Не клянись мне в любви

Примерка

Я успела вернуться раньше назначенной примерки. Вчера заказная карточка казалась обычной: размер, срок, подпись. Теперь я увидела в ней то, чего не замечала. Время приезда было вписано отдельно от остального текста, более тёмными чернилами. Ильва знала, когда придёт хозяин камзола. Знала, что я буду здесь.

В передней пахло нагретым воском. Наставница натирала им ножницы, хотя делала это по воскресеньям, а до воскресенья оставалось несколько дней.

— Где была? — спросила она.

Я сняла мокрый платок.

— Дома. Потом на Соляном спуске.

Воск остановился посреди лезвия. Ильва посмотрела на меня поверх очков.

— Завтракала?

— Это сейчас самое важное?

Она опустила глаза, вытерла ножницы и положила на край стола ручками ко мне.

Я хотела достать фотографию Теи, положить рядом и не дать ей отвести взгляд. Но на улице появился человек с коробкой для шляп, за ним женщина с детским пальто. Начался рабочий день. Детское пальто оказалось слишком узким, и женщина сердилась так, словно это мы вырастили её ребёнка за зиму.

Я принимала заказ, записывала пожелания, считала стоимость ткани для вставок. Руки делали своё, а внутри всё отставало на одно движение. Когда покупательница попросила повторить цену, я назвала день рождения. Чей — не поняла.

— Ты заболела? — спросила Ильва, закрыв за ней дверь.

— Я не знаю.

Она хотела коснуться моего лба. Я отстранилась. Это было первым моим ответом, которого она, кажется, не ожидала.

До примерки оставалось четверть часа. Я вынула камзол и разложила на большом столе. При дневном свете золото выглядело тусклее. Моё имя находилось чуть выше внутреннего кармана, там, где плотная ткань обычно закрывает лишние припуски.

Я продела в иглу красную нитку и на отдельном лоскуте написала «Мира». Работа заняла меньше минуты. Последний стежок получился с тем же наклоном. Я попыталась повторить его прямо и испортила букву. На камзоле лежало доказательство, которое можно было потрогать, но невозможно было расспросить.

Ильва подошла с новой подкладочной тканью.

— Плотность не та, — сказала я.

— У этой лучше держится край.

— Здесь раньше был другой шёлк.

— Этот привезли.

Мы говорили о шёлке, глядя на моё имя. Я чувствовала, как между лопатками собирается пот. Вера вчера пришла с чужим грузом в собственном платье. Я даже не знала, в чьей вещи оказался мой.

— Ты бы заметила, если бы я взяла у тебя золотую нитку?

Ильва положила ткань.

— Да.

— Значит, я брала её не здесь.

Она ничего не сказала.

Я повернула табличку на «Примерка» ещё до стука. Наставница ушла в кладовую, и я едва не позвала её обратно. Мне не хотелось оставаться с хозяином камзола одной. Ещё меньше мне хотелось признаться в этом при ней.

Северин Дарест пришёл без охраны, и это показалось мне первым проявлением высокомерия. В нижнем городе он не видел никого, кого стоило бы опасаться.

Потом я заметила, как он проверил отражение улицы в витрине, прежде чем войти, и поняла, что ошиблась. Он опасался всех и не хотел приводить с собой свидетелей.

Ему был двадцать один год. Я знала это по ежегодному городскому календарю: там печатали возраст хранителя, даты приливов и размер пошлины на похороны. На гравюре он выглядел старше. Вживую у него были усталые серые глаза, коротко обрезанные тёмные волосы и свежий порез на подбородке.

— Госпожа Вель.

Он произнёс мою фамилию без вопроса.

Я разложила на столе сантиметр, булавки и узкие ножницы.

— Раздевайтесь.

Ильва закашлялась у себя в кладовой. Я уточнила:

— До рубашки. Мне нужно проверить плечи.

Он снял пальто. Его правая рука двигалась хуже левой. На запястье, под манжетой, белела полоска соли.

— Болит?

— Иногда.

— Я спросила не про погоду.

— Да.

Я указала на низкую деревянную подставку у зеркала. Обычно мужчины спрашивали, зачем она нужна, даже когда прекрасно знали: без неё подол получался неровным. Северин встал сразу, осторожно перенеся вес на левую ногу.

На рубашке у него была плохо заштопанная прореха под мышкой. Работа чужая, торопливая. Я увидела её и зачем-то подумала, что раньше сама не оставила бы такую прореху. От этой мысли стало неприятно. У меня не было никакого раньше рядом с ним — только пустое место, в котором кто-то, возможно, пользовался моими иглами и моим временем.

— Руку поднимите.

Он поднял правую до плеча, дальше не смог. Не сказал, что не может. Просто остановился и смотрел в зеркало, ожидая, замечу ли я.

Я перенесла сантиметр ближе к запястью.

— С другой стороны сделаем.

Он повернулся. Пуговица на вороте зацепилась за ленту, я потянулась освободить её и почувствовала тепло кожи под пальцами. За воротом, выше ключицы, белела полоска старого шрама. Она уходила в ткань, и мне захотелось увидеть, где кончается.

Я отдёрнула руку так резко, что сантиметр хлопнул его по груди.

— Простите.

— Ничего.

Его голос изменился. Я посмотрела в зеркало и поймала взгляд: он наблюдал не за моими руками, а за лицом. Не ждал, когда закончатся неудобства примерки. Ждал чего-то другого.

— Вы меня уже видели?

— Да.

— Здесь?

— И здесь тоже.

— Как давно?

Он посмотрел на дверь кладовой. Меня начала злить эта дверь. Казалось, там лежат все ответы, а я стою в соседней комнате и не умею повернуть ключ.

— Давно, — сказал он.

Я записала длину плеча слишком сильно нажимая карандашом. Грифель сломался. Северин шагнул было с подставки, словно хотел помочь, но остановился.

— Стойте. Иначе снимать заново.

Он послушался. Я достала второй карандаш. На спинке стула лежали его перчатки; большой палец правой был стёрт почти до подкладки. У человека с таким камзолом могли быть новые перчатки каждый день. Я обнаружила, что собираю о нём сведения так же, как собирала о Вере: не то, что говорят, а то, что забывают спрятать.

— Вы их сами чините?

— Что?

— Перчатки.

— Нет. Откладываю.

— Долго откладываете.

— Да.

Разговор получался до нелепого обычным. Мне хотелось спросить, откуда у него моё имя, но я не могла перейти прямо к вопросу. Он стоял так близко, что я различала на его шее след от неудачного бритья. Незнакомый человек не должен был казаться настолько доступным для прикосновения.

Я обошла подставку и сделала вид, что проверяю посадку у спины. На зеркале расплывались серые пятна старой амальгамы. В одном из них его отражение теряло половину лица. Мне стало легче смотреть именно туда.

— Кто дал вам адрес нашей мастерской?

— Я знал его.

— Заказы обычно передают через городскую швейную.

— Этот попросил передать отдельно.

— Почему?

Он помедлил.

— Здесь умеют работать с таким швом.

Я вонзила булавку в подушечку. Слишком глубоко. Пальцы нашли остриё с другой стороны, и на коже появилась капля крови.

Северин заметил раньше меня.

— Вы укололись.

Я вытерла палец.

— Бывает.

Он сжал ладонь так, словно удерживал собственную руку от движения. Это было маленькое, почти незаметное усилие. Я вдруг поняла, что он тоже боится этой примерки, и от этого не стало безопаснее.

В кладовой звякнула банка. Я попросила Ильву принести новые булавки, хотя их хватало. Ответа не было несколько секунд, потом она сказала, где лежит запас. Не вышла.

Я достала камзол из коробки и впервые за всё время посмотрела Северину прямо в лицо.

Я обошла его со спины. Он стоял слишком прямо. Люди так стоят у врачей и перед расстрелом, хотя ни то ни другое в моей мастерской пока не практиковалось.

Когда я прикоснулась к его лопатке, он дёрнулся.

— Простите.

— За что?

— Неважно.

Я подала камзол. Он увидел подкладку и побледнел, но надел вещь без единого вопроса.

— Кто такая Мира Вель? — спросила я.

— Вы.

— Почему я у вас под сердцем?

Он посмотрел на Ильвину закрытую дверь.

— Нам нужно поговорить без свидетелей.

— Тогда говорите тихо.

Я поднесла ножницы к золотой нитке. Он схватил меня за руку, слишком быстро для человека с больным запястьем.

— Не режьте.

Я посмотрела на его пальцы.

Он сразу отпустил.

— Если хотите что-то запретить, — сказала я, — сначала объясните.

— Это связующая нить. Она держит отдельно ваши воспоминания о нескольких месяцах прошлого года. Если разрезать её сразу, вернётся всё. Не по порядку.

— Кто решил их убрать?

Он долго молчал. На улице стучали колёса молочной тележки. Ильва перестала возиться в кладовой.

— Вы попросили.

Я рассмеялась. Смешного не было ничего.

— Очень удобно.

— Да.

Этот ответ был хуже оправдания. Я хотела разозлиться на лжеца, а передо мной стоял человек, который даже не пытался выглядеть невиновным.

— Вы можете доказать?

— Есть запись. Вашим почерком. Есть свидетель.

— И кто же?

Он снова взглянул на дверь.

Ильва вышла сама.

— Я, — сказала она.

Я отступила от них обоих. Сантиметр соскользнул с моего плеча на пол. Ильва наклонилась его поднять, будто обычный порядок вещей ещё можно было восстановить таким движением.

— Ты знала про Тею?

— Знала, что должна тебе сказать. Потом забывала. Сведения про неё уходят. Про тебя — нет.

— Значит, про меня ты молчала сознательно.

— Да.

Мне захотелось сесть, но я осталась стоять. Если сесть, они могут заговорить мягче. Принести воды, объяснить, что надо отдохнуть. Я знала, как это бывает с клиентками, которые начинают плакать на примерке: сначала их жалеют, потом уже не слушают.

— Когда я была здесь в последний раз вместе с ним? — спросила я Ильву.

— Зимой.

— Я работала?

— Да.

— Вы разговаривали при мне?

— Разговаривали.

— О чём?

Ильва сняла очки. На переносице остались две красные вмятины.

— Об этом заказе. Не только.

— Я могла сидеть за этим столом, пить из той чашки, — я показала на полку, — а потом несколько месяцев каждый день проходить мимо и не знать?

Никто не ответил. Ответ уже был в комнате, в том, как они стояли по разные стороны от меня и не смотрели друг на друга.

Я подошла к полке. У меня была любимая синяя чашка с надколотым краем. Рядом стояла белая, слишком большая для Ильвы. Я считала её запасной, для клиентов. Теперь мне показалось, что я понимаю, почему всегда ставлю её ручкой влево.

— Эта ваша? — спросила я Северина.

Он посмотрел и покачал головой.

— Нет.

Я испытала такое сильное облегчение, что сразу разозлилась на него. Мне не хотелось разбирать каждую вещь в собственной жизни, спрашивая разрешения считать её своей.

— Вы сказали, я попросила. Я могла передумать?

— Да.

— Как, если я не знала, о чём передумывать?

Северин открыл рот и закрыл. Ильва посмотрела в пол.

На улице кто-то стукнул по витрине: знакомая прачка показывала, что вернётся вечером за подолом. Я машинально кивнула. Прачка улыбнулась и ушла. Меня поразило, что снаружи я выгляжу обычной девушкой, которая помогает наставнице в мастерской. Ничто в лице не показывает, сколько у тебя осталось собственной жизни.

— Запись где?

— У меня, — ответила Ильва.

— Покажи.

Она шагнула к кладовой, потом остановилась.

— Сначала надо объяснить, что ты увидишь.

— Бумагу. Ты сказала, запись.

— Мира…

— Я умею читать.

Ильва потёрла переносицу. За годы ученичества я выучила все признаки её раздражения. Этот означал, что она хочет повысить голос, но считает меня слишком уставшей, чтобы это помогло. Я вдруг увидела себя её глазами: молодая, испуганная, резкая. Человек, которого можно переждать.

— Не надо смотреть так, — сказала я.

— Как?

— Будто я потом успокоюсь и соглашусь.

Северин сделал шаг к двери. Я услышала, как скрипнула половица под его ногой.

— Вы куда?

— Дам вам поговорить.

— А если я хочу спросить вас?

Он остановился.

Я сама не знала, что хочу спросить первым. Любил ли он меня. Любила ли я его. Что он сделал. Что сделала я. Почему на его лице больше ожидания наказания, чем удивления. Все вопросы толкались одновременно, и ни один не помещался в горле.

— Вы женитесь, — сказала я наконец.

— Это обрядовый союз.

— Как удачно.

Он принял укол молча. Я ненавидела его молчание сильнее, чем ненавидела бы объяснение. Оно позволяло мне представлять всё самое плохое, но не давало зацепиться ни за одно конкретное слово.

— Я не собираюсь сейчас просить вас что-то помнить, — сказал он. — Только не режьте основную нить одним движением. Вы можете начать с отдельного замка. Если решите.

— А если не решу?

— Тогда не надо.

Ответ прозвучал слишком просто. Я посмотрела на камзол, на подкладку, на блестящие буквы. Если отложить его, всё останется на месте: работа, мать, Ильва. Только я уже буду знать, что рядом есть другая жизнь, которую они считают удобнее держать в коробке.

Я взяла ножницы. Ильва едва заметно напряглась. Я не стала резать. Повернула инструмент ручками к себе, чтобы обоим было видно, что рука у меня не дрожит.

На самом деле дрожало всё остальное.

Я поставила ножницы остриём вниз.

— Уходите. Оба.

Ильва осталась. Северин забрал пальто, но камзол оставил.

На пороге он сказал:

— Если решите возвращать память, начните с нижнего стежка. Он самый поздний. И пусть рядом будет кто-то, кому вы сейчас доверяете.

— Вам я не доверяю.

— Я понял.

Он закрыл дверь осторожно, чтобы не звякнул колокольчик.

Я подняла камзол. Под воротником, возле самого шва, виднелась ещё одна строчка. Не золотая — красная. Я сама вышила её с изнанки, мелко и неровно.

«Если снова поверишь ему, сначала спроси про шлюз».

ГЛАВА 4

Нижний стежок

Я не простила Ильву. Но попросила её остаться рядом, потому что Лика умела обращаться с реактивами, а не с людьми, которые перестают дышать.

Лику я привела сама. После ухода Северина мне пришлось выйти из мастерской, хотя ноги казались чужими. Я дошла до Соляного спуска, показала ей красную строчку и сказала, что собираюсь кое-что разрезать. Она закрыла ставни, взяла сумку и ни разу не спросила, уверена ли я. По дороге мы остановились у водоразборной колонки. Я долго мыла пальцы, на которых не было ничего, кроме мела.

Теперь мы сидели на полу мастерской. На столе нельзя было уложить человека, не сбросив утюг, а на кушетке за печью я задыхалась ещё до начала работы: слишком близко оказывалась стена.

— Если потеряю сознание, — сказала я Лике, — воду в рот не лей.

— Я принимала тебя после первой пьянки.

— Тогда ты тоже лила.

— Тогда ты кусалась.

Ильва положила под мою голову сложенное пальто. Впервые я увидела, как у неё дрожат руки. Она пыталась заправить рукав так, чтобы пуговица не попала мне под затылок, и никак не могла поймать край. От этого не стало легче: страх человека, который меня предал, не отменял предательства.

— Не ложись ещё, — сказала она. — Посмотри при свете.

Она передвинула лампу к самому краю стола. Лика придержала тяжёлую подставку. В жёлтом круге оказались наши три пары рук, и на мгновение всё выглядело привычной работой: старшая мастерица проверяет, ученица торопится, подруга мешает локтем.

Я расстелила камзол на листе упаковочной бумаги. Подкладка скользила по коленям. Золото возле моего имени оставалось холодным, а нижний ряд будто лежал над тканью, не касаясь её.

— Покажи, где, — попросила Ильва.

— Ты не знаешь?

Она покачала головой.

— Замки ставила ты. Я держала основу.

— И научила меня потом не видеть?

Лика перестала поправлять лампу. Ильва подняла глаза.

— Нет. Я не умею делать так. Я знала, какой вещи не должно быть у тебя в руках, и следила, чтобы её не принесли.

— Хорошо следила.

Она приняла это без ответа. Мне стало немного легче и сразу противнее от того, что стало легче.

Я положила рядом чистую иглу, узкие ножницы и обычную белую нитку. Хотела налить воды в блюдце для проверки обрезка, потом вспомнила, что не знаю, как поведёт себя такой шов. Убрала блюдце. Здесь мои привычки могли только мешать.

Лика достала блокнот.

— Что писать?

— Когда начну. Когда закончу. Что скажу.

— Дословно?

Я посмотрела на вышитую угрозу самой себе.

— По возможности.

Ильва опустилась на колени с другой стороны. Ей было больно: я знала её колено, знала, что к дождю она всегда ставит правую ногу прямо. Сейчас она села неправильно и даже не поморщилась.

— Не режь, пока не увидишь обе стороны петли, — сказала она.

— Я не в первый день с ножницами.

— Знаю.

— Тогда не говори со мной как в первый день.

Она отодвинула от моего локтя свою ладонь. Я сама попросила её остаться, а теперь не выносила ни её помощи, ни отказа от помощи.

Нижний стежок был длиной с ресницу. Я рассматривала его через лупу, пока не нашла место, где нить входила в ткань дважды. Это был замок. Обычно такие ставили на саванах, чтобы чужая клятва не удерживала покойника возле дома.

На саванах, которые показывала мне Ильва, петля затягивалась наружу. Здесь её спрятали в сгибе, под двумя совсем обычными шёлковыми стежками. Я распустила шёлк. На нитке осталась крохотная капля воска. Кто-то — я — провёл ею по пальцам перед последним швом.

— Тебя этому я не учила, — сказала Ильва.

— Зато кто-то научил.

Я не спросила кто. Она могла ответить, и тогда перед разрезом у меня появилась бы чужая картинка, под которую память стала бы подбирать себя.

Ножницы скользнули по золоту. Я остановилась, поставила локоть на свёрнутое полотенце и попробовала ещё раз. В мастерской было слышно, как щёлкает остывающая печь. Где-то за перегородкой покатилась катушка. Я подумала, что её надо поднять, иначе потом наступлю.

Я разрезала замок.

Сначала вернулся запах. Ржавчина, холодный хлеб, мокрая шерсть. Потом я оказалась на каменной лестнице, прижимая ладонь к чужой шее.

Северин сидел на ступеньке ниже. Из-под моих пальцев текла кровь. Он пытался что-то сказать, но я велела молчать. Я говорила совершенно другим голосом — низким, злым, таким, которого у себя никогда не слышала.

«Не смей сейчас извиняться. Потом будешь».

Его рука держала мою ногу выше щиколотки. На полу лежала разбитая лампа. Я знала, что за дверью вода. Много воды. И что если он встанет, дверь откроется.

Мне нужно было прижать ткань сильнее. Я пыталась оторвать полосу от своего рукава, но мокрый шов не рвался. Северин сказал что-то совсем тихо. Я наклонилась к нему и почувствовала, как его губы задели мои пальцы. Не поцелуй. Попытка вдохнуть.

На ступеньке под нами лежал хлеб, расплющенный каблуком. Я ненавидела этот хлеб. Почему-то именно он был невыносим: кто-то взял с собой поесть, рассчитывал проголодаться, вернуться, прожить обычный вечер.

За дверью ударило. Северин дёрнулся всем телом, но рука на моей ноге осталась. Я знала, где у него болит. Знала, как назвать его, чтобы он услышал. Имя уже поднималось в горле.

Потом воспоминание кончилось.

Я лежала на полу мастерской, Ильва держала мой подбородок. На её юбке расплывалось пятно: меня вырвало.

— Сколько?

— Минута.

Я хотела сесть. Пол поехал под плечом, и Лика быстро убрала ножницы.

— Минута с тех пор, как ты перестала отвечать, — уточнила она. — До этого ты сказала, что вода поднимается.

Моя рука всё ещё чувствовала чужую горячую кровь. Я разжала пальцы. На ладони была только вмятина от ручки ножниц.

— Дайте тряпку.

Ильва протянула влажное полотенце. Я тёрла кожу, пока она не забрала его.

— Сотрёшь.

— Там кровь.

Она посмотрела на ладонь и не стала спорить. Принесла другую тряпку, сухую.

Лика поставила передо мной таз. Я уцепилась за его края, стиснула холодный металл. Он не принадлежал лестнице. На ободке была вмятина, оставленная мной два года назад, когда я уронила утюг. Я провела по ней большим пальцем и смогла наконец понять, что сижу в мастерской.

— Какой сегодня день? — спросила Ильва.

Я назвала число.

— Где ты?

— В месте, где отвратительно обращаются с заказчиками.

Лика коротко засмеялась и сразу зажала рот. Ильва закрыла глаза на секунду, потом отпустила мой подбородок.

Меня трясло. Не крупно, как от холода, а мелко, внутри мышц. Я пыталась поставить ноги рядом, и одна пятка упрямо двигалась по полу. Лика накрыла мои колени пальто. Я не поблагодарила, потому что боялась открыть рот.

Ильва убрала таз.

— Что ты увидела?

Я рассказала. На слове «шея» пальцы сами сжались. Лика записывала, время от времени поднимая глаза. Она не исправляла мой порядок, хотя я начала с хлеба, потом вспомнила кровь, потом дверь. Когда я закончила, прочла всё вслух.

— Ты сказала: если он встанет, дверь откроется. Ты видела, как он её держал?

Я напряглась, пытаясь вернуться на лестницу. В виске сразу кольнуло.

— Нет. Знала.

Лика зачеркнула одно слово, написала над строкой другое.

— Так и оставим.

Ильва выслушала, не перебивая, и достала из кармана пожелтевший конверт.

Я поняла, что он всё время был при ней. Пока я ходила за Ликой, пока выбирала место на полу, пока разрезала нитку. Конверт лежал в её кармане, возле ножниц и леденцов от кашля.

— Отдай.

Она протянула его сразу.

Внутри была записка моим почерком.

«Я прошу отделить воспоминания, связанные с Северином Дарестом и расследованием книги приливов, до момента, когда смогу безопасно их вернуть. Связь не передавать Палате. Решение о возвращении принадлежит мне. Мира Вель».