Клан Ника

Глава 1

Обычный день

Утро в Подмосковье всегда одинаково: туман над водой, запах кофе, где-то рядом недовольный Димка, у которого опять что-то не работает. Я вылез из палатки, потянулся так, что хрустнуло в плечах, пошёл к костру, где уже дымился жестяной чайник, где Светлана что-то рассказывала Марине про начальника. Лёха дрых у себя в палатке, похрапывал с той ровной невозмутимостью, какая бывает только у людей, которым завтра возвращаться в офис.

Водохранилище лежало в тумане, гладкое, серое, чуть подёрнутое рябью у самого берега. Чайки кричали то ли друг на друга, то ли на утро, то ли на весь этот август, который опять кончился, не успев начаться. Я налил себе кофе в жестяную кружку, сел на бревно, оставленное кем-то из прошлых туристов, молчал, слушал. Туман пах рекой, костром, кувшинками, что цвели в камышах у берега и которых я, видимо, никогда не сорву, потому что мне некуда их ставить. Завтра возвращаться в Москву. Завтра доделать три заказа: стиралка на Чертановской, посудомойка на Полежаевской, бойлер у одной бабки в Ховрино, которая каждый раз угощала меня вареньем и не отпускала, пока не выслушаю про её покойного мужа. Завтра звонить матери, говорить, что да, отдыхал, что да, хорошо, что нет, не пью, что нет, девушка так и не появилась, что мать, не морочь мне голову. Обыденность. Я не тяготился ею. Я к ней привык.

Над мангалом вился дымок. Димка, сосредоточенно орудуя лопаткой, готовил завтрак: на сковороде, стоявшей на углях, пузырилось сало. Шипение масла сливалось с резким запахом дыма и специфическим ароматом поджаристой корочки. Он повернул ко мне голову. Лицо красное, глаза сонные, на щеке полоска сажи.

— Слушай, — сказал он, не оборачиваясь. — У меня насос опять. Скважинный. Не тянет.

— Я посмотрю, — ответил я.

— Ты ж не сантехник.

— Я электронщик. А насос — это электроника с мотором. — Я допил кофе. — Где он?

— Да в будке, где ему быть.

— Сколько не тянет?

— Со вчера. Я думал, пройдёт.

— Насосы не проходят. Насосы либо работают, либо нет.

— Ну, вот я и говорю.

Светлана подняла голову от телефона, на секунду, потому что больше секунды без телефона она не могла.

— У вас там что, авария?

— Не авария, — ответил Димка. — Так, пустяк. Ник починит.

— А если не починит?

— Тогда опять в Москву без воды, — сказал Димка. — Я её третий раз за лето вожу чинить. Последний раз обошёлся в восемь тысяч. И это без замены.

— Это дорого, — сказала Светлана.

— Это жизнь, — ответил Димка.

Я не знал, почему мне всегда было проще починить, чем объяснить, что я не могу. Может, потому что починить быстрее. Может, потому что объяснять это расписываться в бессилии, а я не любил расписываться. Это, наверное, и есть моя главная черта: я не люблю, когда вещи не работают. Не люблю, когда люди не работают. Не люблю, когда я сам не работаю. Всё остальное производное.

— Который час? — спросила Светлана.

— Десять, — сказал Димка.

— Утра?

— Утра.

— Ладно.

Она говорила так, будто время её не касалось. Светлана была из тех людей, кто умудряется брать отпуск и не отдыхать: она каждый раз привозила с собой ноутбук, телефон, зарядку, наушники, тревожный взгляд, который поворачивала на экран каждые двадцать минут. Сегодня экран был закрыт, но взгляд всё равно был. Лёха вылез из палатки, зевая, щурясь на солнце.

— Который час? — спросил он.

— Десять, — сказал Димка.

— Утра?

— Утра.

— Ладно.

Марина засмеялась, негромко, без веселья. Она смеялась так часто, что я перестал различать, когда ей смешно, а когда она заполняет паузу. Сегодня заполняла.

— Лёх, — сказала она, — ты спал десять часов. Мало?

— Мне нужно двенадцать, — ответил Лёха. — Я недоспанный.

— Ты всегда невысыпаешься.

— Вот поэтому я всегда недоспанный.

— Завтра на работу, — сказал Димка. — Там доспишь.

— Спасибо, что напомнил.

— Не благодари.

Я допил кофе, встал, пошёл к будке.

Будка у скважины была сложена из старых досок, крыта рубероидом, с дверью, которая не закрывалась с тех пор, как Димкин отец поставил сюда насос лет десять назад. Внутри пахло маслом, медью, нагаром, тем густым запахом, какой бывает в мастерских, где ничего не выбрасывают, а только чинят и чинят, пока вещи не умрут сами. Насос стоял на бетонной площадке, рядом щиток с автоматами, два фильтра, бак-накопитель, чуть ржавый по верхнему шву. Всё это Димкин отец собрал сам по схеме из интернета в две тысячи каком-то году, с тех пор оно работало, иногда хуже, иногда лучше, но работало. Под потолком висела лампочка без плафона, под ней на гвозде тряпка, которой я буду вытирать руки, когда закончу. На полке лежали ключи, разводные, трубные, рожковые, все размером с ладонь, все такие, что если уронишь, то ноге будет плохо. На стене, приклеенная скотчем, схема водоснабжения, нарисованная от руки Димкиным отцом в одну из тех суббот, когда он решил, что понимает, как всё устроено. Он не понимал, но схема работала, и насос работал, и бак работал, и только теперь, в это августовское утро, что-то сломалось.

Я достал мультиметр. Это была привычка: всегда носить с собой мультиметр. Мать говорила, что я когда-нибудь с ним в постель лягу. Я отвечал: может быть. Инструмент это продолжение руки. Рука это продолжение мысли. Мультиметр это способ думать руками. У меня в кармане также всегда была отвёртка-индикатор, изолента, кусачки, кусок провода. Всё это сложилось в поясную сумку, которую я таскал с собой даже на пляж, за что Светлана называла меня «мужик-танк». Я не обижался. У каждого свой способ готовиться к концу света. У Светланы ноутбук. У меня отвёртка.

Димка пришёл через минуту. Постоял в дверях, посмотрел.

— Ну как?

— Гудит.

— Я слышу, что гудит. А не тянет.

— Я знаю. Поэтому и смотрю.

— Может, конденсатор?

— Может, — ответил я. — Сейчас проверю.

Я проверил контакты. Тёплые, но не горячие. Значит, было короткое замыкание, но небольшое. Я посмотрел на проводку: один провод оплавлен в месте спайки, но не сильно. Я прислушался. Насос гудел, но не тянул. Значит, ротор крутится, но не создаёт давления.

Первая гипотеза: конденсатор. Я проверил мультиметром. Целый. Это была плохая гипотеза. Я её отбросил.

— Не конденсатор, — сказал я.

— А я думал.

— Ты не думал. Ты вспомнил слово.

— Ладно. Что тогда?

— Сейчас.

Вторая гипотеза: пробой в обмотке. Я разобрал корпус. Обмотка целая. Это была ещё более плохая гипотеза.

— Не обмотка.

— А что?

— Подожди.

— Я и так жду.

— Тогда подожди тише.

Димка замолчал. Я ему был за это благодарен. Тишина в будке была нужна была не для драмы, а для слуха: я прислушивался к насосу, к тому, как гудит, к тому, нет ли в гудении того высокого писка, что означает перегрузку. Писка не было. Значит, двигатель не перегружен. Значит, ему ничего не мешает крутиться. Значит, проблема не в нём.

Третья гипотеза: обратный клапан. Я открутил. В клапане песок. Много песка. Песок попал в седло, клапан не закрывался, вода уходила обратно в скважину. Вот и всё. Не электрика, не механика, а геология. Скважина тянула песок.

— Нашёл, — сказал я.

— Что?

— Песок.

— В смысле?

— В клапане. Песок. Скважина его тянет.

— И что делать?

— Чистить. А потом думать, откуда песок. Может, фильтр на скважине порвался.

— Это сколько стоит?

— Нисколько. Я почищу. А фильтр посмотришь сам. Или нет.

— Или нет, — подтвердил Димка. — Я не полезу в скважину.

— Тогда фильтр порвётся окончательно, и насос сгорит.

— Два варианта?

— Два.

— Выбирай.

— Я не выбираю. Я чищу. А ты решаешь, лезть в скважину или нет.

Я почистил. Собрал. Запустил.

Насос загудел. Через минуту пошла вода. Холодная, прозрачная, с тем вкусом, какой бывает только у воды из глубины, будто она там, внизу, не торопилась, а теперь наконец вышла наружу. Я закрутил вентиль, вытер руки о тряпку, вышел.

Димка подошёл, посмотрел на струю, текущую из шланга в ведро.

— Ну ты спец, — сказал он.

— Я не спец, — ответил я. — Я просто упрямый.

— Сколько с меня?

— Нисколько. Мы ж друзья.

— Друзья — это когда бесплатно?

— Друзья это когда не считается.

— Ну, спасибо.

— Не благодари. Лучше скажи, что в Москву поедем не ночью.

— Поедем в семь. К празднику успею.

— К какому празднику?

— Мать у меня завтра именины справляет. Я обещал.

— Я не знал.

— Я тоже не знал. Мать сообщила вчера.

Я не знал тогда, что эта фраза, «я просто упрямый», мой единственный актив на ближайший год. Упрямство и привычка чинить. Больше у меня ничего не будет. Ни дома, ни города, ни страны, ни планеты. Упрямство останется. Привычка чинить тоже.

Днём мы купались. Водохранилище было тёплым, илистым у берега, прозрачным дальше, на глубине, где оно уходило в зелень, в темноту, в ту холодную полосу, где я никогда не заплывал, потому что не любил холодную полосу. Я любил тёплую воду, ту, что нагрелась солнцем, ту, что пахла ряской и нагретой землёй. Марина загорала на полотенце. Лёха нырял с пирса, с разбегу, с криком, с тем брызгом, что летит на три метра и попадает в глаза тому, кто только что их открыл. Я сидел на берегу, болтал ногами в воде, смотрел на верхушки сосен. Сосны были рыжие, август. Кора облупилась, смола выступила каплями, как кровь, которая не высыхает.

Разговор шёл вяло, про чей-то корпоратив, про чужое расставание, про ипотеку, которую Лёха взял в прошлом году на двушку в Бутово, про ставку, про срок, про то, что банк грабит, а государство грабит банк, а ЦБ грабит государство. Лёха говорил об этом с тем спокойным остервенением, с каким раньше говорили о погоде.

— А ты чего молчишь? — спросила Марина.

— Я не молчу, — ответил я. — Я думаю.

— О чём?

— О стиралке на Чертановской.

— Не ври, — сказала Марина. — Ты на отдыхе.

— Я всегда на отдыхе. Между заказами.

— Тебе бы в космосе работать, — сказал Димка. Он лежал на полотенце рядом с Мариной, глаза закрытые, голос ленивый. — Там всё ломается. Ты бы не бездельничал.

— В космосе нет насосов, — ответил я.

— Ну, там есть другие штуки.

— Если они сломаются, я посмотрю. Но я не поеду в космос, чтобы это выяснить.

— А если позовут?

— Не позовут. Космос никого не зовёт. Космос вообще никого никуда не зовёт.

— Ну, всё-таки.

— Всё-таки не позовут.

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда, что в космосе не нужны ремонтники. Там всё одноразовое. Спутник сломался, сгорел. Корабль сломался, сел. Станция сломалась, эвакуировали. Чинить там нечего.

— Печально, — сказал Лёха, не открывая глаз.

— Это не печально. Это логично.

— Одно другому не мешает, — сказал Лёха. — Печальное может быть логичным.

Марина засмеялась. Димка засмеялся. Лёха не засмеялся: Лёха спал на пирсе, мокрый, с открытым ртом, и я подумал, что, если когда-нибудь Земля утонет, Лёха утонет последним, потому что он не заметит.

— А ты, Марин, чего на работу не жалуешься? — спросил Димка.

— А чего жаловаться? У меня всё хорошо.

— Ты каждый понедельник говоришь, что ненавидишь свою работу.

— Это не значит, что я жалуюсь. Это констатация.

— Чем констатация отличается от жалобы?

— Констатация не ждёт ответа.

— А чего она ждёт?

— Ничего. Она просто есть.

Я засмеялся. Марина посмотрела на меня.

— Чего?

— Ничего. Просто запомнил.

— Запомнил что?

— Констатация не ждёт ответа.

— Ну, ладно. Бери на заметку.

Я засыпал на берегу, коротко, без сновидений. Проснулся, солнце уже низко. Вечер. Тени от сосен легли на воду. Марина ушла в палатку. Димка собирал мангал. Лёха всё ещё спал на пирсе, я окликнул его, он не ответил, я окликнул громче, он сказал «иду», но не пошёл. Это был обычный Лёха.

К вечеру собрались. Палатки сворачивались, та, что Лёхина, вечно путалась в растяжках, мангал гасился, мусор собирался в чёрные мешки, что Димка грузил в багажник вместе с чехлами и сумками. Я помогал ему, таскал, складывал, перетягивал ремнями. Мусорный мешок порвался, бутылки посыпались, мы их собрали, засунули в новый мешок, засунули в багажник поверх. У Димки была «Лада Гранта», серая, с царапиной на правом крыле, с тем запахом внутри, какой бывает у машин, в которых возят собак, овощи с дачи, детей, мебель из IKEA. Димкин отец собирался её продавать. Не собрался.

— Когда продашь? — спросил я.

— Никогда.

— А отец?

— Отец уже три года как продал идею. Машина осталась.

— Идея машины или сама машина?

— Идея продажи.

— Понял.

Светлана и Марина уехали на машине Лёхи. Лёха был за рулём, помахивал рукой в окно, перестроился, выехал на трассу, скрылся в дальних огнях. Я сел в машину Димки, на заднее сиденье, потому что переднее было занято коробкой с инструментами, которую Димка возил с собой на всякий случай. Я не спорил: мне нравилось на заднем. Я всегда засыпал на заднем сиденье. Это началось ещё в детстве, когда мать возила меня к бабушке в Тулу, три часа дороги, я засыпал на двадцатой минуте, просыпался у бабушкиной двери. Это стало привычкой. Потом чертой. Потом тем, что я не мог объяснить, но что работало всегда. Дорога и сон для меня были одним и тем же.

Димка завёл мотор, выехал на грунтовку, выехал на трассу М-7. Пробка была лёгкая, но была. Тучи на горизонте собирались, тёмные, низкие, но дождя не было. Димка включил радио, что-то среднее между «Нашим радио» и «Серебряным дождём», из тех волн, на которых поют про любовь, свободу, автомобиль, осень, другую любовь, ту, что не получилась.

— Слушай, — сказал Димка, не оборачиваясь. — А ты чего осенью делаешь?

— Заказы. Три стиралки, две посудомойки, один бойлер.

— Опять бытовуха.

— А что?

— Ну, ты же мог бы... Я не знаю. Что-то большее.

— Например?

— Ну, программировать. Инженером. Конструировать.

— Я и так инженер.

— Ты ремонтник.

— Ремонтник — это инженер.

— Нет. Инженер создаёт. Ремонтник чинит.

— Ничего. Я починю так, что лучше нового будет.

— Это не создание.

— Это сохранение. Создать легко. Сохранить трудно. Я сохраняю.

— Звучит как оправдание.

— Это не оправдание. Это принцип.

— У принципов есть цена.

— У всего есть цена. У создания тоже.

Димка молчал минуту. Трасса тянулась: фонари, фары встречных, лес по бокам, тёмный, неуютный. Тучи подошли ближе, но дождь не шёл. Димка наконец сказал:

— Ты странный.

— Знаю.

— Нет, серьёзно. Ты вроде обычный. А вроде нет. Я тебя пятнадцать лет знаю. И не понимаю.

— Может, не надо понимать. Может, надо просто знать.

— Это разные вещи?

— Разные. Понимать это объяснить. Знать это принять. Я не объясняю. Я принимаю.

— Звучит мудрёно.

— Это не мудрёно. Это просто.

— Если просто, почему я не понимаю?

— Потому что ты хочешь понять. А надо знать.

— Ты сейчас издеваешься?

— Нет. Я объясняю.

— Получается издевательство.

— Ну, значит, так получилось.

— Ладно, — сказал Димка. — Забудь.

— Забыл.

— Нет, ты не забыл. Ты запомнил и забыл. Это разные вещи.

— Те же, что понимать и знать?

— Те же.

— Ну, видишь. Ты сам всё понял.

— Я не понял. Я просто согласился.

— Это и есть знание.

Димка замолчал. Я откинулся на сиденье, закрыл глаза. Трасса укачивала. Радио пело. Димка молчал. Через минуту я уснул. Я знал, что через двадцать минут будет остановка. Я не знал, какой. Я не знал, что будет потом. Я просто уснул. Так я засыпал всегда, без перехода, без мыслей о том, что засыпаю. Раз, и сплю. Граница между бодрствованием и сном была тонкая. Я не знал, что граница между мирами такая же тонкая.

Машина тормознула. Я проснулся. Димка уже стоял у обочины, курил, спиной к дороге. Я вылез размять ноги. Трасса была пустая. Лес по обе стороны, тёмный, плотный, такой, что в него не лезешь даже днём, а вечером и подавно. Дорога прямая, фонари вдали, фары встречных за километр. Сумерки. Тучи дошли, низко, чёрно, но дождя не было. Я постоял, потянулся, посмотрел по сторонам.

— Долго ещё? — спросил я.

— Пять минут, — ответил Димка, не оборачиваясь. — Докурю, поедем.

— Ладно.

В лесу, метрах в тридцати от дороги, горел свет. Зелёный. Холодный. Не фонарь, фонари жёлтые. Не фарфор, фарфоры тёплые. Не гнилушка, гнилушка дрожит, мигает, гаснет. Этот свет был ровный, тихий, спокойный, шёл из чего-то, что я не видел, что было за деревьями, в чаще. Свет не дрожал. Свет не двигался. Свет был.

— Дим, — сказал я. — Тут свет.

— Где? — Димка обернулся, щелчком отправил окурок в траву.

— В лесу. Зелёный.

— Не вижу.

— Вон там. Между соснами.

— Ник, нет там ничего.

— Есть. Посмотри внимательнее.

— Я смотрю. Нет.

— Может, у тебя глаза.

— У меня глаза нормальные.

— Ну и ладно. Я схожу.

— Куда?

— Посмотрю.

— Зачем?

— Просто посмотрю.

— Ты что, зелёных огней не видел?

— Таких не видел.

— Ник, брось. Поехали. Мне ещё к матери.

— Минуту.

— Ник!

Я уже не слышал. Я пошёл к нему, к свету. Не бежал, шёл. Не потому, что не боялся, а потому что бояться было нечего. Внутри было спокойное любопытство, будто я знал, что этот свет для меня. Будто меня ждали. Я не знаю, откуда я это знал. Может, от усталости. Может, от того, что засыпал и не до конца проснулся. Может, от того, что свет был правильный, тихий, не приглашающий и не угрожающий. Просто был.

Чем ближе я подходил, тем ярче был свет. Тем тише был лес. Птицы перестали. Ветер перестал. Машины на трассе перестали, я не слышал их, хотя знал, что они должны идти. Стояла полная тишина, только гудение, низкое, чуть ниже порога слышимости, но ощутимое не в ушах, а в позвоночнике, в затылке, в той точке между лопаток, где у меня всегда спазм, когда я долго сижу.

— Ник? — крикнул Димка сзади. — Ник!

Я обернулся. Димка стоял у обочины, смотрел в мою сторону, но будто не видел меня. Глаза у него были такие, какие бывают у людей, что потеряли очки. Он смотрел и не видел. Меня не было. Меня для него не было.

— Ник, ты куда?! Вернись!

Я хотел крикнуть в ответ, горло не слушалось. Я хотел поднять руку, рука не поднималась. Я хотел сделать шаг назад, нога не шла. Свет тянул. Свет не давал идти назад. Свет не толкал, он просто делал шаг вперёд невозможным назад. Я стоял. Я смотрел на Димку. Димка смотрел на меня и не видел.

— Ник! Ник, где ты?!

Я сделал шаг вперёд. Свет стал ближе. Гудение громче. Димка дальше. Трасса дальше. Мир дальше.

Я сделал ещё шаг.

Свет поглотил меня. Не больно. Не страшно. Не быстро. Не медленно. Просто поглотил.

— Ник! Ник! НИК!

Димка бежал к тому месту, где я стоял. Кричал. Кричал. Кричал. На трассе никого. В лесу никого. Где-то за деревьями никого. Эхо возвращалось по пустой трассе два, три, четыре раза, и дальше ничего. Димка стоял на обочине. Димка не понимал. Димка кричал.

Меня не было.

Глава 2

Техник второго уровня

После целой вечности ожидания, кажется, что-то стало проясняться. Я попытался пошевелить пальцами ног, мне это удалось. Я лежал, распластавшись, на холодной металлической палубе. Кроссовок на мне не было. Я пошевелил пальцами рук. Тоже удалось. Послушной оставалась только правая, тогда как левая запаздывала: казалось, между импульсом мозга и реальным движением залегла едва уловимая, но ощутимая временная пропасть. Я зажмурился, затем вновь распахнул веки — и так трижды. Мало-помалу калейдоскоп перед глазами замер. Однако в каком же проклятом месте меня угораздило очутиться?

В голове не пульсировала острая боль — её заменял ровный, густой гул трансформатора, какой издают агрегаты в подземных залах старых электростанций, где люди не появлялись эпохами, а техника всё крутится. Я дотронулся до основания черепа. Сквозь слипшиеся от крови волосы нащупал рубец. Совсем свежий, влажный. Линия длиной в палец тянулась от темени к шее. Резкой боли не было, только липкая влага. Я отнял руку и в тусклом свете разглядел на пальцах тёмные пятна.

Запах стоял такой, какой бывает в машинных отделениях старых кораблей: масло, озон, что-то химическое, кислое. Звук, гудение вентилятора где-то наверху, ровное, без перерывов. Свет был тусклый, желтоватый, шедший откуда-то сбоку, из-за угла, из коридора.

Я попытался вспомнить, что было. Зелёный свет в лесу. Димкина «Гранта» на обочине. Димка, кричащий в темноту. Трасса М-7. Кофе в жестяной кружке. Запах масла и меди в будке у скважины. А потом ничего. Сквозь ничего, сквозь ту плотную темноту, что бывает между снами, прошёл этот трансформаторный гул, прошёл холод металла под спиной, прошёл запах озона. И вот я здесь. На палубе. С шрамом на затылке. Без телефона, без поясной сумки, без кроссовок.

Я опустился вниз. Мир перед глазами качнулся. Пришлось переждать. Собравшись с силами, я сполз ниже, уперевшись спиной в ребристую металлическую перегородку — ту самую ледяную сталь, из которой была сделана палуба. Перевел дух. Поднялся. Замер на секунду. И наконец двинулся в сторону выхода.

Массивная дверь оказалась оснащена примитивным запором подобная конструкция задержала бы меня от силы секунд на пять. Но с учётом моих нынешних физических кондиций на взлом ушло целых пятнадцать.

Оказавшись в коридоре, я огляделся. Коридор был узкий. Металлические стены, ребристые, чуть тёплые на ощупь, что странно для металла. Потолочное пространство пестрело коммуникациями: здесь вились тонкие капилляры и толстые магистрали, одни — в защитной оплетке, другие — «голые», увенчанные маркировками. Знаки на табличках казались абсолютно чужеродными — не буквы привычных алфавитов Европы или Азии. Прочитать надписи мешало странное, словно измененное зрение с темными мушками по периферии обзора, создающее эффект запотевшего стекла. Проведенная по стене ладонь уловила приятное тепло. Трасса коммуникаций тоже излучала мягкий жар. Затаив дыхание, я прислушался к пространству: за перегородками и сплетением труб зарождался низкий, утробный гул, похожий на чересчур медленный, но безошибочно ровный пульс живого существа.

Я шёл по коридору. Пять шагов, и рубка. Нос заострённый, рубка маленькая, два кресла перед пультом, иллюминатор во всю переднюю стену, узкий, вытянутый вверх, как глаз. Я не знал, что это. Я не знал, как сюда попал, не знал, кто меня сюда принёс. Я знал только одно: я здесь, и отсюда надо выбираться.

В рубке был иллюминатор. Я подошёл. За окном, не звёздное небо Земли, не то небо, под которым я засыпал в Димкиной машине. Там была мутная пелена, как в облаке, только плотнее, белее, и в ней что-то мелькало, тени, света, линии, которые я не мог разобрать. Корабль двигался. Не в вакууме, в какой-то среде.

Я тронул стекло. Холодное. Я постоял у иллюминатора минуту. Две. Ничего не прояснилось. В голове у меня что-то шевелилось, будто под черепом, в той точке, где у меня был шрам, сидит кто-то, кто пытается вспомнить язык, на котором я думаю.

За спиной шаги. Я обернулся.

В дверном проеме рубки стояла фигура, от которой веяло чем-то нечеловеческим. Она была выше меня почти на голову, в темном комбинезоне, а кожа на ее лице и руках отливала тусклым металлическим блеском, как старая монета, стертая временем. В чертах не было ни звериной, ни человеческой ясности — только пугающая, бесконечная усталость. Черные глаза без белков казались двумя провалами в пустоту. И вся его неподвижность говорила не о силе, а о предельном истощении, будто это существо давно дошло до границы, за которой уже не остается ничего. Он сказал что-то. Я не понял. Слова были как глухой стук, без смысла, без интонации, которая мне была знакома. Глухой стук, и всё.