Верни яйцо! P.S. Кощей

Глава 6

Мой взгляд скользнул по комнате, и вдруг я заметила в углу нечто странное — покрытую паутиной и пылью ступу. Она стояла будто в тени, наполовину спрятанная между книжными полками и корнями дерева. Я подошла ближе и сдержала вздох — та самая ступа. Бабушка рассказывала, что в юности летала на ней, бороздила небо и ветры, но я-то никогда не видела её в деле. Считала это больше сказкой, чем правдой. А вот она — старая, обугленная по краям, с потёртым деревянным венцом. Словно ждала.

Я наклонилась, заглянула внутрь — и тут невольно улыбнулась.

Внутри сидел домовой.

Маленький, пузатенький, с круглым животиком, короткими ножками, пухлыми ручонками. Его серебристые глаза светились из-под пышных бровей, а борода хоть и была короткой, но пушистой, как у одуванчика весной. На нём была льняная рубаха с красной вышивкой по вороту и штанишки, подоткнутые крошечным пояском. Нос — огромный, красный, картошкой — смешно вздрагивал, когда он чихнул, почуяв мою магию.

Он поднял голову, пригляделся ко мне, и глаза его заблестели ещё сильнее. Он вскочил в ступе, расправив руки:

— Ой же ты гляди! Прасковеюшка! Неужто сама пришла?! — воскликнул он радостно, голос у него был высокий, немного сиплый, но по-детски весёлый.

Я моргнула, поражённая.

— А я уж думал, не вернётся ко мне никто... Ни ты, ни баба твоя, царствие ей зелёное... А тот ирод окаянный, что нынче тут обитает, так уж меня достал! Ходит, бурчит, стелет мрак, дыхнуть свободно не даёт. Всё тьму сеет, а света в нём — как в старом уголье!

Я едва сдержала смешок.

— Ты про Кощея?

— А про кого ж ещё! Бессмертен он, да не привязчив. Нету от него ни уюта, ни печного духа. Дом без жизни — как хлеб без соли. А тут ты — моя радость, моя светёлка! Вернулась, значит. Уж и не чаял!

Он вытер глаза крошечной ладошкой, потом вдруг вытянул руки ко мне, просясь то ли на руки, то ли на разговор, причмокнул.

— Скажи, ты насовсем? Или опять сбежать вздумала, как девчонка малолетняя?

Я не ответила. Просто стояла и смотрела на него. Как же странно — в сердце вдруг защемило тепло. Будто и правда я вернулась домой. Хоть и не по своей воле…

Я тяжело выдохнула, лопата в моей руке погасла и потускнела, будто почувствовала, что тревога на время миновала. Я опустила её к полу и, не раздумывая, плюхнулась на диван. Он встретил меня мягко, почти с объятиями — старый, обжитой, знакомый, как всё здесь. Всё, кроме меня самой.

Антошка с возмущённым фырканьем выбрался из ступы, не переставая причитать:

— Вот до чего довёл! Людишек распугал, чуток зыркнет — крестьяне в штаны, а кто посмелее — бегом в леса! А кто теперь за ними присмотрит, а? Кто хвори снимет, кто заговор шепнёт, кто дитю причину выведет?! Я, что ли, в юбке плясать буду?! Где ж Ягушка наша, где Прасковеюшка?! — ворчал он, взбираясь ко мне на диван, ловко, по-кошачьи. Маленькие лапки-ноги топнули по подушке, и он уселся рядом, смешно подоткнув под себя рубаху.

Он уставился на меня своими светящимися глазами, как будто заглядывая прямо в душу. Я запрокинула голову, уставившись в потолок, а потом медленно, почти шёпотом, спросила:

— Что вообще происходит в этом мире, Антошка?

Он будто только и ждал этого.

— А вот слушай, девонька моя, и не перебивай. Был у нас царь. Добрый, да глуповатый. Три сына имел, да каждому по кусу власти подкинул, а поделить как следует не научил. Старший — злато хапать, средний — на ратном деле помешан, младший — мечтатель, всё про справедливость бормотал, а сам книжек не читал, уму не набрался. Слово за слово — да как сцепились! Землю всю на межу перерезали, народ — кто к одному, кто к другому, а кто и в бега. Царства, считай, в пыль ушли…

Я слушала, замирая. Антошка продолжал:

— А Кощей… Хитёр! Умом-то он завсегда блещет. Он в разброд и вошёл, как нож в масло. Собрал земли бесхозные, да порядок на них наводить стал. По-своему, по-кощеевски — жёстко, но без бардака. Казна у него полная, сказки те твои — не выдумка. А что красавец стал — так это после как сердце вернул. Говорят, ведьма одна, старая да мудрая, душу ему обратно вложила, с приговором: будешь любить — станешь живым, не будешь — вновь в прах обратятся кости твои. И вот ходят к нему теперь царевны одна за другой, в надежде попасть в сказку. Молод, красив, несметные богатства — чем не жених?

Он бросил на меня взгляд исподлобья и хмыкнул:

— А вот ты — единственная, что у него в доме, как дома. Остальные — гости. Ты — корень, он это знает. Потому и ждёт. Не на показ, не со сватами — а сам. Бессмертный, а всё равно — человек, коли полюбит.

Я молчала. Внутри всё смешалось: грусть, растерянность, тепло. Домовой снова устроился поудобнее и добавил с усталым вздохом:

— Ты спросила, что происходит. А я скажу — сказка идёт своим чередом. Только ты, Прасковеюшка, теперь решаешь, в каком конце она закончится.

Я хлопнула ладонями по коленям, подняв в воздух чуть-чуть пыли и решимости:

— Ну что, Антошка? Готов к трудовым будням Бабы Яги?

Сначала наступила тишина. Я даже подумала, что перегнула — может, для него это слишком… Но не тут-то было.

Домовой подскочил как ужаленный, глаза у него загорелись, а тело стало двигаться с поразительной скоростью: туда-сюда, вверх-вниз, с одного угла в другой. Он метался, бормоча вполголоса, словно попал в ураган вдохновения.

— Ай, слава всем духам! Готов, как сто лет назад! Ща, ща, ща! Котёл, фолианты, травы с сушилки, да где же метла?! Ах, вот она, окаянная, за шкаф закатилась!

Он будто стал вдвое проворнее, а голос его превратился в скороговорку. Я едва успевала следить за его действиями. Полки отодвигались сами собой, травы опускались с потолка, раскрывались старинные ящики с кожаными обложками книг, исписанными рунами. По дому разнесся лёгкий аромат полыни, чабреца и чего-то сладко-древнего, как старинные чернила на потёртых страницах.

Вдруг Антошка резко остановился, как будто вспомнил что-то важное. Он повернулся, подбежал к дверям, свистнул — и дверь распахнулась сама собой.

В проёме возник он. Баюн. Кот входил в дом неторопливо, как истинный хозяин. Серо-дымчатый, с мощной грудью и лапами — широкими, мягкими, бесшумными. Его густая шуба струилась, словно лёгкий туман стелился по полу. Он шагал с царственным безразличием, будто знал цену себе и каждому в этом доме. А глаза — небесные, ясно-голубые, как зимнее утро. Глаза, в которых было столько памяти, сколько не уместилось бы в десяти людских жизнях.

Антошка, не церемонясь, дёрнул его за ухо.

— Хватит валяться, лентяй! Шевели лапами! Разнеси весть по окрестностям — Яга вернулась! Да не просто так, а всерьёз! Пусть деревенские знают — сглаз снимем, зелье сварим, да и порчу, если надо, наведём!

Баюн зевнул, и я отчётливо увидела клыки, как у маленького хищника. Он лениво моргнул, потом повернулся ко мне — и остановился. Его глаза расширились, зрачки сузились от неожиданности. Он вглядывался в меня, будто пытаясь вспомнить что-то давно забытое.

Я не отводила взгляда, чуть улыбнулась и, не спеша, с лёгкой бравадой, прокрутила в руке лопату. Металл мягко сверкнул в свете ламп.

— Да, — сказала я ровно. — Я вернулась.

Сказочная история литмоба

“Белоснежка-попаднка для чудовища, или все наперекосяк”, Кармен Луна

https://litnet.com/shrt/lfEv

Глава 7

Новость о возвращении Бабы Яги, то есть меня, разнеслась по Белогорью с такой скоростью, что даже Баюн не ожидал. Говорят, он только хвостом махнул — а уже по всей округе загудело. Бабы на завалинках, старцы у костров, кузнецы в своих мастерских и повитухи с капустными листьями на лбах — все обсуждали: «А ты слышала? Прасковья вернулась! Та самая, что зелья варит и на лопате летает! Да-да, внучка Яги, кровь с молоком, характер с перцем, а глаза — ведают, как у старой! Ну, теперича заживём!»

Я-то думала, будет время освоиться, прийти в себя, но не прошло и дня, как на пороге возникла она. Аленушка. Румяная, в сарафане, с косой, чуть выгоревшей на солнце — стояла у моего порога и рыдала, прикрывая лицо платочком. А рядом — козёл. Самый обычный, рогатый, белоснежный, с большими, непонимающими глазами.

— Он… он выпил воды из копытца! — всхлипывала она, тыча пальцем в козла. — Я его отговаривала! Кричала! Но он... так хотел пить... А теперь... — голос её сорвался в плач.

Мне, конечно, захотелось съязвить. Ну как тут удержаться? Мол, не исключено, что Иванушка просто раскрыл свою истинную натуру. Но — я промолчала. Потому что, когда к тебе приходят не за колким словом, а за настоящей помощью, язвить — это как плевать в лицо доверию.

Я молча потянулась к полке, вытащила пузырёк с травяной настойкой — зелёной, густой, с лёгким шепотом внутри — и протянула Аленушке.

— В полночь, — сказала я, глядя ей в глаза. — Дашь ему всё до капли. Потом — в поле. Пусть пашет до седьмого пота. Проклятие уйдёт, как сера с ладони.

Аленушка утерла глаза и стала низко кланяться, всё бормоча слова благодарности, а козёл виновато блеял рядом. Её благодарность была искренней, даже в этих смешных поклонах была сила — сила веры.

Я краем глаза заметила, как Антошка сидел на лестнице, скрестив ноги и усмехаясь в кулак. Он-то знал, что никакого «проклятия» уже не было — настойка сработает через пару минут. А вот поле… Поле — это да. Поле — это воспитательно, трудотерапия. Иногда, чтобы вернуться к человеческому облику, надо просто хорошенько вспотеть. Особенно мужчинам.

Едва за Аленушкой закрылась дверь, как в избу влетел… нет, не вошёл — влетел, с вихрем, топотом и воплями — дряхлый дедок. Сапоги его были покрыты слоем морской соли, шапка съехала набок, глаза бегали как у испуганного зайца.

— Старуха моя, окаянная! Совсем с ума спятила, Прасковья, — задыхаясь и размахивая руками, затараторил он. — То ей корыто подавай — с инкрустацией и позолотой! То дворянкой столбовой захотела стать! То вообще, владычицей морской возжелала быть! Рядом о Стрибогом, на троне, с рыбьим хвостом, шоб всё как в сказке!

Я устало выдохнула и села на край лавки. Ну вот опять. Запросы. И всё им мало.

— Жадность, — сказала я, сцепив пальцы, — и чрезмерные амбиции ведут не к счастью, а к разрушению. Строишь, строишь, а потом — бац — и ничего. Потому что не на том фундаменте. Понимаешь?

Дедок энергично закивал, как будто я сказала самую умную мысль на белом свете. Хоть бы присел, а то стоял, как куры на насесте.

Я подошла к полке, провела рукой по корешкам, отыскала одну старенькую, с потрёпанной обложкой и пожелтевшими страницами. Открыла. Нашла нужное место.

— Пусть твоя старуха сходит в общину, — читала я вслух, — и позаботится о сиротах, обделённых и забытых. Станет для них доброй матерью, даст тепло, заботу и дом. Тогда исполнится желание её — настоящее, не мишура, а то, что душу лечит.

С этими словами я достала из тайного ящичка маленький пузырёк — настойку из шафрана, зверобоя, капли мёда и зёрен граната. То, что поднимало серотонин быстрее любого компота из малины.

— Пусть это выпьет утром, на рассвете, — протянула деду. — Желание — вещь тонкая. Надо с душой обращаться, не с жадностью.

Дед взял пузырёк, уткнулся в него, как в семейную реликвию, и вдруг… вытащил из-за пазухи маленькую золотую рыбку. Та мерцала, перебирала плавниками и, казалось, смотрела с укором.

— На, Прасковья, — сказал дед. — Тебе, Бабе Яге, виднее, что с ней делать. Меня она только в морскую кутерьму втянула, а ты уж разберись.

И — ушёл.

Я осталась стоять с рыбкой в руках, которая молчала, но смотрела как будто слишком уж понимающе. Домовой Антошка заглянул из-за печки, хмыкнул и выдал:

— Вот что значит вернулась. Всех теперь спасать будешь, мать.

Кот Баюн, едва дед за порог ступил, лениво потянулся, затем… хищно облизнулся, глядя на золотую рыбку в моих руках.

— Даже не думай! — строго сказала я, прижимая рыбку к груди, словно младенца.

— Антошка! Аквариум, быстро!

Домовой, как ни странно, не задал ни одного вопроса, не встрял с репликой, а только стремглав шмыгнул куда-то за шкаф, в стену, и скрылся в одном из своих тайных ходов. Через несколько минут, тяжело пыхтя, он вернулся, катя перед собой пузатый стеклянный аквариум, такой большой, что его можно было принять за чугунную бочку, если бы не прозрачные стенки.

— Ставь сюда, — велела я, и, пока он размещал аквариум на полке у окна, высыпала в него горсть магического порошка — вода в сосуде вспыхнула мягким светом и тут же наполнилась до краёв. Капли на стекле блестели, будто россыпь звёзд.

— Ну, плыви, златоглазая, живи пока тут. В море позже выпущу.

Я опустила рыбку в аквариум — и тут она вскипела эмоциями. Крохотное создание подпрыгнуло на поверхности и звонко, совершенно по-человечески, выкрикнуло:

— Никакого моря! Хватит! Сколько можно! То Садко с балалайкой, то кикиморы с бессмысленными запросами! Не жизнь, а каторга! Я остаюсь!

Я от изумления чуть не выронила лопату. Даже кот Баюн хрюкнул от смеха. Домовой, еле сдерживая смешок, прикрыл рот лапкой.

— Ну и живи, — махнула я рукой, — только мир соблюдай. Баюн! Рыбу — не трогать!

— Да что я, зверь какой, — обиженно фыркнул Баюн, откидывая хвост. — Я вообще-то интеллигентный кот!

Он отвернулся к окну, задрав нос, и вдруг гаденько захихикал:

— Кхм… К слову, по твою душу, хозяйка, идёт темнейшество. Вроде как лично. С левой тропы, по мху, чтоб не шуметь.

Я вскинула глаза к потолку. Ну, конечно. Я же его уже пару дней игнорирую. А он ведь привык, чтоб всё внимание — ему. Соскучился, не иначе.

— Ну здравствуй, Кощей. И чего ж тебе от меня надо на этот раз, а, бессмертный ты мой?..

Сказочная история литмоба

“Дикий отдых в Африке”, Павел Вольный

https://litnet.com/shrt/yifI

Глава 8

Кощей Бессмертный появился в проёме двери с той самой плавной, почти змеино-неторопливой грацией, от которой у людей мурашки по коже. На нём был тёмный костюм, волосы аккуратно зачёсаны назад, а на носу — очки с тонкой металлической оправой. Очки! Он их надел чисто ради эстетики, не иначе. Поправив их двумя пальцами, он посмотрел на меня с такой бархатной улыбкой, что в другом месте и при других обстоятельствах можно было бы и поверить в его благонамеренность.

— А что это моя суженая меня избегает? — спросил он мягко, почти мурлыкнул.

Я, не меняя выражения лица, плюхнулась в своё любимое кресло. Оно жалобно скрипнуло, но выдержало.

— А что мне, больше нечего делать, как избегать тебя? — фыркнула я, закинув ногу на ногу и демонстративно глядя в потолок.

Кощей рассмеялся. Смех у него был красивый, гад такой.

— Врать нехорошо, Прасковья. Я же тебя насквозь вижу, — сказал он с ленивым интересом, делая шаг к аквариуму.

Я, не моргнув, взглянула на него через плечо:

— Раз видишь насквозь, скажи, что у меня с желудком? Изжога, между прочим, мучает. Всё думаю — не из-за тебя ли это на нервной почве?

Он прищурился, но улыбка лишь стала шире. Баюн, стоявший у окна, резко метнулся к двери и шмыгнул вон, домовой Антошка — за ним следом, будто их кто-то позвал. Даже золотая рыбка, не желая участвовать в спектакле, решила, что будет просто рыбой — и как могла незаметно скрылась за водорослями.

Кощей между тем медленно прошёлся по комнате, скользя пальцами по полкам, как будто был дома.

— Сегодня вечером я бы хотел, чтобы ты разделила со мной ужин, — произнёс он, не оборачиваясь.

— Ужин, говоришь? Я, между прочим, ужин предпочитаю отдавать врагу. — Я прищурилась, с удовольствием наблюдая за его реакцией.

Он обернулся, скрестив руки на груди, уголки губ дёрнулись вверх:

— Ну так приди и отдай. Сама. Мне.

О, это был вызов. Без намёков. Прямой, открытый, почти дерзкий. Я поджала губы, взглянула на него искоса и, выдержав паузу, вдруг пожала плечами:

— Твоё счастье, что я очень много ем. Прямо вот очень. Бессмертия на меня не напасёшься.

Кощей рассмеялся снова, в этот раз более свободно, по-мужски. Что-то тёплое кольнуло в груди, но я тут же мысленно огрела себя лопатой по лбу. Не ведись. Он всё ещё Кощей. Бессмертный. Хитрый. Обаятельный. Опасный. А вот ужин всё равно будет интересный.

Кощей посмотрел на меня… и вдруг улыбнулся. Не хищно, не насмешливо, не с тем вечным «я знаю всё лучше всех» выражением. А как-то… волнующе. Словно на миг стерлась вся эта игра в силу, в загадочность, в ледяного Бессмертного. На миг он просто… был.

— Помнишь, как мы в детстве играли в сокровищнице Змея Горыныча? — его голос стал тише, теплее. — Ты тогда припрятала корону царя под груду монет, а потом забыла, куда. Он потом три года её искал.

Я хмыкнула, откидывая волосы назад:

— Как он, кстати, поживает, твой Горыныч?

Кощей вздохнул, глядя в окно:

— Обижается. Всё ждет, что ты придёшь, а ты не навещаешь. Говорит — бросила его, предала, как и меня.

Я устало потерла переносицу, прикрыв глаза ладонью. Ну да, конечно. Змей Горыныч всегда был как эмоциональный шторм в форме трёхголового дракона — вспыльчивый, обидчивый и до слёз трогательно ранимый. Особенно средняя голова. Хуже ребёнка, чесслово.

И вот в эту самую секунду, когда я мысленно готовила саркастическую реплику, на мою щеку вдруг легла ладонь — прохладная кожа под тонкой перчаткой. Я вздрогнула, инстинктивно открывая глаза.

Кощей стоял рядом, близко. Слишком близко. Его взгляд был… серьёзным. Не ледяным, не испепеляющим, не надменным — просто серьёзным. Таким, каким он, наверное, смотрел бы на любимую книгу, у которой вырвали пару страниц. Осторожно. Почти бережно.

— До сих пор не понимаю, почему ты от меня убежала, — произнёс он, одними губами.

Мир будто сжался до этой тишины, до прикосновения его ладони, до его взгляда, в котором на миг мелькнула неуверенность. Такой откровенности от Кощея я не ожидала. И это было… страшнее любой магии.

Ладонь Кощея всё ещё лежала на моей щеке. Тёплая — вопреки ожиданиям, вопреки мифам. Его прикосновение не было нежным, но и жестоким я бы его не назвала… пока оно не скользнуло ниже.

Я нахмурилась. Память напомнила, как именно я оказалась здесь — не по доброй воле. Кощей привёл меня обратно. Силой. Пусть и без оков, но без выбора. Его взгляд оставался всё тем же — глубоким, хищным, сдержанным, как омут в тумане. В нём было что-то древнее, неумолимое.