Ладан и пепел
В комнате воцарилась тишина.
Сначала ягнёнок отворачивался и упрямо сжимал пасть. Я пыталась напоить его из маленького шприца без иглы, но молоко стекало по морде и капало на мою кофту.
Касиан осторожно забрал ягнёнка у меня и устроил у себя на руках. Тот повозился, ткнулся носом в его рубашку, а потом всё-таки принял шприц и начал пить.
Я наблюдала, как Касиан придерживает его ладонью, медленно поглаживая большим пальцем по голове. Без колоратки, с закатанными рукавами и ягнёнком на руках он совсем не походил на священника. Скорее на человека, рядом с которым слишком легко было представить обычную жизнь.
Я отвернулась к окну прежде, чем эта мысль успела оформиться до конца.
За стеклом было уже совсем темно.
— Думаю, мне пора.
Голос слегка дрогнул.
Касиан поднял голову, посмотрел на окно и тяжело выдохнул.
— Ноэми, уже очень поздно. Прости, что задержал тебя.
— Ничего страшного.
Я поднялась и принялась натягивать рукава куртки, старательно избегая его взгляда.
— Послушай…
Я остановилась.
— Я не могу отпустить тебя одну в такой час. Здесь лес. А ягнёнок слишком слаб, чтобы оставлять его без присмотра или нести по холоду до плебании.
— Ничего, я дойду.
— Нет.
Он произнёс это неожиданно твёрдо, а потом, словно испугавшись собственной резкости, заговорил мягче:
— Ты можешь переночевать здесь.
Я перестала натягивать рукав.
Несколько секунд было слышно только, как ягнёнок возится у него на руках. Остаться на ночь рядом с Касианом — пусть даже в разных комнатах казалось неправильным уже потому, что первой моей реакцией было не отказаться.
— Здесь, на диване, — поспешно пояснил он. — Я останусь с ягнёнком в соседней комнате. Дверь можно закрыть.
— Я…
За окном лежала сплошная темнота. Где-то за костёлом начинался лес, о котором Касиан уже предупреждал. Но дело было не только в волках, и от этой мысли к лицу снова прилил жар.
— Ноэми?
— Да.
Я сглотнула и опустила глаза.
Касиан едва заметно выдохнул.
— Хорошо. И прости за доставленные неудобства.
— Что вы… Какие неудобства?
Он замялся, будто теперь и сам не понимал, что делать дальше.
— Может быть, чай?
Я посмотрела на него и не удержалась от улыбки.
— Чай.
Касиан устроил ягнёнка в небольшой коробке, постелив на дно тёплое одеяло. Тот сразу свернулся в углу и уткнулся носом в складку ткани.
Пока Касиан снова зажигал горелку, я сняла куртку и положила её на спинку стула. Витражи перед нами превратились в тёмные стёкла, отражавшие комнату: тёплый свет, коробку с ягнёнком и нас двоих, оставшихся здесь на ночь.
— Твой чай, Ноэми.
Касиан поставил передо мной кружку. Я благодарно кивнула и сразу обхватила её обеими ладонями. Керамика обожгла замёрзшие пальцы, но отпускать её не хотелось.
— Она же горячая, — заметил Касиан, усаживаясь напротив.
Я пожала плечами и спрятала улыбку за краем кружки.
— Отец… — начала я, слегка прикусив губу. — Вы говорили, что посадили возле плебании мяту.
Касиан вопросительно поднял брови.
— Мяту?
— Да. Я пыталась её найти, но возле забора ничего не было.
Он задумался, подняв глаза к потолку, а затем медленно покачал головой.
— Не помню, чтобы говорил тебе такое. И мяту я там не сажал.
Пальцы замерли на кружке.
Я не помнила самого разговора. Не могла вспомнить ни где мы находились, ни когда он успел сказать мне о мяте. Но почему-то была настолько уверена, что она растёт возле забора, что провела там почти полчаса, перебирая кусты руками.
— Простите, отец. Наверное, мне показалось.
Я сделала глоток, хотя чай всё ещё был слишком горячим. Касиан несколько секунд смотрел на меня, словно хотел что-то спросить, но не стал.
Допив чай, он ушёл проверить, заперты ли двери внизу. Я осталась одна с ягнёнком. Тот спал в коробке, изредка вздрагивая во сне и перебирая тонкими копытцами.
Я достала из сумки дневник и витамины. Отметила время приёма, затем немного помедлила и записала: ужина не было.
Пропускать еду не стоило. Особенно после бессонной ночи и целого дня в ризнице. Но признаться Касиану, что я не ела, почему-то казалось ещё хуже. Он наверняка начал бы искать продукты, что-нибудь разогревать, беспокоиться. Сегодня он и без того сделал для меня слишком много.
Я убрала дневник прежде, чем он вернулся.
Касиан принёс подушку и ещё одно одеяло. Несколько раз встряхнул его и расстелил на диване, старательно разглаживая складки ладонью.
— Здесь должно быть тепло, — сказал он. — Если замёрзнешь, позови меня.
— Не замёрзну. Спасибо, отец.
Сам он собирался спать в соседней комнате. Та больше напоминала кладовую с окном: вдоль стен стояли коробки, старые подсвечники и свёрнутые алтарные ткани. Касиан уверял, что среди всего этого помещается раскладушка.
Я ничего не ответила, только снова подцепила ногтем заусенец. Кожа поддалась, и на пальце выступила кровь.
Ягнёнка Касиан забрал с собой — ночью его следовало ещё раз покормить. Перед тем как закрыть дверь, он остановился.
— Спокойной ночи, Ноэми.
— Спокойной ночи, отец.
Дверь осталась приоткрытой.
Я села на диван и огляделась. За эти дни плебания успела стать почти своей: я уже знала, какая половица скрипнет под ногой, как стучат трубы и в какое время солнечный свет появляется на стене спальни. Здесь всё было чужим.
Сняв ботинки, я легла на бок и подтянула одеяло к подбородку. От чистой ткани всё равно едва уловимо пахло ладаном и воском.
За стеной тихо завозился ягнёнок. Послышались шаги Касиана, скрип раскладушки, а затем его негромкий голос. Он произносил вечернюю молитву медленно, почти шёпотом. Слов я не разбирала — лишь ровный ритм и редкие паузы между фразами.
Я закрыла глаза и стала следить за его голосом, как за дыханием.
Вскоре он начал удаляться.
И я провалилась в сон.
VISIO III
Я резко проснулась, судорожно хватая ртом воздух. Сердце колотилось, на лбу выступил холодный пот.
— Опять… — прошептала я.
От сна ничего не осталось. Ни лиц, ни голосов, ни единого образа — только беспричинный ужас, от которого всё тело напряглось, а пальцы вцепились в одеяло.
Кошмары приходили всё чаще. Может быть, из-за того, что я сегодня не поужинала. Или просто устала.
Я приподнялась на диване и огляделась. Несколько секунд понадобилось, чтобы вспомнить: я не в плебании. Я осталась ночевать в костёле, потому что возвращаться одной было слишком поздно.
Лунный свет проникал сквозь витражи, оставляя на полу вытянутые цветные пятна. Одно из них напоминало человеческую фигуру.
Я отвернулась.
Ступни коснулись холодного пола. Поставив локти на колени, я наклонилась вперёд и медленно выдохнула, пытаясь успокоить сердце. Оно всё ещё билось слишком быстро.
Я надела ботинки и поднялась с дивана. За стеной было тихо. Дверь комнаты, в которой устроился Касиан, осталась приоткрытой.
Я остановилась перед ней.
Стоило вернуться на диван. Если он не проснулся от моего резкого вдоха, то сейчас я точно могла его разбудить. Но вместо этого осторожно приблизилась и заглянула внутрь.
Касиан спал на раскладушке. Во сне его лицо казалось непривычно спокойным. Кудри у висков растрепались, а длинные ресницы отбрасывали на щёки тонкие тени. Возле него в коробке, уткнувшись мордой в одеяло, спал ягнёнок.
Я задержалась на несколько секунд дольше, чем следовало.
Хватит, Ноэми. Это уже слишком.
Осторожно взявшись за дверную ручку, я медленно прикрыла дверь, придерживая её до самого конца, чтобы не разбудить ни Касиана, ни ягнёнка.
Снизу донёсся тихий металлический звон.
Я замерла, не убирая руки с дверной ручки. Звук был коротким, похожим на падение скальпеля. Через несколько секунд он повторился.
Я посмотрела на закрытую дверь комнаты. Стоило разбудить Касиана. Сказать, что внизу кто-то есть. Вместо этого ноги сами понесли меня к лестнице.
Не помню, как открыла дверь, отделявшую жилой этаж от костёла. Только что передо мной была тёмная комната, а теперь под подошвами уже холодели каменные ступени.
Внизу горела красная лампада. Кроме неё, храм освещала лишь луна. Цветные полосы от витражей пересекали проход и поднимались на скамьи, словно длинные пальцы.
Металлический звук раздался снова — теперь из-за алтаря.
Из ризницы.
Я спустилась с последней ступени и пошла к двери.
Открыв тяжёлую деревянную дверь, я осторожно заглянула внутрь. Половина ризницы утопала во мраке. Только свет фонаря из сада проникал через окно и падал на образ.
Я придержала дверь, чтобы она не скрипнула, и осмотрела пол. Ничего. Ни упавшего инструмента, ни металлического блеска между половицами.
Подойдя к станку, я внимательно оглядела доску. Всё оставалось на своих местах — именно так, как я оставила перед тем, как Касиан позвал меня в сад.
Свет из окна ложился на расчищенный участок лица. На губы.
Я задержала на них взгляд. В ночном полумраке они казались почти живыми. Тонкие переходы цвета, тень между сомкнутыми губами, едва заметный изгиб верхней. Огонь уничтожил почти весь лик, но почему-то не сумел поглотить их красоту.
За спиной скрипнула половица. Я резко обернулась, но в тот же миг окно распахнулось. Холодный воздух ворвался в комнату, поднял лежавшие на столе листы и подхватил мои волосы.
Я повернулась к образу — и почувствовала, что за спиной кто-то стоит.
Мурашки мгновенно пробежали по телу. Я застыла, не решаясь ни обернуться, ни сделать шаг. Половица снова протяжно скрипнула.
Потом ещё одна.
Кто-то приближался.
— Ты…
Мужской голос прозвучал совсем близко. Низкий и спокойный. От него почему-то хотелось не убегать, а прислушаться.
Я сжала пальцы.
— Кто вы? Что вы делаете в ризнице?
Голос дрожал. Я всё ещё стояла к нему спиной.
Шаги приблизились и внезапно стихли.
— Я тебя видел.
Спиной я почувствовала исходящий от него холод. По тому, откуда доносился голос, мужчина был значительно выше меня. Он наклонился. Холодное дыхание коснулось затылка.
— Вам нужно уйти.
Незнакомец тихо усмехнулся.
— Я только пришёл.
Последние слова прозвучали уже возле самого уха.
Сердце билось так сильно, что становилось больно, но тело не слушалось. Я не могла ни отступить, ни заставить себя повернуться.
— Я знаю твоё имя.
Я сглотнула.
— Я…
— Не бойся меня.
Он придвинулся ещё ближе. Я сжала кулаки так сильно, что ногти должны были впиться в ладони, но боли не почувствовала.
Взгляд заметался по комнате.
Сон.
Это опять был сон.
— Это не по-настоящему, — выговорила я сквозь стиснутые зубы. — Тебя здесь нет.
Мужчина снова усмехнулся.
— Somnium… Сон…
От его шёпота по шее прошёл холод.
— Но разве во сне ты не чувствуешь его так же остро, как наяву?
Воздух вокруг нас стал плотным и неподвижным. Незнакомец не касался меня, но его близость лишала возможности сделать даже короткий вдох.
— В Писании сказано: во сне, в ночном видении, когда глубокий сон находит на людей, Он открывает у человека ухо…
В его голосе появилась едва уловимая усмешка.
— Но кто сказал тебе, что всякий голос во сне принадлежит Богу?
Меня передёрнуло.
— Ноэми.
Я не называла ему своего имени.
Попыталась вспомнить хотя бы одну молитву, но в голове звучал только его голос.
Я смотрела на образ перед собой. Свет лежал на расчищенных губах, и тень между ними казалась глубже, чем несколько минут назад.
— Ты сама пришла в мою комнату. Подошла ко мне и так долго смотрела на мои губы в темноте… А теперь упрямо твердишь, что меня здесь нет.
Его дыхание скользнуло по моей шее.
— Не бойся. Разве может причинить тебе боль тот, у кого пока есть только губы?
— Что всё это значит?
Ногти впились в ладони, но боли по-прежнему я не чувствовала.
— Мы просто разговариваем… Не бойся, — прошептал он мне на ухо.
Я сглотнула и зажмурилась.
— Я не боюсь.
Он тихо усмехнулся.
— Ты вся дрожишь.
Я замотала головой.
Сон. Сон. Сон.
Сделала один глубокий вдох, но воздух остановился где-то в горле. Я зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли багровые пятна. Невидимые руки сдавили шею, не позволяя ни вдохнуть до конца, ни закричать.
И тогда я заговорила.
Сначала это был лишь беззвучный, рваный шёпот. Онемевшие губы с трудом складывались в слова. Пальцы сжались в кулаки ещё сильнее
Я начала читать единственную молитву, способную вернуть мне власть над собственным телом в этой мёртвой тишине:
— Lava quod est sordidum…
Хрип вырвался из груди.
— Riga quod est aridum… sana quod est saucium.
Омой осквернённое, ороси иссохшее, исцели израненное.
Я повторяла строки на каждом коротком вдохе, подстраивая их под бешеный ритм сердца.
— Lava quod est sordidum…[11] — снова произнесла я, теперь громче. — Riga quod est aridum, sana quod est saucium.
Слова всё ещё дрожали, но больше не рассыпались. Я вцепилась в них, как в натянутую над пропастью верёвку, и начала сначала:
— Lava quod est sordidum…
Мужчина за моей спиной тихо, почти разочарованно вздохнул.
Давивший между лопаток холод на мгновение отступил. Я жадно втянула воздух, решив, что молитва заставила его отойти.
Но его губы коснулись самого моего уха.
Я дёрнулась, однако тело снова отказалось повиноваться.
— Insanabilis fractura tua, pessima plaga tua…[12] — произнёс он на безупречной латыни.
Красивый голос больше не успокаивал. Каждое слово отдавалось внутри тяжёлым ударом колокола.
— Non est qui iudicet iudicium tuum, ad alligandam curationem tuam; utilitas non est tibi.[13]
Неисцелим перелом твой, тяжела рана твоя… Некому рассудить дело твоё и перевязать рану; исцеления для тебя нет.
Я попыталась продолжить молитву, но губы больше не слушались. Латинские строки исчезли из памяти, словно он вырвал их одну за другой.
Мертвенно-холодное дыхание скользнуло по моей шее.
— Ты молишься об исцелении, Ноэми, — прошептал он. — Но твоя рана — это я.
Пальцы судорожно сжались.
— И мы только начали.
Я попыталась закричать, но из сдавленного горла вырвался лишь хрип.
Раз.
Воздуха не хватало.
Два.
Комната начала расплываться.
Три.
Глава 7
22 октября. 3:20
Я резко открыла глаза и рывком села на диване, судорожно хватая ртом холодный воздух. Сердце билось о рёбра, на лбу выступил ледяной пот.
— Ноэми!
Касиан выскочил из соседней комнаты и в несколько шагов оказался рядом. Опустился перед диваном на колени.
— Ты кричала.
Я попыталась вдохнуть, но воздух застрял в горле. Перед глазами всё плыло. Руки дрожали так сильно, что я не могла удержать их на месте. Я запустила пальцы в волосы и сжала их у самых корней, стараясь понять, где нахожусь.
Что произошло?
Я была в ризнице.
Или мне это приснилось?
Холодное дыхание всё ещё ощущалось на шее.
— Ноэми, посмотри на меня.
Голос Касиана пробился сквозь шум в голове. Я закрыла уши ладонями, пытаясь заглушить его вместе со всем остальным.
— Это я.
Его тёплые руки легли мне на плечи. Я вздрогнула всем телом.
Я не сплю?
— Слушай только мой голос.
Голос… Нет. Там был другой.
— Это я, отец Касиан. Ты в костёле. Со мной.
Касиан?
Я заставила себя посмотреть на него. В полумраке с трудом различалось лицо, растрёпанные волосы. Голубые глаза внимательно следили за каждым моим вдохом.
— Не пытайся вдохнуть глубоко, — медленно произнёс он. — Просто вдохни. Совсем немного.
Я закрыла глаза, цепляясь за его голос.
Короткий вдох.
Воздух снова почти застрял в груди, но на этот раз прошёл дальше.
— Хорошо. Теперь медленно выдохни.
Выдох.
— Ещё раз, Ноэми. Не торопись. Я рядом.
Вдох.
Его ладони были тёплыми. Не ледяными.
Выдох.
Шум в ушах начал стихать. Комната перестала раскачиваться, а тёмные пятна перед глазами медленно отступили.
— Вот так, — тихо произнёс Касиан. — Слушай только меня.
Я медленно разжала пальцы. На ладонях темнели четыре глубоких полумесяца. Крови не было, но кожа горела именно там, где во сне ногти впивались в неё.
Глава 8
22 октября 3:30
Касиан сидел напротив меня за столом. На руках у него устроился проснувшийся ягнёнок. Кажется, ему нравилось человеческое тепло: он прижимался к чёрной рубашке и даже не пытался выбраться.
Я обхватила ладонями чашку с водой и неотрывно смотрела на неё.
Сон был слишком настоящим. Я помнила голос неизвестного мужчины, каждое произнесённое им слово, холод его дыхания на своей шее.
По затылку пробежали мурашки. Я невольно дёрнулась.
— Ноэми.
Вода в чашке дрогнула. Я подняла глаза на Касиана. Он слегка нахмурился, продолжая медленно поглаживать ягнёнка между ушами.
— Ты можешь рассказать мне, что тебе приснилось. Иногда становится легче, если произнести это вслух.
Я прикусила губу. Рассказывать о незнакомце, шептавшем мне на ухо в тёмной ризнице, казалось нелепым. А признаться, что во сне у него были губы с образа, — ещё хуже.
Вдруг Касиан решит, что работа уже начала сводить меня с ума?
— Просто кошмар, — произнесла я, поёрзав на стуле. — Я почти ничего не помню.
Касиан несколько секунд смотрел на меня, но расспрашивать не стал. Только опустил взгляд и провёл большим пальцем по белой шерсти ягнёнка.
— Мне тоже иногда снятся плохие сны.
Я невольно выпрямилась.
— Что вам снится, отец?
Уголок его рта дрогнул, но улыбка быстро исчезла. Касиан посмотрел в сторону тёмных витражей.
— Наш костёл. Я стою у алтаря в праздничном облачении, а неф полон людей. Все смотрят на меня и ждут начала Мессы. Я открываю рот, произношу приветствие… но не слышу собственного голоса.
Он замолчал.
— Под сводами стоит такая тишина, что начинает звенеть в ушах. А потом лица прихожан темнеют. Сначала у женщины в первом ряду, затем у мужчины возле прохода. Кожа покрывается сажей, трескается… Они рассыпаются прямо на лавках, один за другим.
Пальцы Касиана замерли в шерсти ягнёнка.
— Я пытаюсь сойти с алтаря, но не могу. Ноги будто приросли к камню. Остаётся только смотреть, как костёл пустеет.
Он поднял глаза. Тёплый свет лампы отражался в их голубизне.
— Потом я просыпаюсь. Сердце колотится, горло пересыхает. Знаешь, что я делаю?
Я покачала головой.
— Зажигаю спичку.
Его взгляд скользнул к коробку, лежавшему возле горелки.
— Просто смотрю, как горит огонь. Иногда этого хватает, чтобы вспомнить: темнота — не отдельная сила. Всего лишь место, до которого ещё не добрался свет.
Я провела большим пальцем по краю чашки.
— И больше не страшно?
Касиан помедлил. Ягнёнок толкнулся мордой ему под ладонь, требуя, чтобы его продолжали гладить.
— Иногда приходится зажечь ещё одну.
Я снова посмотрела в чашку. В её тёмной поверхности колебалось отражение лампы.
Маленькое пламя среди темноты.
Только холод на моей шее всё ещё не исчезал.
Глава 9
22 октября, 7:40 утра.
Перед дверью в ризницу я остановилась, сжимая ручку сумки. За спиной Касиан готовился к утренней мессе. Входили немногочисленные прихожане, скрипели скамьи, кто-то негромко кашлянул.
— Сон. Просто сон, — повторила я шёпотом.
Нажав на ручку, быстро шагнула внутрь и закрыла дверь, прислонившись к ней спиной.
Ризница была пуста. За окном серело небо. Инструменты лежали на своих местах, возле стола стоял мой стул. Я медленно оглядела комнату и задержала взгляд на ненакрытом образе.
Сумка соскользнула с плеча. Оставив её у двери, я подошла к станку.
Если бы я обернулась, то увидела бы того мужчину целиком? Почему он приснился именно здесь? Я могла представить его где угодно, но во сне снова оказалась возле этой доски.
Взгляд опустился к расчищенным губам. Я прикусила щёку изнутри и отступила к столу.
Устала. Перенервничала. Всю ночь толком не спала, а теперь стояла здесь и пыталась найти смысл в собственном кошмаре.
Размяв пальцы, я придвинула стул к станку и подняла лампу. Сегодня предстояло заняться глазами.
Возле переносицы покрытие было тоньше: под ним уже угадывался край века. Я сверилась с записями, проверила состав на небольшом участке и начала расчистку. Тампон понемногу темнел. Под бурым налётом проступала кожа, затем тонкая линия верхнего века. У наружного уголка живопись была повреждена до грунта; это место пришлось обойти.
Первый глаз открывался медленно. Показалась тень под веком, узкий участок белка, радужка с крохотным светлым мазком. Я отвела руку и переместила лампу. Написанный художником блик оставался на месте. Ангел смотрел вверх, к светлому участку над своей головой.
Со вторым глазом пришлось провозиться дольше. Покрытие лежало плотнее, а через бровь проходила глубокая трещина. Я работала по обе стороны от неё, оставляя края нетронутыми, меняла тампоны и возвращалась к блокноту. Когда наконец сняла лупу, шея затекла так, что было больно повернуть голову.
Я поднялась и отошла на несколько шагов.
Теперь на лице различались оба глаза. Вместе с ними изменилось и выражение губ, которые ещё вчера казались отдельным, случайно уцелевшим фрагментом. Я невольно улыбнулась и потянулась к блокноту.
Стук заставил меня обернуться. Дверь приоткрылась, на пороге показался Касиан, а за его плечом — Дору.
— Ноэми! — радостно воскликнул он, проходя вперёд.
Я улыбнулась в ответ. Дору протянул руку, но, заметив мои поднятые ладони в перчатках, понимающе кивнул и повернулся к станку. Касиан остался возле двери с Библией в руках.
— Какая работа! — Дору наклонился, разглядывая лицо ангела. — Руки у тебя прямо как у отца.
— Спасибо.
В груди болезненно сжалось. Я удержала улыбку и перевела взгляд на Касиана.
— Глаза… — негромко произнёс он, подходя ближе.
Его пальцы крепче обхватили переплёт. Несколько секунд он молча смотрел на образ, а потом на лице появилась та же открытая, почти мальчишеская улыбка, которую я видела в саду, когда он держал ягнёнка.
— Они великолепны, Ноэми.
От его радости стало неловко и почему-то тепло. Я принялась снимать перчатки, оттягивая их за край.
— Посмотрите, сколько в них спокойствия, — продолжил Касиан. — Я всегда представлял Михаила суровее.
Он поднял голову, рассматривая лик целиком, и улыбнулся ещё шире.
— Хорошо, что они сохранились.
— От них трудно оторваться, — призналась я.
Дору ничего не ответил. Он подошёл ближе и чуть наклонил голову. Затем выпрямился, отступил на шаг. Я заметила, как он перестал перебирать усы и опустил руку.