Клан Ника

Заметив некоторую заторможенность в его движениях, я решил, что капитан успел неплохо принять на грудь.

— Вы не пьёте? — спросил я.

— Пью. Но тебя это не касается.

— Простите.

— Не извиняйся. Извинения — это расписка.

— В чём?

— В слабости.

— Я понял.

— Хорошо.

— Вы всегда так говорите? Коротко?

— Я не трачу слова. Слова — это ресурс. Ресурс не бесконечный.

— Как кристаллы?

— Как кристаллы.

— Они дышат.

Капитан посмотрел на меня. На этот раз что-то изменилось. Не улыбка. Скорее, любопытство.

— Ты трогал?

— Трогал.

— И?

— Тёплые.

— Это их свойство.

— Это странно.

— Это физика. Не всем физикам должно быть привычно.

— Я привыкну.

— Ты говоришь это второй раз.

— Что?

— «Я привыкну». Вчера. Сегодня. Ты говоришь это как мантру.

— Может быть, это и есть мантра.

— У арканов нет мантр.

— У меня есть.

— Ты не аркан.

— Я знаю. Но мантра моя.

Капитан замолчал. Допил из фляги. Поставил её на стол. Жест: иди. Я пошёл.

Я провёл с капитаном ещё два дня. За эти два дня я узнал о нём следующее. Он спал четыре часа, я засек. Остальное время он был на ногах. Он проверял системы, говорил с Маэстро через консоль, читал что-то на экране, иногда подолгу, иногда коротко. Он не ел в кают-компании. Он ел в одиночестве, в своей каюте. Он не пил ничего, кроме того, тёмного из фляги. Он не повышал голос. Не ругался. Не улыбался. Он был профессионал. Не пират-любитель, не бандит с большой дороги, не безумец, который купил человека, потому что ему было скучно. Контрактник. Человек, который возил живой груз как регулярный бизнес. Это было страшнее, чем если бы он был бандитом. Бандит может устать. Бандит может напиться. Бандит может ошибиться. Профессионал не устаёт, не напивается, не ошибается. Он просто работает. Я был частью его работы.

Я решил: капитана нельзя недооценивать. И нельзя провоцировать. Единственный путь быть полезным и незаметным.

Я попробовал быть полезным. Я починил в кают-компании сломанный охладитель. Потом починил ту оплавленную розетку в коридоре, мимо которой я ходил дважды в день. Потом нашёл в машинном отделении подтекающий патрубок, перетянул хомут. Капитан ничего не сказал. Но я заметил, что он стал давать мне доступ к большему. На третий день он оставил мне код от склада, не дожидаясь, пока Аналитик подскажет. Это был, наверное, высший знак его одобрения. Или расчёта. Я не знал, какой из этих двух важнее. Наверное, второй. С капитаном второй всегда был важнее.

Третий день. Я стоял в рубке, капитан разрешил. Я смотрел в иллюминатор. Тот же мутный поток белизны, что и в первый день, шёл мимо стекла. Но гудение корабля изменилось. Аналитик подсказал: «Прыжковый контур, охлаждение. Восемь часов до следующего». Я не знал, что это значит. Но я понял: мы вышли из прыжка. Мы были в обычном пространстве. Белизна за стеклом начала таять. Сначала редела. Потом темнела. Потом лопнула. И в окно хлынуло чёрное, с точками света, с тем спокойствием, какое бывает только в пустоте. Мы были в космосе. Настоящем космосе. Не в той мути, что течёт между прыжками.

— Выйдешь из контура через час, — сказал капитан. — Скоро увидишь.

— Что увижу?

— Перекрёсток.

Восемь миллионов. Я повторил это про себя, потом вслух.

— Восемь миллионов, — сказал я.

— Кредитов, — уточнил капитан, не оборачиваясь.

— Это много?

— Реактор стоит двенадцать. Малый кристалл половину.

— То есть я дешевле кристалла.

— Дешевле нового. Дороже б/у.

Я не знал, обидно ли мне. Странно, но не обидно. Я был товаром. Товар не обижается. Товар либо дорожает, либо дешевеет. Я решил подорожать. Я не знал, как. Я не знал, что вообще можно сделать, чтобы подорожать. Но я знал одно: я не буду жаловаться. Жалоба — это расписка в собственном бессилии. Я уже расписывался один раз, когда зелёный свет забрал меня с обочины. Я не хотел расписываться второй раз.

— Ты не обижен? — спросил капитан.

— Обижаются на людей. Ты не человек. Ты капитан.

— Хороший ответ.

— Я не стараюсь ответить хорошо. Я стараюсь ответить правильно.

— Это одно и то же.

— Нет. Хорошее это когда тебе нравится. Правильное это когда меня не убивают.

Капитан помолчал. Потом сказал:

— Через два дня Перекрёсток. Я продам тебя Вейру, если возьмут. Или выброшу. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Хороший ответ.

— Это тот же ответ.

— Я знаю. Но он всё ещё хороший.

Я не знал, шутит ли он. Я не знал, умеют ли арканы шутить. Но я решил, что, если они умеют, это не так уж плохо. Шутка — это признак того, что ты не собираешься меня убивать прямо сейчас. Прямо сейчас это уже что-то.

— Капитан, — начал я, — как мне повысить свою стоимость?

Он замер, изучая меня. В этот раз в его взгляде не было ни тени привычного скепсиса или утомления. Скорее, это было искреннее любопытство, переходящее в уважение.

— Ты хочешь знать, как стать незаменимым? — уточнил он.

— Именно.

— Тогда запомни: никогда не показывай всё, на что способен. Пусть твой интеллект будет твоим секретом. Будь полезен, но не навязчив. И самое главное — умей держать язык за зубами, даже когда тебе не терпится доказать свою правоту.

— И тогда?

— Тогда ты будешь стоить двенадцать. Как реактор.

— А потом?

— Потом ты будешь стоить больше. Но не здесь. Не со мной. С теми, кто купит.

— Кто купит?

— Я не знаю. Я продаю. Кто купит, тот купит. Может, клан. Может, торговец. Может, дорн. Я не спрашиваю. Я продаю.

— А если никто не купит?

— Тогда я тебя выброшу.

— Куда?

— На Перекрёсток.

— И?

— И ты умрёшь. Или выживешь. Это будет зависеть от тебя.

— От меня?

— От твоего упрямства.

Встретившись взглядом с капитаном, я понял: он отлично помнит ту фразу из медотсека в день нашего знакомства — про то, что я никакой не эксперт, а просто упрямец. Вылетело ли это у него из головы? Как бы не так. Хорошо это или плохо? Скорее, нейтрально. Естественный порядок вещей. Он здесь главный, его дело — подмечать мелочи. Я — ходячий товар. Я говорил — он мотал на ус. Теперь говорит он, а я молча внимаю. Пожалуй, это единственная сделка, которая меня устраивала.

— Капитан, — сказал я.

— Что ещё?

— Кто были первые два? В этом году.

Капитан не ответил сразу. Допил из фляги. Поставил на стол. Посмотрел на меня тем же взглядом, каким смотрел на кристаллы, когда проверял их перед прыжком. Не на меня. Сквозь меня.

— Зачем тебе?

— Чтобы знать, что со мной будет.

— Ты не хочешь этого знать.

— Я хочу.

— Первый умер на Перекрёстке. Через неделю после высадки. Его убили местные. За инструменты.

— А второй?

— Второй жив. Где-то. Я не знаю где. Его купил клан. Не помню, какой. Он был инженером. Настоящим. Не как ты.

— А я?

— Ты ремонтник. Это разные вещи.

— Я знаю. Мне уже говорили.

— Кто?

— Друг. На Земле.

— У тебя там был друг?

— Был.

— Он знал?

— Что я ремонтник? Да. Он знал.

— И что он говорил?

— Что я не создаю. Что я сохраняю.

— Это правильно.

— Я знаю.

— Но недостаточно.

— Почему?

— Потому что сохранение стоит дёшево. Создание дорого. Сохранение — это работа. Создание это имя. У работы есть цена. У имени есть цена. Цена разная.

— Я понимаю.

— Хорошо.

Я кивнул. Капитан встал. Допил флягу до дна. Поставил на стол. Жест: всё. Иди.

— Капитан, — сказал я.

— Что ещё?

— А тот, что жив. Что он делал, чтобы выжить?

— Он работал.

— Я тоже буду работать.

— Ты работаешь. Но он работал лучше.

— Чем?

— Он знал, что делать. Ты не знаешь.

— Я научусь.

— У тебя не будет времени.

— Почему?

— Перекрёсток не ждёт. Перекрёсток берёт. Берёт быстро. Кто не успел научиться, тот не научится.

— А кто успел?

— А кто успел, тот работает.

— Сколько у меня времени?

— Дня три. Может, неделя. Если повезёт.

— А потом?

— А потом либо ты научился, либо ты не научился.

— А если не научился?

— Тогда ты четвёртый в следующем году.

— Я понял.

— Хорошо.

Я стоял у иллюминатора. Сначала я видел точку. Серую, едва заметную на фоне чёрного. Потом точка стала шаром. Серым, ржавым, с пятнами зелёного и чёрного. Шар рос. Сначала медленно. Потом быстрее. Я не понимал, что вижу. Я думал, планета. Обычная, серая, унылая. Потом я увидел детали. Поверхность шара не была поверхностью. Это были обломки. Корабли. Корпуса. Антенны. Дроны. Целые горы ржавчины. Целые корабли, лежащие на боку, как спящие киты на берегу. Целые корпуса, разорванные, вывернутые, с торчащими внутренностями проводов и труб. Антенны, погнутые, как вопросы. Дроны, замершие в позах, в которых их застала гибель. Всё это было размером в километры. Километры ржавчины. Километры металла. Километры чужих бед.

— Свалка, — сказал капитан.

— Что это?

— Конкорд, Лига, Орден, Домен. Все скидывают сюда. Мусор.

Я не знал, кто такие Конкорд, Лига, Орден, Домен. Я не знал, что они скидывают. Но я понял главное: всё это чей-то мусор. И я буду жить в этом мусоре.

— Сколько людей там, на поверхности? — спросил я.

— Людей? Ни одного. Только местные.

— Местные это кто?

— Арканы. Каэры. Вархи. И мусор. Только мусор.

Я посмотрел на капитана. На его серое, бронзовое, спокойное лицо.

— Я тоже мусор? — спросил я.

— Ты пока что товар. Через два дня будешь либо товаром, либо мусором. Решай сам.

— Капитан, — спросил я. — А вы там были? На поверхности?

— Был. Два раза.

— И?

— И не понравилось.

— Почему?

— Там плохо.

— Плохо как?

— Плохо всем. Плохо всегда. Плохо надолго.

— А вы?

— А я не остался.

— Почему?

— Потому что у меня корабль. У них нет.

— А у меня?

— У тебя руки.

Я посмотрел на свои руки. На тусклые линии под кожей, на левую, которая отставала на ноль и три секунды. Руки. Это было всё, что у меня было. У капитана был корабль. У арканов был язык. У кристаллов было дыхание. У меня были руки. И упрямство. Я решил, что это, наверное, достаточно. Я не знал. Но я решил.

— Капитан, — сказал я.

— Что?

— Что мне взять с собой?

— Что хочешь.

— У меня ничего нет.

— Возьми инструмент.

— Из склада?

— Из склада.

— А вы?

— А я разрешаю.

— Почему?

— Потому что ты будешь стоить дороже, если у тебя будет инструмент.

— Спасибо.

— Не благодари. Я не дарю. Я инвестирую.

— Я понял.

— Хорошо.

— Капитан, — сказал я.

— Что ещё?

— Если я выживу. Если я подорожаю. Если меня купят. Я вас увижу?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не возвращаюсь.

— Никогда?

— Никогда.

— А если мне нужно будет вас найти?

— Тебе не нужно будет.

— Откуда вы знаете?

— Я знаю. Те, кто выживают, не ищут капитана. Они ищут другое.

— Что?

— Сам потом поймёшь.

— А те, кто не выживают?

— А те не ищут ничего.

— Я понял.

— Хорошо.

Я решил. Я не хотел быть мусором. Я хотел быть товаром. А потом я хотел стать чем-то, что не мусор и не товар. Чем-то, чему нет названия. Я ещё не знал слова «клан». Но я уже знал направление. Я не знал, что это направление к Ядру.

Корабль снижался. Поверхность приближалась, детали становились видны. Целые корабли лежали на боку. Корпуса, некоторые целые, некоторые разорванные. Антенны, погнутые, как вопросы. Дроны, замершие в позах, в которых их застала гибель. Где-то там, среди всего этого, была торговая площадка, где меня будут продавать. Или выбросят. Я не знал, что меня ждёт. Я не знал, кто такие арканы, каэры, вархи. Я не знал, как выжить на свалке. Я не знал, как подорожать. Я не знал ничего. Кроме одного. Я умел чинить. У меня было два дня. И упрямство. Я попробую. Так же, как чинил насос у Димки. Так же, как чинил стиралку на Чертановской. Так же, как чинил навигационную консоль вчера. Без жалости. Без страха. Просто потому, что вещь не работала. А я не любил, когда вещи не работают. Это моя единственная черта. Остальное, производное. Шрам в затылке не мог её изменить. Чужой корабль не мог. Чужой язык в голове не мог. Я буду чинить. Пока я здесь. Пока жив. Пока есть руки, даже одна отстаёт на ноль и три. Я буду чинить.

Глава 4

Планета свалка.

Челнок сел на торговую площадку в Восточном секторе. Я вышел. Первый вдох дался мне с трудом. Воздух пах ржавчиной, гарью, чем-то химическим. Густой, плотный, тёплый, он шёл в лёгкие, как вода через фильтр, только без фильтра. Я вдохнул ещё раз. Глубже. Запах усилился. Я понял, что первый вдох был пробный, а теперь настоящий, и что настоящий оказался тяжелее пробного. Это было неправильно, но я не знал, как здесь правильно.

Небо над головой было низкое, грязно-жёлтое. Солнца не было видно. Только светящееся пятно, размытое, будто его затянуло облаками или атмосферой. Я стоял на трапе и смотрел. Вокруг, обломки. Корпуса кораблей, как горы ржавого металла, высокие, тёмные, с обрывками надписей на бортах. Между ними узкие проходы, заваленные мелким мусором, проволокой, кусками пластика. Корпуса стояли, как стояли, может быть, десятилетия, может быть, века, и никто их не убирал. Это была не свалка в том смысле, в каком у нас на Земле бывают свалки. Это была свалка, на которой жили. Это был город, сделанный из мусора. Это был мир, сделанный из мусора. Я подумал, что есть в этом что-то честное. У нас на Земле города сделаны из камня, а под камнем, мусор, и мы делаем вид, что мусора нет. Здесь мусор снаружи, и никто не делает вид. Это, наверное, проще.

На площадке стояли ящики, бочки, какие-то механизмы, частично целые, частично разобранные. Несколько арканов, рабочие, грузчики, безликие в своих тёмных комбинезонах, двигались между ними. Никакого внимания на челнок они не обращали. Челноки здесь садились часто. Один из арканов, тот, что стоял ближе ко мне, обернулся, посмотрел на меня коротко, отвернулся. Я понял, что он меня увидел. Я понял, что он меня не запомнил. Я был для него, как ящик. Ящик, который кто-то привёз.

Капитан вышел следом. Жест, идём. Я пошёл. Не потому что хотел. Потому что некуда было идти без него. Мой рюкзак был за спиной. В нём, мультиметр, паяльник, моток провода, фляга с водой, всё, что капитан счёл нужным мне дать, когда понял, что приёмщик не возьмёт меня по полной цене. Ничего лишнего. Ничего личного. Я был товаром, который не удалось продать дорого, и капитан собирался продать меня дёшево, чтобы хотя бы отбить топливо.

По дороге к конторе один из рабочих-арканов, тот, что стоял у бочки, обернулся. Посмотрел на меня. Сплюнул.

— Новенький? — спросил он у капитана.

— Техник, — ответил капитан, не оборачиваясь.

— Чей?

— Пока ничей.

— Вейр?

— Будет видно.

— Если Вейр не возьмёт, иди к Торр. Они берут всех.

— Это мой товар, — сказал капитан. — Я сам решу, кому отдать.

— Ладно, ладно. Я просто говорю.

— Не говори.

Рабочий замолчал. Я шёл за капитаном, и думал, что «новенький», это уже что-то. Это не «товар». Это не «техник». Это «новенький». Это слово, которое значит, что до меня были другие. Что до меня были другие новенькие. Что я не первый, и не последний. Что Перекрёсток ест людей, и что кто-то должен приходить, чтобы Перекрёстку было что есть. Я не знал, был ли это хороший знак. Я не знал, какой он, знак. Я шёл дальше.

Капитан провёл меня через площадку, мимо ящиков, мимо бочек, мимо арканов-грузчиков, к маленькому строению, пристроенному к корпусу большого корабля. Строение было из ржавого металла, как и всё здесь. Дверь была приоткрыта. Капитан вошёл без стука. Я зашёл за ним. Внутри, стол, заваленный электронными платами, инструментами, какими-то мелкими деталями. За столом сидел толстый аркан с потёртым лицом. Не злым, не добрым. Потёртым, как старая монета.

— Товар, — сказал капитан. — Техник-ремонтник. Дешевле обычного.

Приёмщик посмотрел на меня. Сплёвывая в какую-то банку под столом.

— Три техника, — сказал он. — Хватит. Забирай своего.

— Восемь миллионов, — сказал капитан. — Я уже вложился.

— Не мои проблемы. У меня склад полный. Забери.

— Шесть.

— Ноль.

— Ты не понял. Шесть миллионов. Хороший техник.

— У меня три хороших техника. Четвёртый не нужен.

— Пять.

— Ноль.

— Четыре.

— Какого производителя?

— Что?

— Производитель. Какая нейросеть? Какой профиль?

— Пиратская. Техник-ремонтник. Второй уровень.

— Пиратская, — приёмщик сплюнул снова. — У меня три нормальных. Зачем мне пиратская?

— Дешевле.

— Насколько?

— Шесть.

— Два.

— Пять.

— Два.

— Четыре.

— Два. И не торгуйся.

Капитан замолчал. Я стоял между ними. Я понимал, что моя судьба решается без меня. Это была первая встреча с реальностью Перекрёстка, и я не знал, первая ли. Капитан думал. Я видел, как он думает, по тому, как его лицо становилось неподвижным, как у тех людей, что считают в уме. Он считал. Он считал топливо обратно. Он считал время. Он считал риск.

— Ящик запчастей, — сказал он наконец.

— Какой ящик?

— Стандартный. С консольными платами.

— Два.

— Один. И один малый кристалл.

— Б/у?

— Б/у.

— Один. Один кристалл.

— Два.

— Один.

— Два, или я забираю своего техника обратно.

— Зачем он тебе обратно?

— Не забираю. Два кристалла, и он твой. Навсегда.

Приёмщик посмотрел на меня. Потом на капитана. Потом снова на меня. Я стоял. Я молчал. Я был товаром, который не стоил того, чтобы из-за него ругаться, но который стоил того, чтобы из-за него торговаться. Это была разница. Я не понимал её. Но я её запомнил.

— Покажи руки, — сказал приёмщик.

— Что?

— Руки. Покажи.

Я показал. Левая, правая. Приёмщик посмотрел, не вставая со стула, наклонив голову вбок, как птица.

— Левая, — сказал он. — С задержкой?

— Ноль и три, — сказал капитан.

— Ноль и три. Это много.

— Это рабочая.

— Для чего?

— Для всего, что не требует скорости.

— Для чего не требует?

— Для диагностики. Для ремонта. Для пайки.

— А для пробоя шины?

— Для этого у тебя есть свои техники.

— У меня есть три. Четвёртый не нужен.

— Четвёртый нужен. Четвёртый всегда нужен. Три ломаются. Два болеют. Один уходит. У тебя всегда остаётся один.

— Один не стоит два кристалла.

— Стоит ящик и два кристалла. Сегодня. Завтра он будет дороже.

— А если он сломается?

— Что?

— Сломается. Умрёт. Что тогда?

— Тогда у тебя снова три ремонтника. Как сейчас.

— Это не выгодно.

— Это выгодно, если он проработает хотя бы год. Если он проработает два, ты в плюсе. Если три, ты в большом плюсе.

— Откуда ты знаешь, что он проработает?

— Я не знаю. Никто не знает. Это Перекрёсток. Здесь никто ничего не знает. Здесь торгуются. Здесь платят. Здесь теряют.

— Я не хочу терять.

— Тогда не бери. Я найду другого покупателя.

— У тебя нет другого покупателя.

— У меня всегда есть другой покупатель. На Восточном секторе есть ещё три конторы. На Северном секторе есть Торр. Торр берёт всех.

— Торр платит мало.

— Торр платит достаточно.

Приёмщик смотрел на меня. Потом на капитана. Я стоял. Я молчал. Я был товаром, и товары не говорят на своих торгах. Это я уже понял.

— Два кристалла, — сказал приёмщик. — Б/у. И ящик. И он уходит. Прямо сейчас. Со своим рюкзаком. И молча. Согласен?

— Согласен, — сказал капитан.

— Хорошо. Иди.

Это было мне. Я посмотрел на приёмщика.

— Куда? — спросил я.

— Куда хочешь. Ты не мой.

— А кто за меня платил?

— Никто. Ты ничей. Я просто избавился от хлама. — приёмщик поставил перед капитаном небольшой ящик и сверху положил два мутных кристалла.

— Совсем ничей?

— Совсем ничей. На Перекрёстке так бывает. Появляешься, и ты ничей. Пока кто-нибудь не возьмёт. Возьмут, станешь чей-то. Не возьмут, останешься ничей. Это не плохо и не хорошо. Это Перекрёсток.

— А если меня никто не возьмёт?

— Тогда ты ничей навсегда. Это тоже бывает.

— И что делают ничейные?

— Живут. Или не живут. Это их дело.

— И давно тут так?

— С тех пор, как я помню. И до меня так было. И после меня будет.

— Понял.

— Не понял. Запомнил. Это разное. Понимать, это объяснить. Запомнить, это принять. Ты не объясняй. Ты запоминай.

— Ладно.

— Иди.

— Куда именно?

— Направляйся вон к тому проходу, дальше — зона секторов. Отыщешь свой самостоятельно. Или заблудишься — твои проблемы.

— А если ошибусь и зайду не туда?

— Вышвырнут. Либо прикончат сразу. Смотря куда забредёшь. Восток — сектор Вейра, там тихо. Запад принадлежит Саррам, с ними посложнее. А вот Север — владения Торра, тебе как раз туда.— Зачем?

— Торр берёт всех. Торр берёт даже ничейных. Если ты им нужен.

— Я им нужен?

— Не знаю. Попробуй.

— А если не нужен?

— Тогда иди к Вейр. Вейр берёт, если ты умеешь чинить корабли.

— А Сарр?

— Сарр не берёт. Сарр не любит, когда к ним приходят без приглашения.

— Понял.

— Опять, не понял. Запомнил.

— Запомнил.

— Иди.

— Можно вопрос?

— Нет.

— Один.

— Один. Быстрый.

— Зачем вы тут сидите? Если не берёте, зачем торгуетесь? И почему ты мне помог?

Приёмщик посмотрел на меня. Долго, в первый раз по-настоящему. Не как на товар. Как на человека, который задал вопрос, на который у него нет ответа.

— Потому что так устроен Перекрёсток, — сказал он наконец. — Мы торгуем. Берём. Отдаём. Иногда покупаем. Иногда продаём. Иногда нет. Но торгуем всегда. Это не про тебя. Это про нас. Иногда помогаем.

— Запомнил.

— Иди.

Я посмотрел на капитана. Капитан не смотрел на меня. Капитан разглядывал кристаллы, что ему дали. Меня он уже не считал. Я был списан. Я был ничей.

Я взял рюкзак и вышел.

Капитан не вышел за мной. Капитан остался в конторе. Капитан договаривал. Я не знал о чём. Я не хотел знать. Я шёл через площадку, мимо ящиков, мимо бочек, мимо арканов-грузчиков, к выходу. Я не знал, где выход. Я нашёл его. Я нашёл его по тому, как корпуса расступались, как между ними был просвет, как в этом просвете было грязно-жёлтое небо.

У выхода стоял аркан. Не рабочий, не грузчик. Другой. С другим лицом, с другими руками. Лицо было потёртое, но не такое потёртое, как у приёмщика. Скорее, бывалое. Руки, чистые. Не по-земному чистые, а по-здешнему. Я понял это, потому что у всех, кого я видел до этого, руки были грязные. У этого, нет.