Клан Ника

Глава 7

Правила мусора

Спустя две недели я вышел на работу. Договор мы с Вейром Тассой заключили устно, на четырнадцать дней, прямо в хабе — у того же прилавка, где впервые сошлись в цене. Он сразу назвал условия: двести кредитов в день за простые задачи и четыреста — за сложные. Рабочий день длился десять часов. Я согласился, хотя выбора у меня, по сути, не было. И я не пытался делать вид, будто это не так.

Вейр пояснил, что простым он считает то, что может починить сам, а сложным — то, с чем не хочет возиться. Я спросил, кто определяет разницу. Он ответил, что это его решение. Я только кивнул: всё было логично. На Перекрёстке, похоже, правила устанавливал тот, кто платил. Я же не платил — я работал.

— Не благодари, — сказал он. — Это работа, не подарок. Завтра утром, в хаб. Опоздаешь на минуту, вычту. Опоздаешь на день, вычту день. Опоздаешь на два, считай, что не работал.

— Понял.

— Не понял. Запомнил. Иди.

Я пришёл на следующий день. И на следующий. И на следующий. Две недели, день за днём, я приходил в хаб, садился за прилавок, что Вейр Тасса отвёл мне в углу, и чинил. Приносили всё: навигационные блоки, рации, медицинские датчики, малые приводы, системы климат-контроля, даже одну старую кухонную машину, что, видимо, была когда-то у чьего-то дома. Я чинил. Иногда легко. Иногда трудно. Иногда не получалось, и я сидел, смотрел, думал. Иногда получалось, и я сдавал, и получал деньги, и шёл к следующему. Десять часов в день, без перерыва. На обед я съедал сухой паёк, что Вейр Тасса давал бесплатно, и запивал водой из фляги. Вечером шёл к модулю. Орра приходила, перевязывала рёбра. Я ложился. Лампочка горела. Я засыпал. Утром всё сначала.

Я заметил, что руки у меня на Перекрёстке стали другими. Не худее, не толще. Другие. Левая отставала на ноль и три, как всегда, но я научился компенсировать. Правая делала за неё часть движений, которые раньше делала левая. Пальцы привыкали к чужим платам, к чужим разъёмам, к чужим паяльникам. На Земле я работал одним мультиметром, одной отвёрткой, одним паяльником. Здесь у меня было три мультиметра, пять отвёрток, два паяльника, и незнакомый сканер, который я освоил на третий день. Инструменты, как и язык, были средой. Я врос в них. Они вросли в меня. Это, наверное, и было то, что называют «обжился». Не дом. Не друзья. Не клан. Инструменты. Когда инструменты стали продолжением руки, рука стала продолжением инструментов. Я перестал думать, какой отвёрткой крутить. Я знал. Я перестал выбирать, какой паяльник. Я брал тот, что нужен. Это, наверное, и было моё первое настоящее достижение на Перекрёстке. Не лампочка. Не генератор. Руки.

К вечеру десятого дня я понял, что устал. Не та усталость, что на Земле, когда после восьми часов на ногах хочешь лечь. Другая. Усталость от чужого, от незнакомого, от того, что каждое движение требовало подумать, потому что не было привычного. На Земле я не думал, как взять отвёртку. Здесь я думал первые пять дней. На шестой перестал. На десятый устал от того, что перестал. Это, наверное, было странно. Устать от того, что стало легче. Но я устал. Я хотел лечь в тишине. Я хотел, чтобы не было прилавка, и аркана, и каэра, и варха. Я хотел, чтобы было только я, и лампочка, и тишина. Это, может быть, было эгоистично. Это, может быть, было необходимо. Я не знал. Я шёл домой. На полпути остановился, сел на ржавую балку, лежавшую поперёк дороги, и посидел минуту. Две. Потом встал и пошёл дальше. Это было правильно. Останавливаться. Сидеть. Идти. Это, наверное, и было моё правило Перекрёстка. Не то, что Вейр Тасса рассказывал. Моё.

Вейр Тасса платил каждый вечер. Деньги маленькие, плоские, в тёмной плёнке, как пайки. LP, локальные кредиты-паи, внутренняя валюта Перекрёстка. Один KV, кредит Вейара, стоил двенадцать LP. Это я тоже узнал. Я считал. За две недели, при среднем, я зарабатывал около трёхсот LP в день. Иногда двести, иногда четыреста. К концу у меня скопилось четыре тысячи двести LP, и сто KV, что Вейр Тасса выдал как премию, в первом KV за работу. Я не знал, много это или мало. Вейр Тасса сказал, что мало. Я сказал, что хватает. Он усмехнулся. Я понял, что здесь так: одни говорят, что мало, другие, что хватает, третьи, что много. И все правы, потому что каждый смотрит от своего.

Каждый ремонт был знание. Не о вещи, что я чинил, а о галактике, из которой эта вещь пришла. Арканские технологии, в них больше электроники, платы, чипы, сенсоры. Каэрские, в них больше механики, шестерни, валы, приводы. Вархские, их почти не было видно, это была информация, голограммы, кристаллы, что я не знал, как читать. Я починил один вархский сканер, и не понял, что он делает. Аналитик подсказал, но подсказка была странная. Я не доверял. Я проверял. Я научился не доверять Аналитику слепо, особенно на древних платах. Пиратская нейросеть, повреждённая, с ошибками. Иногда она подсказывала правильно. Иногда нет. Я учился различать. Это, наверное, было важнее, чем чинить.

— Аналитик, — спросил я на третий день, — ты подсказал стабилизатор, а была обмотка. Почему?

— База повреждена. Гипотеза вероятная, но неверная. Проверка показала. Рекомендация, проверка.

— Ты не мог сразу сказать?

— Не мог. База не содержит данных.

— А у кого содержит?

— У Аналитика полного профиля. У тебя пиратский.

— Я знаю. А полный профиль, где?

— У производителя.

— А кто производитель?

— Не установлено.

— Ладно.

— Принято.

Так мы и работали. Я чинил, Аналитик подсказывал, иногда правильно, иногда нет, я проверял, иногда соглашался, иногда нет. Это, наверное, и было моё первое настоящее занятие на Перекрёстке. Не выживание. Занятие. Каждый день я приходил, садился, чинил, и каждый день я уходил с деньгами в кармане и знанием в голове. Это было похоже на работу. На Земле. Работа напоминала мою прежнюю земную жизнь, разве что масштабы изменились. Теперь вместо домашних насосов или стиральных машин под моими пальцами оживали тончайшие медицинские сенсоры и космические навигационные модули. Да и зарплату выдавали не в привычных рублях, а в локальных кредитах — LP, причем приносили их вовсе не соседи вроде Димки, а местные обитатели: каэры, аркане, вархи.

Однако сама суть ремесла оставалась неизменной: устройство выходило из строя, я возвращал его к жизни, и оно снова функционировало. Похоже, в этом и заключалось мое истинное призвание, актуальное для любых миров, звездных систем и языков. Сломленный механизм — мои руки — исправный механизм.

Шагая по вечерней улице к своему жилищу, я размышлял о том, что в этом, пожалуй, и кроется подлинный смысл. Не в погоне за богатством, не в высоком статусе и не в принадлежности к влиятельному клану. Смысл сводится к простому циклу: сломанная вещь и тот, кто сумел ее починить.

Каждый вечер появлялась Орра. Занималась моими сломанными ребрами, оценивала темпы заживления, неизменно одобряя результат. Моя признательность была безмолвной; впрочем, в этих краях благодарить было не принято. Тем не менее, чувство внутри меня жило.

Мы оба оказались одиночками, выброшенными на обочину, но она привыкла к здешним порядкам гораздо раньше. Орра наставляла меня без лишних слов — просто самим фактом своего существования, невозмутимым спокойствием и тем, что неизменно, день за днем, приходила вовремя. Тогда я еще не догадывался, к чему все идет. Не ведал, что спустя долгие месяцы она станет частью клана и что я решусь на определенный шаг. Мой багаж знаний был почти пуст. И все же одна истина не вызывала сомнений: Орра просто была рядом. На тот момент этого оказалось вполне достаточно.

Через неделю Вейр Тасса сел рядом, когда я чинил рацию, и начал рисовать. На куске ржавого металла, что лежал у него на прилавке вместо бумаги, он рисовал углем. Карта. Перекрёсток. Карта была грубая, без координат, без масштаба, но я понял. Он рисовал круг, и делил его на четыре части, как пирог. Север, восток, юг, запад. В центре, точка, что он назвал «хаб». Вокруг, маленькие значки, что он называл кланами.

— Смотри, — сказал он. — Это ты. Восточный сектор. Вейр. Здесь мы. Здесь хаб. Здесь твой модуль. Вот тут, на востоке. Сейчас ты тут.

— Вижу.

— Это север. Торр. Каэры. Они держат оборону. У них три ремонтных ангара, одна малая верфь. Сильные. Если тебя заберёт Торр, ты будешь их. Но Торр не берёт чужаков. Торр, кровь.

— Я знаю. Мне говорили.

— Хорошо. Вот запад. Марак. Каэры тоже, но другие. Они добывают ресурсы. Разбирают корабли. Перерабатывают отходы. Без Марак экономика встанет за месяц. Они сильные, но грязные. Я с ними торгую. У нас союз. Вейр и Марак, торговый союз. Это значит, я могу к ним ходить, они ко мне. Без пошлин.

— А юг?

Вейр Тасса посмотрел на меня. Долго. Потом отвернулся к карте. Я понял, что юг — это не то, о чём говорят весело. Юг это то, о чём говорят тихо, или не говорят вообще.

— Юг, это мёртвая зона. Туда не ходят. Никто. Даже Торр, даже Марак. Даже Сарр, которые смелые. Туда ходят только самоубийцы. Или очень опытные. Или те, кто не знает. Ты не знаешь. Не ходи.

— Что там?

— Древние обломки. Крупные хищники. Странные явления. Что-то светится. Что-то гудит. Никто не понимает.

— Совсем никто?

— Совсем никто. Может быть, Дорн знает. У них подземелья. Но Дорн не говорит.

— А подземелья?

— Подземелья, это ниже. Глубокий слой. Туда никто не ходит. Никто. Слышишь? Никто.

— Слышу. А почему?

— Потому что оттуда не возвращаются. Слышишь? Не возвращаются.

Я слышал. Я запоминал. Юг, мёртвая зона. Подземелья, мёртвая зона. Я не знал, что это моя будущая цель. Я не знал, что под нами, Ядро. Я не знал почти ничего. Я запоминал. Запоминать, это, оказывается, всё, что мне осталось.

— А кто охраняет нейтральность хабов? — спросил я.

— Все кланы. По очереди. Если кто-то нарушит, его клан платит. Если клан отказывается платить, все остальные кланы объединяются против него. Это называется «правило хаба». Это единственный закон на Перекрёстке, который работает всегда.

— А если все нарушат?

— Все не нарушат. Это невыгодно. Хабы, это торговля. Торговля, это еда. Еда, это жизнь. Никто не хочет, чтобы хабы закрылись. Все хотят есть. Даже Сарр. Даже Дорн. Это, может быть, единственное, в чём они согласны.

— Понял.

— Не понял. Запомнил. И не благодари. Это не лекция. Это работа. Я тебе объясняю, чтобы ты работал лучше. Не умирал на второй неделе. Не делал мне проблем.

— Не буду.

— Будешь. Все новенькие делают проблемы. Вопрос, какие. И когда.

— А вы?

— А я прагматик. Я решаю проблемы, когда они есть. Не раньше. Не позже.

Я кивнул. Это было полезное знание. Прагматик решает проблемы, когда они есть. Не раньше. Не позже. Это, наверное, было главное правило Перекрёстка. Не «правило хаба», а это. Не пытайся предвидеть. Не пытайся предотвратить. Просто решай, когда будет. Это, наверное, было трудно. Это, наверное, было невозможно. Но я запоминал. Запоминать было моим первым занятием на Перекрёстке. Чинить, вторым.

— Самое опасное, — сказал Вейр Тасса, — думать, что ты в безопасности.

Я кивнул. Это было хорошее правило. Я не знал, что у меня будет возможность проверить его так скоро.

— А что второе по опасности?

— Думать, что ты всё понял. — Он сплюнул. — Перекрёсток не понимают. На нём живут. Понимают, на нём умирают.

— Это пессимизм.

— Это прагматизм. Пессимист думает, что всё плохо. Прагматик, что всё может стать хуже. Я прагматик.

— А я?

— А ты, новенький. Через месяц будешь прагматиком. Через два, пессимистом. Через три, или умрёшь, или станешь чем-то третьим. Я не знаю, чем.

Я не знал, чем третьим. Я не знал, что есть что-то третье. Я думал, что есть только прагматизм и пессимизм. Я ошибался. Третье, это упрямство. Я узнал об этом через два месяца, когда понял, что не могу быть ни прагматиком, ни пессимистом. Я мог быть только собой. А собой, это упрямо. Но тогда, в хабе, я этого ещё не знал. Я просто кивал и слушал. Я слушал хорошо. Я кивал плохо. Кивать, это значит соглашаться. Я не соглашался. Я запоминал. Это разные вещи. Вейр Тасса не знал. Он думал, что я соглашаюсь. Может быть, это было к лучшему.

— А кланы? — спросил я. — Кто с кем?

Вейр Тасса снова рисовал. На карте, маленькие круги, и стрелки между ними. Круги были кланы, стрелки союзы. Я смотрел, и думал, что это похоже на карту звёздного неба, что я видел в школе, когда был ребёнком. Только там звёзды были далеко, а здесь кланы были рядом. И союз был не свет, а торговля, или информация, или кровь.

— Вейр и Марак, торговый союз. Сарр и Дорн, военно-технологический. Эйлан и Ксарский Домен, финансовая зависимость. Сиар и Нерр, обмен информацией. Торр, нейтралитет. Орт, формальное невмешательство.

— А кто враждует?

— Прямо, никто. Косвенно, все со всеми. Сарр хочет поглотить Эйлан. Эйлан хочет поглотить Сарр. Торр и Марак, делят Север и Запад. Сиар и Нерр, делят информацию. Все вместе, против внешних. Конкорд, Лига, Домен, Орден, все хотят контролировать Перекрёсток. Но не могут, потому что мы, кланы. Клан не государство. Клан, семья. Семью сложнее захватить.

— А если один клан решит захватить другой?

— Тогда другие кланы вмешаются. Это невыгодно, чтобы один стал сильнее. Все хотят, чтобы все были равны. Или почти равны.

— А если равны не получится?

— Тогда будет война. Но войны на Перекрёстке не было сто двадцать лет. Это, может быть, рекорд.

— Долго.

— Мало. На Земле, я слышал, войны были каждую сотню. Здесь, тоже. Но последние сто двадцать, тихо.

Я кивнул. Я не знал, что было на Земле последние сто двадцать лет. Я знал, что было в моё время. Я не знал, что стало потом. Может быть, тихо. Может быть, нет. Я не узнаю. Я не хотел думать об этом. Я думал о Перекрёстке. О девяти кланах. О трёх расах. О себе, ничейном, в модуле, с лампочкой, что я зажёг. Я думал, что мне нужно что-то большее. Не модуль. Не прилавок в хабе. Что-то своё. Что-то, что я смогу защитить. Что-то, что будет моим. Эта мысль пришла не сразу. Сначала я просто работал. Потом начал думать. Потом решил. Так у меня всегда. Сначала делаю, потом думаю, потом решаю. Иногда правильно. Иногда нет. Но всегда в этом порядке.

Две недели прошли. Вейр Тасса дал мне расчёт. Четыре тысячи двести LP, и сто KV. Я пересчитал. Всё было. Я сунул деньги в рюкзак, и пошёл к прилавку, чтобы попрощаться. Вейр Тасса считал уже что-то другое, с другим покупателем. Он кивнул мне, коротко, без слов. Я кивнул в ответ. Это было всё. Контракт закончился. Я был свободен. Я был безработный. Я был ничей.

— Вейр Тасса, — сказал я, когда он освободился. — Можно вопрос?

— Можно. Один.

— Где искать корабль?

— Какой корабль?

— Любой. Большой. Мой.

Вейр Тасса посмотрел на меня. Долго, как тогда, когда я спросил про юг. Потом отвернулся к прилавку, почесал подбородок, сплюнул в банку под столом. Я ждал. Он думал. Я не торопил. На Перекрёстке, видимо, не торопили. Все думали столько, сколько им нужно. Иногда минуту. Иногда день. Иногда год. Я подождал минуту.

— На севере, — сказал он наконец. — Между Торр и Марак. Там лежит старый крейсер. Никто его не трогает. Он вроде как ничей, но и не нейтральный. Если ты его поднимешь, он твой. Если не поднимешь, он ничей.

— Что за крейсер?

— «Грозный». Старый. Лет триста. Никто не помнит, кто его приволок. Но он, целый. Почти.

— Чей он был?

— Не знаю. Может быть, Конкорд. Может быть, Орден. Может быть, никто. Записей нет. Или есть, но у Дорн. Дорн не говорит.

— А почему никто его не трогает?

— Потому что не поднимают. Старый. Ржавый. Большой. Чтобы его поднять, нужна команда. Команды нет. Одному, не поднять.

— А я попробую.

Вейр Тасса усмехнулся.

— Ты упрямый.

— Я ремонтник.

— Это не ремонт. Это безумие.

— Тогда иди сюда, и безумие.

Он засмеялся. Коротко, без веселья, как смеются люди, что смеются не от радости, а от узнавания.

— Ладно, — сказал он. — Иди. Если поднимешь, я первый приду торговать. Если не поднимешь, я первый приду собирать твои кости. По рукам?

— По рукам.

Мы разошлись. Я пошёл к модулю. Дорога, что занимала час, заняла час, не больше, не меньше. Я шёл, и думал. «Грозный». Старый крейсер. Лет триста. Никто не помнит, кто приволок. Я не знал, что найду внутри. Я не знал, что найду символ, что уже был у меня в кармане, и в панели модуля, и что будет в журнале Маэстро, что я ещё не читал. Я не знал почти ничего. Но я знал одно: модуль, это временное. «Грозный», это моё. Если я его подниму. Если не подниму, я ничей. Как и до. Как и всегда.

Я пришёл к модулю. Лампочка горела. Орра сидела на койке, ждала. Она приходила каждый вечер, перевязывала рёбра. Сегодня рёбра были почти целы. Она сказала, что через неделю можно будет не бинтовать.

— Ну? — спросила она.

— Контракт кончился.

— И?

— Я иду на север.

— Зачем?

— Там корабль.

— Какой?

— «Грозный». Старый. Лет триста.

Орра посмотрела на меня. Долго. Потом кивнула.

— Я иду с тобой.

— Зачем?

— Ты упадёшь. Кто-то должен поднять.

— Я не упаду.

— Упадёшь. Все падают. Вопрос, кто поднимет.

— Ты.

— Я. Ладно?

— Ладно.

— Не благодари. Идём завтра. Сегодня отдыхай.

Я кивнул. Орра ушла. Я лёг на койку. Лампочка горела. Стержень в кармане. Символ на панели. Завтра, «Грозный». Я не знал, что это начало пути к Ядру. Я не знал почти ничего. Но я знал одно: модуль был временным. «Грозный», это моё. Если я его подниму. Завтра, посмотрим.

Я лежал и думал о том, что сказал Вейр Тасса. Через месяц прагматик. Через два пессимист. Через три, или умру, или станешь чем-то третьим. Я не знал, через сколько я стану тем, кто ищет корабль на севере. Может быть, через три недели. Может быть, через три дня. Может быть, я уже стал, и не заметил. Так у меня всегда. Я становлюсь, и не замечаю. Потом оглядываюсь, и вижу, что уже не тот. Это, наверное, и было моё третье.

Глава 8

Старый крейсер

Серый утренний свет заливал Перекрёсток. Мы вышли из модуля: Орра задавала темп, я следовал за ней. Мой рюкзак был набит техническим скарбом: паяльником, мультиметром, проводами и арканским фонарём, который я позаимствовал у Вейр Тасса. Но главной моей ценностью оставался странный тёмный стержень с выгравированными концентрическими кругами. Я нашёл его в день прибытия и с тех пор не расставался с этой вещью, ощущая её скрытую силу, даже не понимая её природы. На Перекрёстке вообще мало что понятно, и к этому быстро привыкаешь, как к постоянному запаху гари. Орра несла снаряжение медика: реаниматор, сканер и специфические приборы, в которых я ничего не смыслил. Она шла уверенно, будто знала эти пустоши наизусть. Двенадцать лет в этом месте превратили её в идеального проводника, способного безошибочно отличить безопасную тропу от засады патруля.— Далеко ещё? — спросил я через полчаса ходьбы, когда мы миновали знакомые обломки «Вейр-7» и вышли на нейтральную полосу, где корабли выглядели иначе, чище, ухоженнее, явно под присмотром, и Орра держалась края, и я не отставал, потому что отставать на нейтральной полосе было опасно, а Орра не оглядывалась и не ждала, она шла, и я шёл за ней, и это было правильно, потому что она знала куда, а я нет.

— Три часа пути, — ответила Орра, не сбавляя шага. — На север, мимо Вейра, по самой кромке Торра. Вглубь ни ногой, иначе нас примут.

— Кто примет?

— Патрули Торра. Они не жалуют незваных гостей.

— А если мы по делу?

— «По делу», это когда ты их человек. А ты, никто. Тебя остановят в любом случае.

— Понял.

— Не понял, а запомнил. У тебя вечно так. И не надо меня благодарить.

Я криво усмехнулся про себя: Орра оказалась абсолютно права. Стоило мне в очередной раз бросить дежурное «ясно», как в памяти всплыла старая земная привычка. На родной планете это означало «понял», но здесь, среди пространств Перекрёстка, такой подход не работал. Местные реалии требовали иного: осмысление и простая фиксация фактов здесь — две большие разницы. Причем на первом месте стояла именно память. До сути доберешься потом — если вообще доберешься, а вот впитать информацию необходимо в данную секунду, иначе следующей может просто не случиться.

Впереди мерным, неторопливым шагом шла Орра. Широкие плечи, обтянутые практичной темной тканью комбинезона, покачивались в такт ходьбе. Каэры начисто были лишены суетливости — их поступь оставалась безупречно ровной, сберегающей ресурс для долгого перехода. Я пытался подстроиться под ее темп, но получалось скверно: сказывалась человеческая природа. То сбивался на резкий рывок, то начинал тяжело дышать, а то и вовсе вынужденно останавливался. Орра терпеливо ждала. Ни малейшего намека на раздражение — она просто замирала на месте до тех пор, пока я не давал знать, что готов двигаться дальше, после чего вновь вливалась в свой неспешный ритм. Так выглядел ее первый мастер-класс: без скучных наставлений и нотаций, исключительно через движение и темп.

Путь занял ровно три часа, как она и предупреждала изначально. За этот короткий отрезок времени я умудрился узнать о кланах Перекрёстка больше, чем за целых две недели пребывания у Вейр Тасса. Орра выражалась скупо, емко, без водянистых фраз — в своем обычном стиле. Каждая брошенная ею фраза несла практическую пользу и намертво врезалась в память. Я впитывал буквально каждый звук, прекрасно понимая: пригодится. Пусть не сегодня, пусть даже не завтра, но на Перекрёстке информационный вакуум смерти подобен. Любая мелочь, упущенная из виду, рано или поздно превратится в смертельную ловушку.

Я застыл, когда «Грозный» наконец открылся моему взору. Моё воображение рисовало обломки, ржавчину и мертвый металл, но реальность оказалась куда более странной. Корабль выглядел так, будто только что сошел со стапелей. На Перекрестке, где каждый винтик ценится на вес золота, а любой корпус превращается в груду мусора, этот крейсер стоял нетронутым, словно под защитой невидимого барьера. Это пугало. И это манило.

— Это он, — голос Орры прозвучал глухо. Я уловил в нём нотки, которые не вязались с её железным характером — она всегда презирала страх, но сейчас, кажется, сама была им охвачена.

— Линейный крейсер «Грозный-М», — продолжила она, словно читая техническую сводку, чтобы скрыть волнение. — Верфи Конкорда. Длина — четыреста восемьдесят метров. Лежит здесь, лет триста. Может, больше.

— Ты знала?

— Знала. Я была здесь, три года назад. С одним, кто искал.

— И?

— Не нашёл. Он не был техником. Он не знал, куда смотреть. И он не смог войти.

— Не смог войти? Почему?

— Корабль, заблокирован. Системы защиты, активны. Мы подошли, и из люков вышли дроиды, боевые, три штуки, чёрные, низкие, с плазменными стволами, и встали перед нами, и не двигались, и не стреляли, но и не пускали. Тот, кто был со мной, попытался обойти. Один дрон выстрелил. Предупредительный. В землю. У его ног. Он отступил. Мы ушли.

— Три года, и они всё ещё активны?

— Три года, тридцать или триста — время здесь не имеет значения. Корабль не подает признаков жизни, но его системы активны: дроны получают питание, защита держит периметр. За три столетия никому не удалось проникнуть на борт. Сарр бросил в бой двадцать человек — половина погибла, остальные отступили. Торр пробовал штурмовать с отрядом, но потерпел крах. Только Дорн ведет себя иначе. Он не лезет на рожон. Дорн выжидает

— А Вейр?

— Вейр, тоже не пробовала. Она говорила мне, что корабль, не наш. Что он, ничей. Что тот, кто оставил его здесь, знал, что делает. Что защита, не против нас. Защита, против того, что под нами. Я не понимала. Теперь, может быть, понимаю.

— Что под нами?

— Не знаю. Но корабль, знает. Корабль, ждёт. Корабль, не пускает. Потому что, не все, кому он нужен, пришли. Может быть, ты, тот, кому он нужен. Может быть, нет. Я не знаю. Идём.