Ясновидящая Варвара. Книга 1

Глава 35

Женщина опустила голову и долго молчала. Потом заговорила — тихо, надломленно:

— Был… Был сын. Только она запретила мне про него говорить. Сказала: «Забудь. Как будто не было».

А разве забудешь?..

И слезы потекли уже без удержу — тяжелые, материнские, такие, от которых ломит грудь у всякого, кто рядом. Морозов долго молчал, разглядывая женщину напротив. Евдокия Ивановна сидела прямо, сложив руки на коленях, будто на исповеди, и все равно в этой прямоте было что-то обреченное — так сидят люди, которые давно ждут беды и уже устали бояться.

— Евдокия Ивановна, — наконец сказал он негромко, без нажима, — мне нужно, чтобы вы рассказали все, что знаете… про сына вашей старшей сестры. Все. Без утайки. Это может помочь вашей дочери.

Она вздрогнула, согнулась, словно его слова ударили ее под дых. Побледнела, губы дрогнули. Несколько секунд она молчала, потом судорожно вдохнула, прижала ладонь к груди.

— Господи… — прошептала она. — Неужели… Как же…

— Если вы промолчите, — спокойно продолжил Морозов, — Надя может остаться виноватой в том, чего не делала. А если вы скажете правду — у нее появится шанс. Я не обещаю чудес. Но без этого — шансов нет совсем.

Женщина резко отвернулась к окну и вдруг заговорила торопливо, сбивчиво, словно боялась, что если остановится, то забудет что-то важное.

— Соня… Софья… — начала она и тут же замолчала, глотая слезы. — С самого детства она была… не такая, как все. Не как девочка. Не мягкая, не жалостливая. Своевольная. Жесткая. Если что решила — шла по головам. И никогда не оглядывалась.

Морозов слушал, не перебивая.

— Я младше на пять лет. Мать еще говорила: «Соня — как камень. Уронят — не разобьется. А ты, Дуся, стеклянная». И ведь права была… — Евдокия Ивановна горько усмехнулась, покачала головой. — Она с малолетства умела делать больно. Не кулаками — словами, поступками.

Бедная женщина замолчала, потом, словно решившись, продолжила тише:

— Была у нее подружка… единственная, пожалуй. Лида Звонарь. Вместе росли, вместе в школу ходили. А потом… Соня ее предала. По-тихому. Подставила так, что Лиду потом чуть из школы не выгнали. За чужую вину. А Соня — чистая вышла. Даже глазом не моргнула. Я тогда еще девчонкой совсем была, но так отчетливо помню: Лида стояла у ворот, плакала, а Соня мимо прошла — будто не знает ее вовсе. Я подробностей не знаю, но в памяти осталось — укор матери, отца, а Соне плевать.

Евдокия Ивановна закрыла лицо руками.

— Я тогда впервые ее испугалась, — глухо сказала она. — Поняла, что, если ей надо — она через любого переступит… и не оглянется.

Евдокия Ивановна медленно опустила руки и посмотрела на Морозова — прямо, устало, с какой-то страшной ясностью.

— Так вы спрашиваете, был ли у Софьи сын… — выдохнула она. — Был. И если это поможет Наде… я все расскажу. С самого начала. Только… — голос ее дрогнул, — только вы поймите: я почему молчала? Я просто боялась. Всю жизнь ее боялась.

Она замолчала, будто набирая в грудь воздуха для долгого, тяжелого рассказа.

— Отца с матерью она тоже… не любила, — сказала она глухо. — Она никого не любила, даже не то что не любила — нас брезговала. С малых лет. Стыдилась. Дома нашего стыдилась. Деревни этой. Всегда говорила: «Дыра». Прямо так и говорила — в глаза. Мать плакала, отец молчал. А Соня… Соня только губы кривила.

Евдокия Ивановна качнула головой.

— Потому и училась она хорошо, очень хорошо. Лучшая ученица в школе. Не потому, что знания добывать любила, а потому, что знала: учеба — билет отсюда. Единственный. Все силы туда вкладывала. Ни гулянок, ни подружек. Все — ради того, чтобы уехать. И уехала.

Евдокия Ивановна ненадолго замолчала, потом продолжила:

— Сразу после школы. В город… Поступила. Жила в общежитии. Письма редкие писала, сухие. Все нормально. Учусь. Почти год не появлялась: ни на праздники, ни летом. Мать извелась вся. А Соня — ни слуху ни духу.

— Приехала неожиданно. После второго курса, вроде бы. Точно не помню. Глаза злые. Курила уже тогда, не скрываясь. Даже не поздоровалась толком. С порога — к матери.

Евдокия Ивановна подняла взгляд на Морозова, и в ее глазах стоял страх, застарелый, невыветрившийся.

— И сразу спросила без стыда, без слез. По-деловому. Так про картошку спрашивают. Есть или нет…

Она понизила голос, будто повторять было страшно даже теперь:

— «Живет кто в деревне, — говорит, — кто аборт сделает?» Мать аж села, — продолжила Евдокия Ивановна. — Побелела вся. «Ты что, Соня?» — говорит. А та только плечом дернула. «Мне ребенок не нужен, учиться надо. Мне жизнь строить надо, и не здесь». Она оглядела нашу хату, чуть не плюнула, скривилась.

Евдокия Ивановна горько усмехнулась.

— Ни слова о том, кто отец ребенка. Ни слова — как так вышло. Только одно твердила: «Я его не оставлю». И смотрела так… уже все решила. Мать для нее — пустое место. Лишь способ решить свои дела.

Евдокия Ивановна закрыла глаза.

— Вот с этого все и началось, товарищ лейтенант, — тихо сказала она. — С этого самого дня. А дальше… дальше было еще хуже.

Она замолчала, ожидая, готовая идти дальше — глубже, больнее, провела ладонью по колену, словно стирая что-то липкое, грязное, неприятное.

— Мать тогда… не закричала. Не заплакала сразу. Она стала упрашивать. Тихо, по-матерински. «Сонечка, — говорит, — скажи хоть, кто отец. Может, поговорить можно. Может, образумится человек, и семья у вас получится». А потом добавила: «И зачем аборт? Грех ведь. Ребенок ни в чем не виноват».

А Соня… — Евдокия Ивановна качнула головой. — Даже не дослушала. Встала, спинку выпрямила — как начальница какая. И сказала жестко, холодно, без тени сомнения.

Женщина понизила голос, будто снова слышала тот ледяной тон:

— «Не надо меня уговаривать. И не надо мне морали. Мне ребенок не нужен, семья тем более. Кастрюли, пеленки. Не для меня это. Если не скажешь, кто делает аборты, — я сама найду. Просто не хочу огласки. Не надо мне это. Я комсорг в институте! Ясно?» Вот так и сказала. Сама найду. Как будто речь шла не о жизни, а о дырявом сапоге, который выкинул и забыл.

Евдокия Ивановна всхлипнула, но тут же взяла себя в руки.

— Мать упала перед ней на колени. Честное слово. Просила, плакала, умоляла, про грех говорила. А сестра стояла и смотрела сверху вниз. «Какой грех? Я комсомолка». Тогда я впервые поняла, — прошептала Евдокия Ивановна, — что в ней что-то… сломано. Не ожесточилось — а именно сломалось. И назад дороги уже не будет.

Она снова посмотрела на Морозова.

— И не было.

Евдокия Ивановна долго молчала, смотрела на стол, на темное пятнышко от чая, на крошки.

— Сделала она… — наконец сказала тихо. — Сделала аборт. Нашла сама, как и обещала. Мама не взяла на себя грех такой. А Соня… собралась и уехала. Даже не попрощалась толком. Сказала только: «Мне здесь делать нечего. Сами сидите в своей дыре».

Евдокия Ивановна горько усмехнулась.

— В институт она вернулась, конечно, да ненадолго. Война началась. Все тогда враз перевернулось.

Евдокия Ивановна пожала плечами.

— Поговаривали потом, что была связной у партизан. Ходила, мол, с заданиями, передавала сведения. Я не знаю, правда это или нет. Кто ж разберет… А вот с немцами путалась — вроде как для дела. Не знаю. И аборты снова делала. Слышала я тогда, да мало опять что понимала — мала еще была.

Она снова замолчала, потом добавила, уже другим тоном — тише, тяжелее:

— Война войной, конечно… страх, голод, беда кругом. Но не все же так делали. Не все. А у нее это… — она запнулась, — будто ремесло стало. Привычка.

Она подняла глаза на Морозова.

— Я не осуждаю. Я просто рассказываю, как было. Потому что вы сказали — это может Надю спасти.

И в голосе ее впервые за весь разговор прозвучала не только боль, но и упрямая, почти отчаянная надежда.

Глава 36

Евдокия Ивановна тяжело вздохнула, посмотрела на Морозова не как на лейтенанта милиции, а как на человека, которому готова открыть душу, и продолжила рассказ:

— После войны Соня будто переродилась. Резко пошла по партийной линии. Ее уважали, а некоторые даже боялись. И правильно делали. Она была безжалостна и на многое способна. За дело, конечно, не просто так. Помню как-то одна женщина даже ко мне пришла уговаривать поговорить с сестрой. Какой-то мелкий проступок она совершила. А Соня… в общем, предложила уволить по статье. Поддержали. Да только чем бы я помогла бедолаге? Для Сони я была пустым местом. Да, о чем это я? Ну вот и сбилась.

Морозов осторожно напомнил:

— Вы сказали, что Софья после войны пошла резко по партийной линии.

— Ах, да… — Евдокия Ивановна провела рукой по глазам, будто пелену невидимую сняла. — Институт она закончила заочно, устроилась на завод. Там ее быстро заметили: бойкая, грамотная, говорить умеет, давить — тоже. Прямая как сосна корабельная.

Она посмотрела в окно и усмехнулась краешком губ.

— Не прошло и нескольких лет, как стала председателем профкома. Поговаривали, что с директором завода у нее связь была. Прежний председатель, Сидор Григорьевич, фронтовик… В общем, проводили его на пенсию… хорошо проводили, с почетом. Да как-то все равно у многих людей гадко на душе было. Ну кто знал, конечно… Софья заняла его место. Двадцать лет и просидела. Власть она любила. Очень. Чтобы к ней ходили, просили, кланялись, подарки носили.

Евдокия Ивановна помолчала, будто примеряясь, стоит ли говорить дальше, потом все-таки продолжила:

— И вот как-то… снова она забеременела. Уж не знаю в который раз. Только тогда сама не знала — от кого. Крутилась она в то время с одним из исполкома… важный был человек. А параллельно — парень у нее появился. Совсем молодой. Глаза горят, влюбленный, глупый, горячий.

Она тяжело вздохнула.

— Пошла Соня, как водится, не к повитухе только уже — к врачу. А доктор ей прямо сказал, без обиняков: «Так, мол, и так, уважаемая Софья Ивановна! Еще один аборт — и все. Захочешь родить — не сможешь». Вот тогда она испугалась. Не за ребенка — за себя. За то, что без выбора останется. Жизнь длинная. Мало ли что. Хотя никогда не хотела она семью. Не для нее это. Днем работа серьезная, а вечером и ночью — утехи, разгульная жизнь. Знаете, какое прозвище у нее было?

Морозов качнул головой.

— Софья Первая! О как!

Евдокия Ивановна сжала губы.

— Родила она, товарищ лейтенант. Мальчишку. Здорового, крепкого. Но… домой его не принесла. Прямо из роддома пристроила к какой-то бабе. Мне хотела навялить. Да только куда мне? Я с Наденькой еле управлялась. Вдова уже была к тому времени. А это ж младенец! Работу бы пришлось оставить. Соня к нам глаз годами не казала. Ну на что б мы жили?

Евдокия Ивановна в отчаянии глянула на Морозова, ища поддержки. Тот лишь кивнул.

Евдокия Ивановна продолжила:

— Деньги той бабе она поначалу платила исправно. А потом… потом перестала. Как я и предполагала.

Она подняла глаза на Морозова — в них стояли слезы, но голос оставался ровным.

— Сказала мне как-то: «Справится сама. И так я ей многовато перетаскала. Бездонная бочка у нее. Мне самой надо». И больше к нему не ездила. Ни разу. Вот так… бросила сына окончательно. Ему года четыре было…

В комнате повисла тяжелая тишина — такая, в которой уже ясно: дальше будет самое страшное.

— Только та женщина, — Евдокия Ивановна сглотнула, — не справилась. Совсем. Денег не стало, сил тоже, здоровье подвело. Мальчишку она в интернат сдала в первый класс. А вскоре и сама померла.

Она перекрестилась машинально.

— Соня об этом знала. Ей передали. И что в интернате он, и что один совсем. Но… — женщина горько усмехнулась, — ни разу она к нему не поехала. Ни разу, товарищ Морозов. Ни на день рождения, ни просто так. Будто и не было его вовсе никогда. Забыла ребенка. А я… я тоже не ездила. Я его вообще никогда не видела. Боялась… Думала так — увижу раз, второй, третий, прикиплю душой, а потом что ж?

Евдокия Ивановна посмотрела в окно, чуть прищурившись, словно там сейчас стоял тот несчастный мальчишка — без отца и без матери.

— И не вспоминала она о нем. Я ни разу от нее про сына не слышала. Никаких у нее сомнений не было, вины тоже я не заметила. Как будто вычеркнула пацаненка. С исполкомовским она почти сразу прекратила отношения…

— Простите, — перебил Морозов осторожно, — а как она скрывала беременность?

— Соня полная была… ну вроде как еще поправилась. А за пару месяцев до рождения сына она выдумала перелом ноги. Имитация гипса у нее была. Работала из дома. Секретарша ее к ней только приезжала. Наденет гипсовую накладку, документы все подпишет… Делов-то! Рожала тоже тайно. Врач и акушерка подкуплены были. Отдельная палата. Да нетрудно это, если деньги есть.

— Ну а как же парень тот? Не приходил к ней?

— Не знаю. Возможно, приходил. Ну, видимо, тоже накладку надевала.

Она медленно покачала головой.

— Парень этот женился года через два. Подбил девушку, уехали они. А Соня замуж так и не вышла. Мужиков хватало, а мужа — нет. Детей больше тоже не рожала. Жила легко, не напрягалась. Все у нее было ладно да гладко.

Голос ее стал тише, почти усталым:

— По профсоюзной линии объездила весь Союз. Где только не была. Санатории, дома отдыха, конференции. И за границу ездила — сначала в соцстраны, потом и в Швеции побывала, и в Финляндии. Возвращалась с чемоданами. Одета всегда — как картинка. Мебель у нее, посуда, ковры… все дорогое, импортное.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.