный голос мексиканца: — Принял, босс! Тут в километре выше по трассе, на отшибе, я видел какой-то крутой кирпичный особняк за высоким забором. Видимо, местного начальства. Выдвигаемся с Колей на зачистку и прогрев. Дайте нам десять минут. Ждем вас там. Конец связи.

Мы развернулись к бункеру. Сэм, забыв про усталость, первым нырнул в спасительную темноту убежища. Следующие пятнадцать минут превратились в безумный, потный, адреналиновый конвейер. Мы таскали тяжеленные зеленые армейские ящики с сухпайками, картонные коробки с тушенкой, сгущенкой, крупами и массивные оранжевые аптечки АИ-4. Мы выстраивали живую цепь, передавая груз из рук в руки, стараясь не издавать ни звука. Ткач в тридцати метрах от нас продолжал скрежетать и хлюпать, переваривая легированную сталь, и каждое неосторожное падение ящика могло стоить нам всем жизни.

Эвакуация шла по жестким военным правилам: первыми мы отправили наверх, по скользкому кирпичному тоннелю рухнувшей трубы, детей. Я помогал им карабкаться по обломкам, подсаживая каждого, пока Сэм принимал их наверху. Затем пошли женщины, таща на себе самые легкие сумки с медикаментами. Следом — остальные мужчины, груженные так, что у них трещали позвоночники. Мы с Буровым замыкали колонну, неся два гигантских ящика с питьевой водой и оглядываясь на пульсирующую желтую бездну цеха. Когда мы выбрались на морозный арктический воздух, легкие обожгло холодом, но это был запах свободы.

Тем временем Рауль и Коля не теряли ни секунды. УАЗик, взревев своим старым, но невероятно тяговитым дизельным мотором, с разгону ударил кенгурятником в кованые железные ворота богатого кирпичного особняка, стоящего на опушке леса недалеко от комбината. Металл жалобно лязгнул, петли вырвало с мясом, и тяжелые створки рухнули в снег. Коля первым влетел в дом с автоматом наперевес, проверяя комнаты на наличие адаптантов. Чисто. Владельцы, судя по всему, сбежали в первые же часы катастрофы.

В центре огромной, роскошной гостиной стояла массивная кирпичная печь-камин. Коля, не жалея элитной мебели, топором расхреначил пару дорогих дубовых стульев и журнальный столик, щедро плеснул бензина и бросил спичку. Огонь радостно загудел в дымоходе. К моменту, когда наша измученная, перепачканная сажей процессия добралась до особняка, внутри уже начало разливаться спасительное тепло.

Мы заводили людей внутрь, рассаживая их прямо на коврах у разгорающегося камина. Дети жались к огню, вытягивая посиневшие от холода руки. Следом мы начали заносить спасенную провизию. Когда все коробки и ящики были составлены в углу гостиной, мы с парнями просто остолбенели. Диспетчер не преувеличивал. Перед нами лежала настоящая гора еды: десятки банок отборной говяжьей тушенки, брикеты с галетами, шоколад, сгущенное молоко, несколько ящиков с антибиотиками, бинтами, обезболивающими и даже пара бутылок дорогого коньяка, припрятанных хитрыми заводчанами. С таким арсеналом наш зарождающийся караван мог ехать до самой Москвы, не зная нужды.

И тут Коля, который отправился осматривать задний двор особняка, влетел в гостиную с глазами по пять копеек. — Товарищ майор! Парни! — закричал молодой солдат, срывая с головы шапку. — Там баня! Настоящая, бревенчатая баня на дровах! А рядом колодец не замерзший! Я уже дров наколол, печку затопил, камни греются! Воды натаскал!

Слово «баня» прозвучало в тишине комнаты как заклинание. Мы переглянулись. Месяцы в грязи, крови адаптантов, поте и инопланетном пепле. Мы забыли, каково это — чувствовать себя чистыми людьми. Буров моментально принял решение.

— Устанавливаем жесткий караул, — скомандовал Виктор. — Дежурим по двое на периметре с пулеметом и огнеметами. Остальные моются. Первыми идем мы — боевая группа. Нам нужно смыть с себя эту кислотную дрянь и пыль Ткача, чтобы не заразить гражданских. Даю по пятнадцать минут на брата. Затем — женщины и дети. Мужики с завода моются последними. Возражения есть? Возражений не было. Диспетчер только благодарно кивнул.

Это было не просто мытье. Это был настоящий ритуал экзорцизма. Мы по очереди заходили в жаркую, пахнущую нагретым деревом и березовыми вениками парилку. Я стянул с себя жесткий, стоящий колом от засохшей грязи бушлат, скинул термобелье. Горячая вода из деревянного ушата обжигала кожу, покрытую царапинами и синяками, смывая серый пепел Завесы, желтую слизь и черную копоть. Мы терли себя грубыми мочалками так, словно хотели содрать старую кожу и родиться заново. Сэм, сидя на деревянном полке, поливал себя кипятком и стонал от первобытного удовольствия, смывая кровь Нью-Йорка и пыль Карелии. Буров долго и тщательно промывал свой кислотный ожог на ноге, забинтовывая его чистой марлей из новых запасов.

Когда наша пятерка закончила, переодевшись во всё чистое, что удалось найти в шкафах богатого дома, мы заступили на посты вокруг особняка, сжимая в руках оружие. Теперь в баню пошли женщины и дети. Сквозь морозный воздух мы слышали, как плещется вода и как, впервые за много недель, кто-то из детей тихо, несмело засмеялся.