Негород. Приёмыш
– Обязательно, – неуверенно обещает это разноцветное чудовище и вопросительно смотрит почему-то на Себа. Он кивает. Конечно, зайдет! А сейчас нам пора.
Жизнь оказалась полна открытий. Где нужный ему карман Аксель не помнил, а Себ мог насчитать в этом микрорайоне карманов десять, включая их тренировочную базу, и это только навскидку, пойди разбери из какого именно этот паренёк вышел. Точно не из базы. Пришлось расспрашивать .
– Ты на автобусе ездил? Только ходил? А что видел?
– Площадь со стеклянной палкой и сад. Там подальше надо пройти. Я в саду сидел, а то у вас шумно.
– У нас?
– Ну, в вашей реальности, мою вы Негородом зовете. – От искренности и лёгкости признания Себу захотелось срочно сесть, а потом ощупать мальчишку на предмет повреждений.
– Тебе не больно?
– Нет. Чего ты пристал? – Аксель раздражённо прищурился, – просто не помню ничего и мне надо вернуться в карман. И найти того, кого нужно.
– Понятно. – заключил Тополь, – что ничерта не понятно. Так а теперь рассказывай, как ты сюда попал и что с тобой происходит.
– Зачем? – Подозрительный взгляд этот Себ знал. Если честно он так на всех действует, особенно когда собирает всю свою тысячу лиц в одно: вселяет чувство спокойствия и пугает одновременно.
– За надом. – Коротко отрубает Себ. По лицу мальчишки видно, что ему хочется послать его ко всем чертям, но на дороге люди, видящие Негород не валяются. Себ за всю свою жизнь валялся и в канавах, и в окопах и на дорогах и мог бы с этим поспорить.
– А может я просто сам по ходу и кое-как вспомню? – ннеуверенно предлагает Аксель. Себ коротко мотает головой.
– Нет. я в этой реальности как рыба в воде, а ты
дойдешь только до ближайшего дома презрения. Я знаю куда бежать и что делать, когда потерялся в чужой реальности, а ты нет.
– Мне просто надо найти карман, – упрямится Аксель.
– И карманы эти твои я чую, за все свои почти триста лет столько народу в них перезапрятал и через них провел, что с ума спрыгнуть.
– Врешь, люди столько не живут. – упрямо сжатые губы и откровенное недоверие в глазах.
– Пограничники и больше живут, но реже. Найдем мы твой карман. Не сегодня так завтра.
– Мне сейчас надо, я завтра могу не вспомнить. – жалобно признался Аксель, – я память теряю.
– Подробности, друг мой. – Чему жизнь Себа и научила так это слушать. Сидеть в углу и впитывать информацию в каком-то кабаке, или держать в ладонях руку человека и вскрывать его душу . [27]
– Тебя пытаются заставить что-то забыть, – Подытожил рассказ Себ. – Слишком совпадает появление симптомов с тем, что ты пытался зайти в подъезд. Скорее всего то самое детство, которое ты не помнишь. Больше нечего.
– Ланка вроде говорила, что я вспомнил ключ в кармане, но мне от него так дурно стало…
За разговорами они дошли до себовского жилища.
– Ой, – выдал на всю кухню поражённый Аксель, – соседи могут быть прямо в квартире. Я бы помер. Мне, и в соседнем доме слишком близко .
– Тихо, не разбуди никого. – Себ открыл дверь в комнату и пропустил Акселя вперёд, – Свои.
Из глубин комнаты раздалось тихое ворчание.
– У тебя тут что карман в квартире? Или негородское животное? – Аксель напряжённо всматривался в темноту, а она – в Акселя.
– Долго объяснять, но не совсем обычная квартира, верно. – Махнул рукой Себ, с каждым годом квартира была все страннее, – Вернёмся к тебе. Ты говоришь, что иногда просыпаешься нормально, а иногда все забыл, значит должен быть какой-то триггер. Тебе сны снятся?
–Не помню. Раньше точно снились, меня в них звали как-то по-другому и всегда было ощущение постоянного чуда и музыка. Я, кажется, умел играть на каком-то инструменте.
– Тебе сейчас не больно? – Опыт подсказывал, что мальчишка уже должен был выть и бросаться на стены от боли, а он сидит на стуле ровненько, руки на коленях сложил.
– Да нормально мне, абсолютно, с чего ты взял, что должно? Кстати, тот Контролёр говорил, что “ вы же у нас умираете”.
– Умираем, – охотно подтвердил Себ, – мы – у вас, вы – у нас, испытывая по этому поводу потрясающие ощущения будто с тебя медленно снимают кожу и выворачивают каждую кость.
– Бррр, – Акселя явственно передернуло, он отрицательно затряс головой, – Ничего подобного даже близко нет, я бы заметил. А откуда ты знаешь?
– Никогда не стоит говорить с уверенностью о том, что не испытывал на себе. Я проверял. Не смотри с таким ужасом, минут двадцать это ещё можно вытерпеть. И даже час при должной сноровке. А если сильно много тренироваться, то и день. – Себ потряс в руке флакончиком с таблетками. Высыпал на ладонь две, подумал и добавил половинку третьей. Одна для сходить в Негород, дае для того, чтобы наконец поспать без сновидений и наоборот никуда не попасть, половинка для верности. В Негород Себ ходить не умел, но таблетки и инструкцию держал исключительно на всякий случай. – Идея такая. Я даю тебе снотворное, ты гарантированно засыпаешь без снов на какое-то время, а потом мы проверяем помнишь ли ты хоть что-нибудь.
– А ты? – В ответ на остро-подозрительный взгляд из-под длинной челки. Себ небрежно пожимает плечами.
– А я немного поработаю частным детективом. Поговорю кое с кем.
Глава 16 Поиски и разговоры
Иногда Радомир считал свою должность проклятой. Первый же год после перевода ознаменовался скандалом. Один из бойцов решил, что он может подчинять себе людей направо и налево, не гнушаясь товарищами по команде и сотрудниками соседних служб.
Только ликвидировали этого деятеля, как через лет пять вразнос пошел его, Радомира, личный заместитель, почти преемник, попытавшись подсидеть драгоценное начальство. Пришлось сделать кадровые перестановки и ужесточить порядки.
Лет двадцать от нестандартных и рисковых решений Деда выло все Мироздание, потому что о секретности боец не сильно заботился. Только повысили Дениса и на нестандартные решения не осталось времени, так к бойцам поступил некий Птиц со склонностью с неуместным шуткам и патологическому неподчинению к инструкциям. Увольняли Птица с треском и скандалом на весь Ленинград. В девяностые было тихо и работали адекватные люди, проблем без этого хватало. А в нулевые принесло в город этого фрица поганого, то есть друга, начальника и приемного отца. Он решил попробовать себя в другом амплуа. Легок на помине.
– Радомир Мстиславович не принимает, – за дверью слышался приглушённый писк секретаря. – Он занят!
– Освободится. – Амплуа новое, а вот замашки вполне себе старые. – У меня важная информация.
– Записывайтесь на прием с десяти до…
– Мне сейчас нужно, – обманчиво мягко произнес Себ, берясь за ручку и отодвигая сто двадцать килограмм Верочки от двери.
– Боец, стоять! – у бедной девочки не выдержали нервы и она махнула жетоном. Вспышка. Если Себ ответит своим, эту дурочку просто вметет в стенку и хорошо, если останется жива.
“Уволюсь, махну на Мальдивы, контору к чертовой матери оставлю да хотя бы этого типа, пенсия ему не на пользу,” – уныло подумал Радомир.
– На меня такое не действует, – судя по голосу широко улыбнулся Себ и шагнул в кабинет. Верочка вцепилась в его ладонь и попыталась оттащить от двери.
– Вера! – загремел Радомир, – Соблюдайте субординацию! Вы бы его ещё по голове тюкнули и не пустили бы .
Верочка отпустила чужую руку и часто заморгала.
– Вы…вы…вы же сегодня не принимаете, – в голосе жалобно звенела обида. Кажется, пора отдавать специальные распоряжения на тему Себа, а то он всю контору запугает. Ничего, девочка, сейчас всем достанется,
– С…Боец Тополь, что за цирк вы устраиваете?!
– Соблюдайте субординацию, – вежливо давя улыбку во все сорок два своих арийских зуба подсказал Тополь. Вспомнить бы как его зовут по паспорту, интересно сам-то помнит?
– Приличное заведение, а творится черт ногу сломит что! Вламываетесь без предварительной записи, пугаете секретаря…
– Хорошо не публичное, – так же кротко прокомментировал Себ, Верочка у двери побелела как мел.
– Боец Тополь, держите свой внутренний мир при себе, – особенно пугливые сотрудники уже бы в обморок упали, а этот прошествовал к стулу для посетителей, сел, и небрежно закинул ноги на стол. Детский сад. Маршака ему что-ли прочитать, как внучкам? – Вера у вас работы мало? Добавить?
– Но…
– Дверь с той стороны закрой! – рявкнул Себ, Радомир поморщился. Иногда из компанейского и лиричного Тополя лез неприятный штандартенфюрер Шнайдер.
– Зашёл бы сразу ко мне домой. – Покачал головой Радомир, – а то взял моду.
– А сам дома-то давно был, трудоголик?
– У правнучки зубы режутся, – со вздохом признался счастливый дед. Себ расхохотался, раскачиваясь на стуле, Радомир злорадно понадеялся, что он грохнется.
Ловкости и координации этого поганого фрица даже горностай бы завидовал. Любой нормальный человек уже кости бы пересчитывал, а этот качается. И ведь явно пришел не за тем, чтобы позлить Верочку или просто в гости на бутылочку вина. Тогда он вежливо предупреждает о визите. Радомир покосился на дверь, прислушался. Верочка нервничала и недоумевала, почему наглый боец не вылетел в окно или хотя бы за дверь. А если кто и получил нагоняй, то только она за служебное рвение.
И не объяснишь же каждой девочке-секретарю, что тебе до сих пор в кошмарах снятся укоряющие слова: “ Рад, ты перегнул палку. Пока я не могу это простить”. А потом стук захлопывающейся двери как набат. И ты переводишься в другой город, потому что теперь ты ненавидишь эту Москву и это проклятое Поволжье до глубин своей души. Ты лет пятьдесят держишь папку с его личным делом на столе, пытаясь отследить засветится ли она, самозаполняясь. Вдруг он появится и решит обратно немного поработать. Надежды мало, но все же. Ты обзваниваешь всех знакомых и единственное, что добиваешься, то усталое от сестры: “Рад, если тебя утешит, с ним все хорошо. Рад, я же не могу привезти к тебе взрослого человека как собачку на привязи”. У Лизхен ее забавный акцент, ты всегда улыбался его слыша, а сейчас хочется взвыть. И попросить прощения, ведь ты хотел как лучше.
А потом он внезапно появляется рядовым бойцом, вселяется в самое худшее из подведомственных жилищ, которое ему почему-то выбивает Ярославский контроль, и ведёт себя как ни в чем не бывало, обрывая все извинения и попытки оправданий. И ты понимаешь, что прощен. И уж тем более не объяснишь ты никому, что до сих пор за усталое, но очень теплое “ чучело ты, Цыган” ты готов отдать коня и полцарства впридачу, хотя любому другому за Цыгана даже сейчас пустил бы юшку, не взирая на пол, возраст и общественное положение.
Глава мироздания стирает с лица глупую улыбку и проглатывает весь монолог, ограничиваясь одним вопросом.
– Чего хотел? – Надо все-таки отдать Вере распоряжения Себа пускать с поводом и без. Спокойней будет в первую очередь ей.
– Я тут встретил занятного юношу. Он утверждает, что негородской житель, но наша реальность его не отторгает. – как всегда Себ начинает издалека. Рад думает, что такого быть не может, это как будто яблоко, вместо того, чтобы хлопнуть Ньютона по голове, полетело вверх. А Себ огорашивает следующим вопросом. – У вас последние лет пятнадцать дети пропадали?
Неудобный вопрос. Радомир предпочел бы этого не помнить и уж точно не держать по этому поводу ответ перед бывшим учителем.
– В большом городе вечно кто-то пропадает…
– Цыган, ты, Цыган. Не время. Я не буду тебя ругать, – Мягко замечает Себ, кажется, он все же тоже эмпат, хотя и никогда об этом не говорил. – повторяю вопрос. Дети пограничников в Негород уходили без возврата?
– Мы следим за … – Глава Мироздания начинает было оправдываться, но под грозным взглядом быстро сдаётся, – Да. Было. Я поэтому своих девчонок не вожу, дети дороже.
– Всю информацию по этим детям мне на стол. Быстро.
– Да, Мстислав Павлович, – прозвучало настолько естественно будто и не было никогда Радомира Мстиславовича, но был Радко Цыган осьмнадцати лет, мальчик на побегушках в небесной канцелярии. Коему Радко сотню раз на дню повторяли, что здесь в этих стенах приемный отец и учитель не “ну, паааап” и даже не “ Сеееб!”, а Мстислав Павлович.
– Усвоил наконец-то, – Нынешний боец Тополь( надо привыкать его так называть) хохотал навзрыд и наконец свалился с таким грохотом со стула, что из приемной прибежала встревоженная Вера.
– Верочка, – Радомир, не обращая внимания, небрежно черкнул пару строчек и протянул листок секретарю, – принесите из архива вот эти материалы.
– Почему этот боец на полу валяется? Почему он вами командует, будто он ваш начальник?
– Вера, работайте, а не обсуждайте тут… – Радомир выплюнул последнее слово как ругательство, – всяких бойцов.
– Я его внебрачный сын, – вставил ухмыляющийся от уха до уха предмет разговора. Он уже успел вскочить, бесшумно поднять стул и принять прежнее положение тела в кабинетном пространстве. Почти триста лет мужику, а ведёт себя как распоясавшийся бунтарь-подросток.
– Боец Тополь!
– Да ладно, шучу, – этого благодушного тона боялась вся столичная небесная канцелярия, – На самом деле я его отец. Вы ещё здесь?
Улыбка вышла настолько хищной и знакомой, что Радомиру захотелось сбегать в архив самостоятельно. Второй раз за полчаса он почувствовал, что он просто Радко. На самом деле ему опять двадцать, он пару лет назад углядел на старинном фонарном столбе приглашение в “ негородские управы”, пришел, а в кресле начальника сидит приемный отец и даже не скрывает радости в глазах.
– Зачем ты с ней так?
– Сильные эмоции ей не помешают, авось работать начнет а не мечтательно разглядывать твои фотографии. Кто тут эмпат? – Тополь проводил взглядом захлопнувшуюся дверь, – Кстати, напоминаю, ты всё ещё можешь звать меня папой. Наедине.
– Чучело ты, Цыган, запомни, наконец, в этих стенах я для тебя Мстислав Павлович и никто другой, – подхватывает Радомир.
– Боец Тополь, – серьезно, пряча смешинки в глазах и теплоту в голосе отвечает Себ, – Запомни уже, наконец, Цыган. А ты, Радомир Мстиславович, большой начальник.
– Я представить себе не мог, что оборванец, с которым мы улепетывали от бродячей собаки через недели две приедет за мной же на дорогущей карете, – мечтательно вспомнил Радомир, – у всех тогда зенки прилично повылазили.
– А лексикон, смотрю, прежний, – заглянувшая с папками Вера прервала сеанс ностальгии и Тополь оборвал себя на полуслове. – Спасибо. Цыган, брысь отсюда.
– Себ, не пугай мне сотрудников, они к такому непривычные, – Радомир, качая головой, уступил стул и продолжил ностальгически созерцать картину “Себастьян Шнайдер и рабочий хаос”.
– Почему Цыган? – Верочка замерла соляным столбом в дверях и тоже смотрела это представление и пыталась кое-как сохранить лицо. – Вы тоже слышите треск моего шаблона?
– О, вы ещё находите силы шутить. Цыганом меня когда-то звали, – рассеянно ответил Радомир, – я жутко злился, но потом как-то привык.
– Так-с тут труп обнаружили этого живого нашли, зачем оно мне? А вот тут… – Тополь широким движением руки смел ненужные папки на пол, – Уродка это кто?
– Корректор, полячка, ты… – Тополь бросил предостерегающий взгляд на Веру. – Вера, идите работайте и пропускайте уже Тополя в любое время. Ты тогда как раз в Европе был, не застал. Ее карман ты тоже не видел, он позже появился, в блокаду.
– Ее карман?
– Она там танцевала вечерами.
– Адресок черкни. – Себ быстро пробежал глазами адрес. – Спасский это Петра Алексеева? Помню я этот карман…
– А когда… – попытался было спросить Рад, но его оборвали раздраженным и до боли знакомым щелчком пальцев. Так обычно любил делать Мстислав Падлыч, когда оправдания подчинённых ему сильно наскучивали.
– Неважно. У меня есть все основания полагать, что я случайно нашел ее внука. – На его месте сам Радомир лучился бы самодовольством, приёмный отец докладывал обо всех своих подвиги и достижение буднично. Шёл по жизни легко.
– Не может быть!
– Иногда мне кажется, что я именно тот дед с которым всякая шляпа случается, – грустно вздохнул Себ и развёл руками, – но ты погоди пока радоваться. Мне ещё надо подумать и перед кое-кем извиниться.
Глава 17 Кофе и размышления
Себ прислушивался к дыханию спящего Акселя в комнате и варил кофе, ну а если точнее, то думал. Он любил думать через готовку ещё с юности. Процесс сам по себе медитативный, а ещё можно было наречь картошку “Марко” и разрубить её на куски.
Итак, карман знакомый. Любимый схрон ленинградцев в блокаду. Воспоминание отзывается привычной тянущей болью в плече.
Стой, кто идёт?! – Себ послушно остановился притормаживать и Яна Карловича. Бдительность часового он прекрасно понимал. Зима 1943-го в блокадном Ленинграде была существенно легче, но все равно холодная и голодная. Карман этот ленинградцы оберегали всем городом как зеницу ока. Зенитка лишний раз не упадет, Мессершмитт не проскочит. Себ про него и не знал, подсказал один из марковских связных. Яна Карловича надо было куда-нибудь деть и желательно так, чтобы он мог приложить свои силы и быть полезен.
– Свои, – голос у Себа тоже хриплый и уставший. Два дня за рулем, зимой так просто не проходят. – Мы из Аушвица. Я вам врача привел.
– Пароль!
– Да не… – дослушивать часовой не стал. Винтовка с плеча и выстрел. Себ непонятно каким чудом успел задвинуть за спину Яна Карловича и тихо помянуть чужую бдительность. Из кармана бежали на выстрел негородские …
А потом этот мальчишка, получивший свой выговор, вынимал ему пулю и зашивал руку. Ян Карлович был настолько слаб, что помочь мог только советами. Воистину, хорошо помнит Себ этот карман, лучше чем хотелось.
Сыпануть в медную джезву ложечку молотого кофе. Внимательно на нее посмотреть и при зрелом размышлении прийти к выводу, что проблем тут точно не на одну ложку и добавить ещё. Допустим, кофе это он сам, к бабке не ходи опять Негород сделал его центром событий, вовремя подкинув нужных людей. И вся наличная интуиция говорит, что Акселя надо срочно вернуть родной бабушке, невзирая на мнение окружающих. Что-то в этой бабушке важное, но до этого ещё жить да жить. Сначала разберемся с карманом. Скорее всего, Уродкин карман и карман, который ищет Аксель одно и то же место.
Мальчик не помнит, что связано с местом, но его тянет туда приходить. Логично. Что же ты такое видел, чудовище ? О чем на самом деле ты должен был забыть?
Тополь склонил голову, наливая воду в джезву и размешивая. При таком отождествлении вода точно Негород. Наделать вот льда и подавать гостям чай с Негородом. Ведь зачем-то вынес на меня этого мальчика, а кстати, кто Аксель? Пожалуй, лимон.
– По уму привести тебя Раду и пусть он разгребает, – доверительно сообщил половинке лимона Тополь, прижимая ее ножом, чтобы чуть пустила сок. – А дальше…
А вот тут вопрос. Та ли эта Ланка или все таки нет? С одной стороны это город большой, а Негород маленький. С другой стороны это может быть просто тёзка. Ланка, если это его Ланка, пожалуй, соль. Вроде как незначимая штука на первый взгляд, но с ней однозначно лучше, чем без нее. Соли сыпем от души. Перемешиваем, а теперь нагреть и не взбалтывать.
А ведь девчонка что-то говорила про место, в котором останавливается время и вечное лето. Он ещё тогда вежливо отмахнулся, подумав, что это в лучшем случае это просто детские фантазии. Да и не до этого тогда было, деканат умеет трепать нервы всем даже тем, кто искренне верит в свою железную психику.
Ну не могут же случайно столкнутся два пограничника в одной общаге? Говорят, все же редкое явление. А если все же да? Надо проверить , совпадает ли ее адрес с абрикосами и двором с тем, что дал Рад.
Стареешь, герр Шнайдер. Где твоя хватка? Где твоя хвалебная внимательность и немецкая педантичность?
– Твою ж дивизию. – Себ снял с огня чуть было не убежавший кофе. – На месте стой.
Дальнейшее тоже было делом привычки и техники: найти ситечко ( вспомнив при этом всю русскую литературу разом), налить кофе в кружку и долго сидеть на окне, грея руки и размышляя. И заодно ещё Ланку набрать нужно. Спасибо техническому прогрессу за телефоны, ещё каких-то лет сто назад так легко бы Себ ни с кем не связался.
Ланка не отвечала. На пятый звонок, Себ послушал гудки, залпом опрокинул в себя уже успевший остыть кофе и прислушался к внутренним ощущениям. Те твердили, что надо срочно зайти в ближайшую пекарню, а потом брать ноги в руки и мчаться к Дворцовому мосту. Причем тем быстрее, чем лучше. Ничего не излечивает от хандры лучше, чем хруст французских булок.
Глава 18 Тоска и хруст французских булок
Из кармана Ланка вышла как старая бабка, нарочито шаркая ногами и волоча за собой хвост сомнений и разочарований. Всё, что может идти не так идёт не так.
Лис какой-то незнакомый, Акселя надо искать, а она не представляет как. А ещё не вполне уверена, что до брата и отца дошла ее “телеграмма”. Ответить они могли лишь звонком, а звонить никто из родственников не торопился. У неё была очень самостоятельная и скрытная семья. В чужую жизнь никто из них не лез без крайней необходимости.[28]
Да еще и “вечного студента” как корова языком слизнула. Он не появлялся и не звонил с той самой ночи в общаге. Ланка уже совсем созрела сходить по указанным адресам, но выяснилось, что в безумстве сессии бумажка куда-то делась, а в общагу идти не хотелось. Сам же Тополь был единственным из компании кто ни разу не пришёл и даже не передавал приветы. Без Тополя было скучно, будто бы кто-то вынул из ее жизни пару важных паззлов, а теперь картинка не складывается. Его не хватало, как чего-то очень обыденного, которое исчезло из жизни без предупреждения. Даже его адское варево вспоминалось теперь с ноткой ностальгии.
Сначала Ланка бесцельно бродила по городу, заходя во все попавшиееся книжные магазины, а потом ноги сами понесли на Дворцовую площадь и на набережную.
У Невы было хорошо тосковать. Сидеть на ступеньках спуска, смотреть на реку, которая периодически обдает тебя брызгами, иногда болтать в ней ногами, и думать о том, как легко все закончить. Просто в воду вниз головой и все, даже далеко идти не надо. Сгодится любой попавшийся по дороге мост. Или даже спуск как сейчас.
Отец когда-то говорил, что у каждого второго человека есть свой мост или окно на котором он стоял или люстра, на которой он вязал петлю. Или даже у каждого первого, просто не все признаются. Ланка сначала не поверила, в детстве, когда ты прячешься под кроватью и подслушиваешь разговоры отца и старшего брата не думаешь о смерти. Поняла она потом, лет в шестнадцать, в какой-то отчаянно тоскливый эпизод своей жизни.
А ещё у Невы ощущаешь себя маленьким корабликом посреди моря. Особенно, когда выезжаешь из узкой Зимней канавки в дельту и не можешь сдержать восторга при виде открывшихся просторов и города с воды. Ланка тогда вскочила со скамейки, а друзья, подарившие ей эту экскурсию, смеялись и подтрунивали. Может все же набрать Тополя? Вот странно, в общаге всегда было о чем поговорить, а теперь она не представляет что сказать.
– Ой… – телефона в сумке не было, а память ехидно кривлялась и подсказывала, что с зарядки его тоже никто не снимал. Так и лежит, грустит и печально жрет электричество. Вот уж точно никакого от нее толка.
Через часа полтора Ланка успела наплакаться, немного подзамерзнуть и собраться домой.
– Здравствуй, – Тополь с бумажным пакетом в руках непонятно откуда появился. То ли спрыгнул с набережной, то ли как русалка вышел из Невы.
– П-привет, – Ланка удивлённо посмотрела на перекочевавший ей в руки пакет, оттуда упоительно пахло свежей выпечкой. – Ты откуда?
– Оттуда. мне почему-то нестерпимо захотелось пойти на набережную и срочно угостить того, кого я там встречу, – Тополь улыбнулся, сделав страшные глаза.