Между чёртом и водяным

Глава 2. Пряжа

Утро в деревне начиналось с первыми криками петухов. Степан заголосил ещё до рассвета. А как солнце вылезло, так этот окорочок ходячий вообще перестал делать паузы между выступлениями. Пришлось вставать, выбираться из вкусно пахнущей луговыми травами постели, и идти во двор, чтобы умыться.

— И чего ты теперь заткнулся? — спросила Лена у разгуливающего с важным видом чёрного петуха.

Он ходил за рабицей, подёргивая башкой, и не сводил глаз с курицы, которую бабушка выпустила вместе с цыплятами побегать по травке у парадной части сада. Там росли только кусты смородины вдоль забора и один гигантский грецкий орех. А в тени, под его густыми ветвями, стояли садовые качели.

Оставив висеть полотенце на шее, Лена прошла в сад, присела на деревянную лавку и слегка оттолкнулась ногами от земли. Широкое сиденье лениво поплыло взад-вперёд, совершая короткие, убаюкивающие полукруги. Она не стала раскачиваться сильнее, позволяя качелям едва заметно колебаться в такт её полусонным мыслям.

— Надо как-то уговорить её поехать в город, — произнесла вслух Лена, прокручивая в голове вчерашний вечер. На первый взгляд бабушка выглядела здоровой, суетилась и бегала, как обычно, но ночью несколько раз вставала и явно болезненно постанывала.

— О, Алёнка, уже на ногах! — воскликнула бабушка, подходя к воротам.

— А ты куда в такую рань ходила?

— Дык Бурёнку в стадо выгоняла. Пастух наш, Митрич, повёл животину на дальние луга, покамест паут не поднялся. Но злой, аки пёс цепной. Видать, опять со своей бабой сцепился спозаранку. — Она зашла во внутренний двор и закрыла за собой калитку. — А ты чё не спишь-то? Степан, ирод, разбудил?

— Да, под такие концерты с непривычки сложно спать, — призналась Лена с сонной улыбкой. Легла-то она по городскому графику, ближе к полуночи, а вставать пришлось в четыре утра.

— Ничё-ничё, пару деньков — и обвыкнешься. Пойду-ко я на кухню, сварганю нам пожевать чего.

— Тебе с чем-нибудь помочь?

— Лучшая твоя помощь — под руку не суйся.

— Ладно, — усмехнулась она.

Столько лет прошло, а бабуля ни капли не изменилась с их последней встречи. Всё такая же деятельная и чуть сварливая старушка, которая не терпела лишней суеты на своей кухне. Ей и правда будет тяжело жить на чужой территории, пусть квартира и принадлежала её родной дочери.

Лена покачивалась на качелях, подставив лицо слабому ветерку, едва шевелящему её кудрявые волосы. Тёплые лучи раннего солнца пробивались сквозь резную листву и падали ярко-жёлтыми бликами на голые колени. А влажная ткань полотенца на шее приятно холодила кожу, спасая от подступающей духоты.

— Как же тут хо-ро-шо, — протянула она по слогам и встала.

Пёстрая курочка встрепенулась, издав короткое квохтанье, на которое звонкой волной мгновенно отзывался десяток цыплят. Пушистая толпа сбежалась со всего сада, чтобы спрятаться под животом у взволнованной матери. А за рабицей грозно вскрикнул, воинственно захлопав крыльями, петух.

— О боже, вы чего такие нервные с утра пораньше? Тут только мне полагается бродить с недовольной рожей.

Сходив в свою комнату, Лена переоделась в сетчатое платье нежно-салатового припудренного оттенка. Несколько слоёв невесомой ткани скрывали от любопытных глаз всё лишнее, но позволяли коже свободно дышать. А ещё ей очень нравилось, как этот оттенок выгодно подчёркивал естественное золото её волос — не кричаще-ярких, как из тюбика краски, а мягкого, натурального рыжего цвета.

— В чугунке у печи ячменная каша на сливочном масле томится, — сказала бабушка, стоило Лене зайти в прихожую, из которой открывался справа вид на кухню, а по прямой — на столовую. — Не хошь кашу — оладьев обожди. Они у меня пышные, на закваске, с настоящей сметанкой, а не с этой вашей химозой магазинной.

— В магазинной сметане нет ничего химического. Сметану просто обеззараживают, поэтому она дольше хранится. Убирают бактерии, из-за которых она бродить и портиться начинает, понимаешь?

— Ишь чё, а моя поди грязная?

— Нет, твоя самая вкусная, — смирилась Лена с неизбежным и сказала то, что от неё хотели услышать.

— То-то же!

Стараясь не крутиться у бабушки под рукой, она достала посуду, заварила травяной чай с сушёными ягодами, не найдя кофе, и сходила в погреб за малиновым вареньем.

— Вау, они и правда у тебя прям невероятно пышные получаются, ещё чуть-чуть и панкейки! — Лена щедро макнула оладушек в сметану, смешанную с вареньем, и аж зажмурилась от удовольствия. Калорий тьма, но как же вкусно!

— Пан…чё? — переспросила бабушка с таким выражением лица, словно услышала матерное слово.

— Панкейки — это что-то между блинами и оладьями. Традиционное американское блюдо.

— Тьфу ты! Не надобно нам ихних традиций на порошках да химозе. Я вот опару-то с вечера ставила, всю ночь за ней приглядывала, чтоб не убёгла. Зато гляди — какая лепота выкатила!

— А, так вот почему ты вставала ночью, — догадалась Лена, и её тревога за здоровье бабушки начала по чуть-чуть утихать.

— Чё, спать тебе не давала, шумела?

— Не, я поздно уснула, поэтому слышала, как ты вставала и на улицу выходила.

— Вон оно как… И чем ноне маяться собираешься?

— Не знаю ещё. Думала, может, к озеру сходить, покупаться. Или прогуляться до речки, — поделилась своими неопределёнными планами Лена и наткнулась на внимательный прищур. — Если тебе нужно с чем-то помочь, ты говори, не стесняйся.

— Да чё мне стесняться в своём дому, — пробурчала бабушка. — Но дело к тебе есть, это верно. С пряжей мне помощь надобна.

— С пряжей?.. Не уверена, что у меня получится. Я никогда не занималась ничем связанным с шитьём, — призналась она, пытаясь вспомнить, когда последний раз брала нитку с иголкой в руки. По-моему, это было в школе — на уроках труда.

Как вчера Лена помнила своё возмущение из-за престарелой училки. Они чуть ли не всем классом слёзно уговаривали её шить юбку, но та упёрлась в дурацкий фартук. Видите ли, такова учебная программа, чуть отступить от которой нельзя. Да и молодой хозяйке фартук якобы всегда пригодится в быту. Сшить они его сшили, но ни одна из одноклассниц потом не использовала по назначению. Лена и вовсе свой выкинула на следующий день после полученной пятёрке.

— Любому делу выучиться можно, было бы к тому хотение, — сказала бабушка и подложила ей оладушек на тарелку. А потом его ещё и подвинула к Лене поближе, чтобы даже не думала уходить, не наев бока.

— Это из-за Лёни? — уточнила она, всё ещё считая его желание купить именно у её бабушки носки каким-то мутным. Вцепился в них, как в дефицитный товар, который больше нигде не найти. — Неужели это для тебя так важно?

— Я ему обещалась, а воротить слово взад — негоже.

— И сколько ты ему пообещала? Десять пар, двадцать?

— Одну.

— Одну пару? — не поверила Лена. Да какой нормальный мужчина будет из-за одной пары носков разводить такую суету? Ерунда какая-то. — И сколько ты заработаешь на этой паре? Сто или двести рублей? Бабуль, мне кажется, это не совсем то, ради чего надо так напрягаться.

— С чего это — сто рублей? Ишь, выдумала.

— Ну, хорошо, пятьсот рублей.

— Тридцать тысяч.

Бабушка взяла банку, щедро зачерпнула деревянной ложкой на длинной ручке варенья и шлёпнула его поверх каши. А Лена сидела и смотрела, как красивый рубиновый цвет растворялся в серовато-жёлтом массиве, придавая каше бледно-розовый оттенок. Она проводила ложку взглядом до самого рта с тонкими, почти исчезнувшими губами, и, не веря, что всё же решилась произнести вслух что-то настолько нелепое, уточнила:

— Тридцать тысяч всего за одну пару носков?

— Да.

— Лёня в курсе ценника?

— Ведомо ему всё. Я уговоры с берегу веду, сразу выкладываю чё да как. А они уж пущай сами мозгуют — надобно им со мной связываться али нет.

— Ага, то есть, он прекрасно осведомлён о цене и при этом горит желанием, как можно скорее купить у тебя эти носки.

Лена медленно кивнула, пытаясь осмыслить и принять слова бабушки, а потом всё же не выдержала и нервно хохотнула:

— Он что, с головой не дружит?

— Всё у него в порядке с кукушкой. Не дурнее тебя.

— Нет, тут кто-то определённо с головой не в ладах. Я в ЦУМе оригинальные носки от Гуччи видела за двадцать тысяч. Но Гуччи, извини меня, это известный на весь мир итальянский бренд, которому уже больше ста лет. А ты хочешь сказать, что продаёшь носки ещё дороже и кто-то их покупает?

— Знаешь ли, носки от бабы Мани — марка повыше ваших Гуччев будет.

— Бабуль, не сомневаюсь, что ты шьёшь прекрасные носки… но тридцать тысяч?

— Свои руки ценить надо. Не за бесценок же горб гнуть.

— Да я больше в шоке с того, что ещё и другие ценители нашлись.

— Да ко мне со всех волостей народ так и прёт, в очередь строятся! — Бабушка вскинула указательный палец к потолку.

— Ты их из золота шьёшь?

— Нет, но такого шитья, как у меня, больше нигде не найти.

Лена взяла оладушек, макнула в сметану и откусила. Корочка аппетитно хрустнула, открывая пористую, пышную мякоть, которая буквально таяла на языке. И оставляла едва уловимую кислинку от живой закваски, которое почему-то не терялась в густом сливочном вкусе сметаны.

Задумчиво пережёвывая вкуснейшую стряпню, она смотрела в окно, где утреннее солнце уже вовсю заливало огород. Спелые кабачки, подрастающие тыквы, а вблизи дома — несколько рядов сочной зелени.

Лена доела оладушек и вернулась взглядом к бабушке, которая мутила здесь дела покруче столичных маркетологов.

— Ладно, теперь мне даже интересно стало, что и как ты шьёшь, что аж такие деньги зарабатываешь.

— Интерес — дело доброе, — отозвалась она с хитроватым прищуром, словно знала, что подобрала для Лены идеальный крючок, и улыбнулась. — Погуляй-ка пока день-то, девонька моя. А как жара спадёт, ближе к вечеру, на чердак поднимемся. Там-то я тебе все свои секреты и явлю.

Глава 2.2

Стараясь держаться тени придорожных ив, сохраняющих утреннюю прохладу, Лена дошла до магазина — кирпичного дома с крыльцом, над которым красовалась гордая вывеска «Продукты». Однако помимо продуктов там продавалась как бытовая химия, так и детские игрушки. Поэтому большое, двухзаловое помещение встречало запахом свежего хлеба, порошка и аппетитных копчёностей.

Только благодаря сытному завтраку Лена не соблазнилась золотой рыбой, от которой исходил одурманивающий аромат. Она взяла из холодильника бутылку лимонада и оплатила её картой, в моменте успев испугаться, что для местного магазина могла понадобиться наличка.

— Алёнка?! — вскрикнула старушка из-за забора почти с неё саму ростом, одна голова выше торчала сверху. И то от носа. — Ты ж это, али не ты?.. Внучка бабы Мани?

— Да, здравствуйте, — вежливо отозвалась Лена, не узнавая ту, что к ней обращалась.

— Ох ты, какой красоткой разрослась!.. И космы-то рыжие-прерыжие, прямо полыхают. Весь корень бабкин наружу вышел, в неё пошла, точь-в-точь...

— Спасибо, — с натянутой улыбкой поблагодарила она и пошла дальше, стараясь поскорее выкинуть из мыслей неприятный намёк очередной суеверной старухи.

Потягивая маленькими глотками ледяной лимонад, Лена вышла к озеру. Теперь к нему вела и даже огибала по кругу не та старенькая, протоптанная тракторами грунтовая дорога, а новенькая асфальтированная полоса. Всей деревней, что ли, скидывались на неё?

Лена пошла по дорожке, с интересом крутя головой и ища взглядом, что ещё нового появилось. Асфальт плавно вывел её к месту, где в широкое, спокойное зеркало озера с тихим плеском впадала извилистая речка.

— Ого, так вот как он выглядит вблизи, — восхитилась вслух Лена, когда вышла к дому, на который в детстве только могла смотреть издалека. Конечно, он многих детей интересовал, но единицы рисковали пробираться через заросли крапивы и ежевики, не боясь увязнуть в почве, становящейся болотистой после любого дождя.

Однако теперь к дому вела цивилизованная дорога, как какой-нибудь туристической достопримечательности. Так оно, наверное, и было. Избушка словно из сказки выпала: каменный низ, деревянный верх, кирпичная и на удивление ухоженная черепица, но главным украшением дома являлось огромное и потемневшее от времени деревянное колесо водяной мельницы.

Оно до сих пор функционировало, медленно вращаясь под напором речной воды. Шум стоял как у водопада, но от него не уставали уши. Наоборот, он словно успокаивал.

— Теперь мне даже интересно, кто тут живёт, — пробормотала Лена, прогуливаясь вдоль палисадника, разбитого у парадной части дома. Она не стала наглеть и без спросу заходить на чужую территорию, хоть щеколда на низком заборе и выглядела чисто символической. Лишь ещё позади дома поразглядывала огород со стеклянной теплицей и развернулась, чтобы пойти в обратную сторону.

Как и было велено, Лена гуляла по посёлку аж до самого вечера, вернулась ближе к закату, но не застала бабушку дома. Поэтому она присела на пригретую солнышком лавочку, стоящую у стены кухни, и стала ждать её возвращения.

Неожиданно на колени к Лене вскочил не пойми откуда взявшийся рыжий кот с драным ухом. Он по-хозяйски развалился у неё на ногах и замурлыкал.

— А ты тут откуда? — она почесала ему под подбородком. Красивый, мордатый. — Не припомню, чтобы бабуля кошек любила.

— О, Алёнка, воротилась! — бабушка оказалась легка на помине. Распахнула ворота и похлопала по боку рыжевато-коричневой коровы. — Иди, милая, отдыхай, кормилица ты моя.

— Бабуль, а что это за кот?

— Приблудился года три назад. В грядках не пакостит, спать на кухню у печки приходит иногда. Глаза не мозолит, я его и не гоню.

— Ничего себе, непривычно видеть у тебя кота, — сказала Лена и потискала его за толстые щёки. — Сколько помню, у тебя всегда полный двор собак был. А теперь тут так тихо.

— Перемёрли все. Больше не хочу никого. Тяжко их убирать, сердце наизнанку рвётся из-за каждой животины. А коты, чё?.. Пришли — пожрали. — Бабушка загнала корову в хлев и подошла к двери кухни, остановилась в проёме и внимательно посмотрела на рыжика, балдеющего от почесушек. — А коли перестал приходить харчеваться — значит, такова доля его.

— Можно же кастрировать кота, чтобы он на гульки не ходил.

— Тю, надо мне грех на душу брать да животину калечить.

— Но тогда меньше шансов, что его постигнет грустная судьба.

— Чему быть, того не миновать, — обрубила она, закрывая тему, и скрылась за вуалью из деревянной шторки. Сквозь перестук маленьких бамбуковых трубочек донёсся её ворчливый голос: — Хватит эту рыжую морду тискать, заходи давай, вечерять будем.

Поужинали они простеньким овощным салатом и молодой картошкой со свежим мясом. Такое мясо даже не нуждалось особо в специях, само себе было вкусным. Кто-то из соседей забил поросёнка, и бабушка купила сразу половину туши.

— Ты уверена, что в холодильник всё влезет? — недоверчиво уточнила Лена, смотря на проделанный ими фронт работы по разделке туши. Тут было не меньше тридцати килограмм.

— Влезет, куда денется. У меня в погребе два ларя здоровенных стоят, морозильных. Места на двух кабанов хватит. Триста литров каждый!

— Ого, а вместе шестьсот. Это что ты морозишь в таких промышленных масштабах? — она взяла эмалированный тазик и стала кидать в него мясо, которое нарезала на квадратные кусочки для шашлыка.

— Да всяко-разно. У меня круглый год добро водится: и ягода кустовая, и гриб лесной, и трава целебная. С огородной-то всё впрок идёт. Это вы там, в городах своих, химозу китайскую жрёте, леший бы вас побрал. — Бабушка небрежно вытерла руки о фартук и нажала на кнопку вакууматора, запаивая последний пакет. — Мать твоя в прошлый год клубнику зимой привезла: огромная, с мой кулак! И сладкая, будто сахарной водой её поливали. Да только день прошёл — и вся в плесени, сгнила к чертям. Где это видано, чтоб живая ягода так споро мхом обрастала? Одно слово — отрава.

Лена решила не спорить с ней, пытаясь объяснить принцип выращивания клубники на гидропонике и какой путь ягода была вынуждена преодолевать. Сама Лена считала настоящим чудом уже то, что китайская клубника ещё в дороге плесенью не покрывалась.

Закончив с работой на кухне, они по очереди сходили в уличный душ, в котором вода шла из бочки, нагревающийся в течение для под солнышком. А потом поднялись на чердак.

Вдоль бревенчатых стен выстроились сундуки и грубо сколоченные стеллажи с клубками самодельных ниток. У единственного окна стояла массивная, деревянная прялка. Такая древняя, что казалось скорее достоянием какого-нибудь музея, а не действующим рабочим инструментом. Огромное пространство выглядело бы уютным, если бы не развешанные под стропилами пучки кореньев и завораживающие узоры, вырезанные прямо на балках, из-за которых комната казалась убежищем настоящей ведьмы.

— Бабуль, я начинаю догадываться, почему о тебе такие слухи в деревне ходят, — сказала Лена и провела пальцами по выжженным на дереве паяльником палочкам, смутно напоминающим буквы. — У тебя тут такие странные узоры.

— Руны это. — Бабушка распахнула один из сундуков и достала моток ткани. — И дыма без огня не бывает.

— В каком смысле?

— От ведьм мы свой корень ведём, внученька, это правда, — рассказала она и стянула платок, высвобождая густую и вьющуюся гриву, среди седины, в которой не осталось ни одного медного волоса. — А дремлет сила али проснулась — по голове сразу видать. Чем больше ржавого золота на ней горит, тем сильнее ведовство. Моё вот совсем зачахло.

Лена кивнула, внимательно смотря на бабушку. Кажется, она искала болезнь не в том месте. Интересно, а мама в курсе этих ведьмовских приколов бабушки. Если да, то чего её не предупредила? Лена понятия не имела, как реагировать: подыгрывать или проигнорировать странные слова.

— Пойди сюда, — велела эта старая ведьма и распахнула сундук поменьше. — И сама выбери нитку. На каку глаз падёт.

— Не хотелось бы, чтобы мои глаза падать начали, — нервно пробормотала Лена, но подошла и схватила первый попавшийся моток тёмно-красных ниток. — Пойдёт?

— Ладом. Теперь садись-ка за стол.

— Надеюсь, обойдёмся без жертвоприношений?

— Не мели пустого! — огрызнулась бабушка, точно это не она только совершила нелепое признание.

На столе к ниткам и куску ткани прибавились выкройки и портновские ножницы. А потом началась сплошная тирания со смешными оскорблениями. Лена ещё утром предупреждала, что шить не умела, но бабушке это не помешало разозлиться.

Все два часа, что они страдали над несчастной парой носков, старшая родственница не переставала удивляться с того, насколько её внучка — криворукая неумеха.

— Да я за всю жизнь ни одного носка не заштопала, — проворчала Лена, устав от бесконечного потока причитаний, как она бедная и несчастная, дожила до двадцати шести лет, так плохо держа нитку с иголкой в руках.

— Эт как так-то?

— Вот так. Порвались носки — выкинула. Открыла новую упаковку.

Бабушка замерла с приоткрытым ртом, в то время как в округлившихся глазах читался шок и нежелание верить, что её родная кровь могла отличаться таким кощунственным расточительством.

— Ишь, транжира кака, — со свистом выпустила она сквозь зубы.

— Да там носки по пятьдесят-сто рублей стоят. Это же не твои лакшери чулочки по тридцать тысяч, которые рядом с Гуччи не стояли. — Лена подняла обычные с виду мужские носки и покрутила в свете настольной лампы. — Он реально за это отвалит столько денег?

— За эти — нет, — фыркнула бабушка, заправила иголку тёмно-красными нитками, которые в самом начале выбирала Лена, и протянула ей. — Таперича знак один наложишь — вот тады они в полную цену и войдут. Нужно на исподе носка вышить руну Перта.

На стол со звонким стуком опустилась деревянная табличка, отдалённо похожая на игральную костяшку домино. Только вместо знакомых точек на ней была изображена непонятная загогулина.

— Ба, я вышиваю не лучше, чем шью, — предупредила Лена.

— Ха, ещё бы! Но сколь бы руки у тебя из задка ни росли, тут напортачить не сможешь. — Бабушка дождалась, когда она заберёт иголку, и лицо её сделалось особенно серьёзным. — Тыкай давай и за мной говори: шью-зашиваю, чужую кровь укрощаю.

Лена дотянулась до телефона и нажала на боковую кнопку, чтобы глянуть время. На часах перевалило за полночь. Теперь это реально начинало походить на какой-то колдовской ритуал.

— Повторяй, чё замерла!

Покосившись на бабушку, Лена натянуто улыбнулась. Ей потихоньку становилось уже не по себе от происходящего. Но она решила, что просто подыграет, чтобы быстрее всё закончить, поэтому воткнула иголку в ткань и повторила:

— Шью-зашиваю, чужую кровь укрощаю.

— Ложись личина человечья на сущность навью.

После этих слов что-то внутри Лены стало подниматься наружу. Какой-то незнакомый жар потёк по жилам: от грудной клетки до кончиков пальцев, сжимающих крошечный кусочек металла. И она не могла поверить собственным глазам, но острый кончик иголки начал светиться.

— Смотрят глаза да в мороке вязнут, видят лицо да правды не знают, — продолжала диктовать бабушка, стоящая над душой.

Лена бездумно повторила, в шоке наблюдая за тем, как красное свечение поползло по металлу и перешло на нитку. Вдруг морщинистая и сухая рука легла поверх её пальцев и помогла протолкнуть иглу, напоминая о необходимости вышить руну.

— Шью не носок, а для личины засов.

Кое-как с горем пополам, она изобразила полыхающими нитками что-то похожее на знак с деревяшки. А потом стёжки сами собой выпрямились, в точности повторяя форму с рисунка.

— Это ещё что за херня? Почему само двигается?! — не сдержавшись, воскликнула Лена. По рукам побежали колючие мурашки от ужаса из-за творящейся у неё под носом чертовщины, и тут же она отхватила смачный подзатыльник.

— Пока шов крепок — маска не сорвётся, копыто не покажется, рог не проклюнется, — со строгими нотками в голосе сказала бабушка и требовательно постучала по столу, поторапливая обомлевшую Лену. У неё язык едва ворочался из-за того, что в голове мысли мелькали со скоростью метеоров, пытаясь хоть что-то понять. Бабушка же проявила истинные чудеса выдержки, пока она неохотно бормотала себе под нос слова какого-то заклинания, и торжественно закончила: — Слово моё лепко, дело крепко, узлом завязано — нима!

— Слово моё лепко, дело крепко, узлом завязано… нима, — тихо повторила Лена, и носок вырвался из рук, чтобы взлететь и зависнуть под потолком. Вокруг него возник огромный светящийся круг, состоящий из узоров, похожих на те, что украшали балки.

Несколько секунд, растянувшихся в вечность, он кружился в воздухе, а потом сияние потихоньку угасло, и носок плавно опустился прямо на ладонь Лене. Она же замерла, боясь пошевелиться. Будто одно неловкое движение — и эта волшебная штучка ей кисть по локоть откусит.

— Ну вот и всё, — с довольным видом объявила бабушка, забирая у неё носок. — Первый готов.