Троллья чума. Книга 2. Кровавый Джек

К стенам они подошли на следующий день к вечеру. Грид заметил их издалека: не камень, а сплошное чёрное, тёсанное в четыре ладони, ни мха на нём, ни щели, будто клали вчера. Над стеной стояла такая тишина, что слышно было, как у него под кольчугой ходит дыхание.

Ворота распахнулись сами, без скрипа и без засова.

За ними стояли четверо в долгих тёмных одеждах, колдун подле колдуна, и при каждом голем, по пояс Гриду, из чёрного камня, с копьём в руке. В груди у каждого под тонкой щелью тускло светился камень.

Посланник не сбавил шагу.

— Его ждёт великий лич, — сказал он. Никто из четверых не двинулся с места.

Грид прошёл между големами, заглянув каждому в грудь, где светился камень. Топор он снимать не стал.

Город начинался сразу за воротами. Грид ступил на его улицу и понял первое: здесь ничем не пахло, ни дымом, ни едой, ни водой. Камень под сапогами лежал гладко, как стол.

Нежить шла мимо, и её было много. Все в долгих одеждах с капюшонами, руки в перчатках, ни лица, ни пятна кожи. На него они поворачивались и смотрели не в глаза, а ниже, в грудь, будто читали там написанное.

Дома по обе стороны походили на коробки, вырубленные из цельного камня, без крылец и почти без окон. А посередине города вставала пирамида. Ступень, другая, третья, всё выше и уже, и лестница по её боку вела наверх, к плоской вершине.

Наверху была ровная площадка, и посередине её лежал бассейн. В нём стояло зелёное, ровное, как у пластины, только гуще: вещество шло по кругу медленно, будто дышало, и воздух над ним стоял недвижно.

У бассейна стоял он. Кисти рук были без кожи, одни кости, и череп голый, а поверх лба сидел тонкий венец. Мифрил Грид узнавал с одного взгляда: на рукояти его топора тот же металл лежал под ладонью каждый день.

Он не двинулся и не сказал ни слова. Только череп медленно повернулся к гостю, и венец взял на себя зелёный свет бассейна, а пустые глазницы загорелись зелёным.

Посланник поклонился, коротко и ровно, как кланяются званию, а не человеку.

— Как приказывали, верховный.

— Да, оставь нас.

Слова отозвались от скелета сухо и тихо, будто говорил не он, а воздух над бассейном. Посланник повернулся и пошёл вниз по ступеням, и шагов его Грид не услышал.

Тогда скелет двинулся к нему. Шёл он не спеша, без единого лишнего движения, и остановился в двух шагах, ближе, чем Грид обычно подпускал кого бы то ни было. Зелёный свет бассейна лежал у него на венце, а глазницы горели ровно, не мигая.

Грид не отступил. Рука у него сама легла на топорище, и убирать её он не стал.

Скелет смотрел на него долго, не отводя глазниц, и Грид успел переступить с ноги на ногу.

— Значит, всё-таки это возможно, — отозвался он наконец. — Даже меня можно удивить.

— Магия у меня есть, — сказал Грид. — Дух тоже. Третьей не умею, и что с ней делать, не знаю. Из-за неё и пришёл.

Верховный не шевельнулся; зелёный в глазницах держался ровно, как в бассейне за его спиной. Грид смотрел в ответ и не спешил. Ждать он умел: в засаде на тракте, на ступенях у чужой двери, у поплавка на своём озере.

Верховный повёл рукой, коротко, как отгоняют муху. Камень у края площадки пошёл волной, поднялся и сел на место столом и двумя стульями: серые, гладкие, без единого шва.

— Присядем, — сказал он. — Живым нужно отдыхать.

Грид поглядел на стул, потом на верховного, потом снова на стул. Такого колдовства он не видел ни в зале у Лизель, ни у Тилдорфа: там плетение росло из рук и держалось на воле колдуна, а тут камень встал сам и стоял.

Топор он снял со спины и поставил у ноги, лезвием к себе. Стул принял его без скрипа и не покачнулся.

Верховный сел напротив, и в венце у него качнулся зелёный свет.

— Меня зовут Ураш Гул, Любящий смерть, — сказал скелет. — Я правлю этим местом.

— Грид, — ответил он. — В Ревгаре зовут Тролльей чумой.

— Слышал.

Верховный чуть склонил череп, и венец у него блеснул по краю.

— Ты закончил нежизнь моего побратима.

Зелёный в глазницах не дрогнул, и в голосе не прибавилось ни тяжести, ни злобы: он говорил это так же ровно, как про отдых живых.

Грид не отвёл глаз и не стал искать слов. Виноватым он себя не считал, а оправдываться было не за что.

— За это я вознагражу отдельно, — сказал верховный. — Ты пришёл за некротическими ритуалами. Это проще, чем ты думаешь. Но сперва придётся разобраться с твоим телом.

Грид не стал спрашивать, чем именно вознаградит: за такое он платы не ждал.

— Дух и мана в тебе живут дружно и ходят ровно, как полная вода. Оттого некротику глушит тело, глушит и разум. Она лежит в тебе без ответа.

Грид поглядел на свои ладони. Те же мозоли, те же шрамы. Тридцать лет она жила в нём и ни разу себя не показала.

— И что нужно, чтобы она ответила?

— Об этом и разговор, — сказал верховный.

— Окунись в источник. — Верховный указал костяной рукой за спину, на бассейн. — Но есть и трудность: как отзовётся живой, я не знаю. Так посвящают мёртвых. Выбор твой.

Грид встал. Стул под ним не скрипнул.

Он подошёл к бассейну и постоял над ним, глядя, как зелёное ходит по кругу, ровно и неспешно, будто дышит. Дна не было видно.

— Оставь топор, — сказал верховный. — Я выгравирую на нём ритуал пожирания. Он станет отнимать у врага часть одной из сил и отдавать её тебе.

Грид снял Черепокол со спины и подержал его на ладонях. Два метра адамантия и мифрила, полсотни весу, целое состояние и работа нескольких мастеров; этим топором он выжег троллей на всех трактах вокруг Ревгара. Отдавать его чужому скелету не хотелось так, как не хотелось отдавать ничего.

Он положил топор на камень, плашмя, обухом вниз, рукоятью к хозяину, как кладут оружие на стол, когда пришли говорить, а не драться.

— Только верни, — сказал Грид.

— Мне он без надобности, — сказал верховный. — Ступай и не торопись. Я умею ждать.

Грид оставил топор на камне и обернулся к бассейну. Спрашивать ни про срок, ни про то, что будет, если он не выйдет, он не стал: на такие вопросы в бою не отвечают.

Первый шаг вышел коротким. Сапог вошёл в зелёное без плеска, и оно пошло вверх по коже, густое, как масло. Звук из мира пропал сразу, будто уши заложило.

И в тот же миг под кольчугой, в самой середине груди, что-то шевельнулось. Не сердце: сердце у него стучало и без того ровно, отсчитывая своё.

Грид остановился в воде по бедро и прислушался к себе, как прислушиваются к чужому шагу в темноте.

Оно отозвалось не холодом. В нём поднялось что-то навстречу, мягко, как чужая ладонь на загривке. Так трогают спящего, чтобы не разбудить. Грид не знал, что с этим делать, и делать не стал.

Он шагнул ещё раз и ушёл под воду с головой. Зелёное сомкнулось над ним без плеска, тяжесть кольчуги потянула вниз, и вслед за ней пропали и свет, и звук.

Очнулся он на берегу. Под щекой лежал мокрый песок, в сапогах хлюпало, а вода шла ему на руки мелкими волнами, будто пробовала на вкус. За камышом лежало озеро, большое и тихое, и ни стен, ни пирамиды поблизости не было.

Как он тут оказался, Грид не помнил. В памяти остались зелёное и то мягкое, что поднялось в груди навстречу.

Он сел и прислушался к себе. Внутри было тихо, ровно так же тихо, как все тридцать лет до этого.

Он сел ровнее и поглядел на воду. Ни ряби, ни волны, озеро стояло зеркалом, и небо лежало на нём целиком, от берега до берега. Только что вода трогала ему руки, и той воды уже не было, будто и не она это была.

Берег вокруг лежал мёртвый: камни, песок, ни травинки, ни кустика, ни следа на песке. Грид поискал глазами хоть чайку над водой, хоть рыбий плеск у кромки, и не нашёл ни того, ни другого. Ветра не было вовсе.

Двадцать лет он выходил с удочкой на своё озеро и знал, чем пахнет живая вода. Здесь не пахло ничем. Он встал, отряхнул песок с ладоней и поглядел вдоль берега: идти было некуда, и всё-таки надо.

Он поднял глаза и увидел, что по берегу идёт к нему девушка.

Ростом она была почти с него, и вся белая, как мел. Шла босиком по камням, не глядя под ноги, и грудь у неё покачивалась на каждом шаге. Волосы лежали на плечах длинные и белые. На шее висело ожерелье из камней, на запястьях браслеты из таких же.

Глаза у неё были чёрные, и Грид впервые за всю дорогу не понял, что перед ним идёт.

Камни он узнал сразу: такие вырезают из-под сердца у зверья, и стоят они дорого. Руки он подобрал, будто на топор, и вспомнил, что топор остался лежать на камне в чужом городе.

— Всё-таки ты добрался до меня, — сказала она. Голос у неё был негромкий, и слова вставали ровно. — Я боялась, что не дойдёшь на своём пути.

Она прошла ещё шаг и остановилась близко, так близко, что Грид увидел, как на белой коже не видно ни единой жилки.

— Хоть какая-то польза от этого дымчатого поганца. А зачем ему это, даже мне неведомо.

— Кто ты? — спросил Грид.

Она улыбнулась и подняла руку. Пальцы у неё были холодные, как вода в роднике, и легли ему на щёку, на самую щетину.

— Ты ведь знаешь.

Грид не отвёл лица и не ответил. Он искал в ней что-то знакомое и, к своему удивлению, находил: то ли в белых волосах, то ли в том, как она ставила слова, он не понимал.

— Тэка, — сказал Грид и сам замер. Слово вышло раньше, чем он успел его подумать, и откуда оно взялось, он не знал.

Так её звали в храмах, где тело лежит три дня и дожидается, вернут его или нет. Грид бывал в тех храмах множество раз с чужими телами, и выходил оттуда с пустыми руками.

Она улыбнулась.

— Вот видишь, — сказала она, и в чёрных глазах у неё не дрогнуло ничего.

Грид стоял и не двигался. Убрать бы её ладонь со щеки, а не хотелось, и этого он от себя не ждал.

— Много я сказать не могу, — сказала она, и пальцы её со щеки ушли. — Мы с братьями договорились и даровали тебе благословение.

Грид молчал. Боги в его жизни стояли далеко и в дела не мешались; жрец Тэра читал над костром старика Диена, и слова ушли в дым вместе с ним.

— В будущем над миром нависнет угроза, — сказала она. — Мы надеемся, что ты сумеешь с ней справиться.

— Какая?

— Большего я не могу сказать.

Она стояла перед ним голая и белая и говорила про мир так же ровно, как говорят про погоду в чужом городе. За её спиной лежала вода зеркалом, и в зеркале не двигалось ничего.

Грид поглядел на её ожерелье. Камни вырезают из-под сердца у зверья; на белой коже они лежали темно, как провалы.

Она была хороша так, что во рту у него пересохло, и он на себя за это разозлился. Смотреть, кроме неё, было всё равно не на что: песок, камни, зеркальная вода.

— Дашь ли ты мне совет? — спросил Грид.

Тэка не ответила сразу. Она постояла, не двигаясь, и чёрные глаза её смотрели мимо него, будто она слушала что-то своё, далёкое.

— Все зиккураты отныне твои союзники, — сказала она. — Если будет нужда, они выручат.

Грид вспомнил чёрные стены, колдунов в глухих одеждах и големов с камнем в груди, и подумал, что о такой подмоге в Ревгаре лучше молчать.

— Союзники, — сказал он. — Ладно.

Она шагнула к нему вплотную, и от неё не пахло ничем: близость её он чуял кожей, а не носом.

— Надеюсь, мы не скоро увидимся, — сказала она. — Но знай, здесь тебя ждёт радушный приём. Несмотря ни на что.

Он хотел ответить и не успел. Тэка взяла его лицо в обе ладони и поцеловала, губы в губы, крепко и жадно, как целуют после долгой разлуки. Губы у неё были холодные, и от них во рту у него пошло холодом и ещё чем-то, чему он названия не знал.

Грид не оттолкнул её. Ладони его сами легли ей на бёдра, на гладкую кожу, и стоял он так, что под кольчугой у него стучало в горле.

Он не отстранился и не нашёл в себе ни одного довода против.

Грид вынырнул рывком, будто его толкнули снизу, и первым делом поймал ртом воздух. Зелёное стекало с плеч и с рукавов, а вода за спиной у него сомкнулась ровно, как была.

На губах ещё держался лёгкий холод. Он провёл по ним рукой, будто мог стереть.

— Госпожа пришла инициировать тебя лично, — сказал лич. В голосе у него было что-то, чего Грид прежде не слышал, то ли зависть, то ли укор.

Грид выбрался на камень, и с кольчуги натекла целая лужа. Он поглядел на бассейн, ровный и спокойный, как и до него, и ничего не сказал.

— Отныне вся нежить любых зиккуратов тебе союзники, — сказал верховный. Голос его шёл ровно, но в нём взялась тяжесть, какой не было ни в разговоре про отдых, ни в разговоре про побратима. — Мы поможем всем, чем сможем. И если придётся объявить войну всему миру, мы встанем на твою сторону.

Грид поглядел на чёрные кости, на венец, на зелёное за его спиной и подумал, что сказал бы на такое Дирк. Дирк бы ничего не сказал; он бы только посмотрел долго, как смотрят на человека, завёдшего дружбу не с теми.

— Почему так? — спросил Грид.

— Глупый вопрос, — сказал верховный и снова повёл костяной кистью, будто отгонял муху. — Потому что госпожа так сказала. Она обратилась ко мне сама.

Грид помолчал. У него в Ревгаре всякая услуга шла за услугу. Тут платы не спрашивали, и от этого было неуютнее.

— У нас за такое спрашивают цену, — сказал он.

— У нас не спрашивают, — ответил верховный. — Госпожа сказала, и этого довольно.

— Ну, мне особо ничего не нужно, — сказал Грид. — Обучиться бы.

— Не важно, сейчас или через тысячу лет, — ответил верховный. — Приказ госпожи будет верен, пока ты существуешь.

Грид отметил это про себя: выходило, что срок у их союза ровно его собственный и ни днём больше. Об этом он и подумал, а не о войне всему миру, которой его только что пугали.