13 способов избавиться от соседа

Аннотация

Вернулась я с шабаша, а на моей тропе — забор. Совершенно незаконный, по крайней мере, с ведьминой точки зрения.

А за забором поселился Матвей. Наглый, упрямый и, к сожалению, весьма симпатичный. Тропу открывать отказывается, угроз не боится, на уговоры не поддается.

Что ж, сам напросился. В бабушкиной тетради найдется немало способов избавиться от неугодного соседа. В ход пойдут еноты и заговоры, сонные травы и отворотные зелья, а если понадобится, то и петух бабы Зины.

Правда, пока мои заклинания действуют совсем не так, как задумано. Сосед уезжать не собирается, деревня потешается, а фамильяр подозрительно часто принимает его сторону.

Но я ведьма потомственная и отступать не привыкла! Тринадцать способов избавиться от соседа. Неужели ни один не сработает?

Глава 1

Забор я обнаружила в четверг, в половине седьмого утра. Месяц меня не было — шабаш в этом году затянулся, — и домой я возвращалась через болото: в октябре линяют жабы, самое время собирать кожу. К деревне я подходила с полной корзиной ночной мяты и жабьей кожи и в самом благостном расположении духа.

Забор был новый, в два моих роста, из светлых досок, еще пахнущих смолой. Он стоял аккурат поперек тропы, по которой я ходила с тех пор, как встала на ноги. До меня по ней ходила бабушка, до бабушки ее мать, и вообще все ведьмы нашего рода, начиная с той, что в тысяча восемьсот каком-то году вывела у барина всех тараканов, а заодно и самого барина. Последнее, по семейным преданиям, вышло случайно, и жалоб не поступало.

— Та-ак, — протянула я и поставила корзину на мокрую траву.

Вдоль забора пришлось продираться через крапиву. Справа он тянулся до оврага, слева — до старой ивы у пруда. Напротив усадьбы в нем еще не хватало досок, и оттуда бодро стучали молотки.

Стучали двое мужиков из Сосновки. Прошлой весной они явились ко мне после деревенской свадьбы и просили средство, чтобы голова перестала раскалываться, а мир качаться. Завидев меня, оба втянули головы в плечи и дружно ткнули молотками через пролет, на усадьбу.

Усадьба пустовала лет десять, и, видно, за месяц моего отсутствия на нее нашелся-таки покупатель. Хозяин стоял на крыльце с кружкой в руке. Высокий, лет сорока, в куртке, которая совершенно не годилась для нашей осени. Небритый, с упрямым подбородком и серыми глазами. В другой день я бы сказала — видный. В этот я сказала:

— Вы мне тропу перегородили.

— Доброе утро. — Сосед спустился с крыльца и подошел к пролету. — Матвей.

— Марьяна. Уберите это.

— Кружку?

— Забор, — процедила я. Вежливость утекала из меня, как вода из худого ведра.

— Не уберу. Это моя земля. Тропа, кстати, проходит в трех метрах от окна моей спальни. Летом я приезжал смотреть дом, и в пять утра под этим окном кто-то прочел целую лекцию о том, куда паукам следует засунуть свои сети.

— Это была не я.

Ругалась я в четыре, а не в пять, так что почти не соврала.

Мужики из Сосновки перестали делать вид, что работают. Но устраивать им представление я не собиралась, и, подхватив корзину, ушла в обход.

Обход через овраг занял почти час. Я дважды провалилась в канаву по колено и собрала на юбку весь репейник в округе. Домой ввалилась злая, как оса в банке, и даже калитка открылась с первого раза, хотя обычно заедала и требовала уговоров.

— Он перегородил тропу, — сообщила я и грохнула корзину на стол.

Федот вытащил голову из банки с сушеной черникой, куда совершенно точно не должен был ее совать.

— Всю?

— Всю.

— Забором?

— Нет, Федот. Армией мертвецов. Конечно, забором.

— Хороший забор?

Я медленно повернулась к нему.

— Ты сейчас на чьей стороне?

— Я уточняю. — Федот перебрался на спинку стула. — А ты его просила?

— Я ему сказала убрать.

— Сказала или попросила?

— Какая разница?

— Большая. Когда ты говоришь мне слезть со шкафа, я не слезаю. А когда просишь и даешь сыр, слезаю.

— Ты и с сыром не всегда слезаешь.

— Смотря какой сыр. В прошлый раз был подсохший.

Сыра для соседа у меня не было, зато в погребе стоял прошлогодний липовый мед, лучший в округе. За обедом я остыла и, скрипя зубами, признала, что в словах Федота есть здравый смысл. После обеда надела чистую кофту и пошла к усадьбе, на этот раз как приличная женщина, через парадную калитку.

Матвей открыл не сразу, а открыв, держался так, будто я пришла с вилами.

— Это вам. В честь новоселья. Липовый, у нас такого в магазине не купите.

— Спасибо.

Он взял банку двумя руками.

— И у меня предложение. Под вашими окнами я ходить не буду. Пойду по дальнему краю, вдоль оврага. Вам нужно только сделать в заднем заборе калитку. Я сама за нее заплачу, а запирать можете на замок.

Матвей помолчал. Мне показалось, он и правда обдумывает.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это моя земля.

— Это я уже слышала. Я спрашиваю, почему.

— Потому что нет.

Он даже не повысил голоса, и мне захотелось стукнуть его банкой. Но банка была уже у него.

— Марьяна, я понимаю, что вам неудобно. Давайте я буду оплачивать вам такси. До болота и обратно. Сколько раз в неделю вы туда ходите?

Я открыла рот и закрыла. Перед глазами встал таксист из райцентра, которого я прошу к полуночи на Гнилую топь, подождать у старого кладбища, пока я собираю жабью кожу, и не заводить мотор, пока не договорю с русалками. У нас и автобус ходил трижды в неделю, причем два раза — если водитель не уходил в запой.

— Мед верните, — наконец выдавила я.

— Нет, — коротко бросил Матвей, усмехнулся и закрыл дверь.

По дороге домой я перебрала все известные мне способы переубедить упрямого человека. Самые действенные требовали свежей могильной земли, а портить отношения с деревенским кладбищем мне пока не хотелось.

У моей калитки уже дежурила баба Нюра с пустой банкой из-под мази. По горящим глазам было видно, что разговор она слышала от начала до конца.

— Не пустил?

— Такси предложил.

— Такси?! — Баба Нюра всплеснула руками. — Я ему вчера говорю: тут, милок, испокон веку люди ходили. А он мне культурно так: пусть теперь ходят вокруг. Мужик-то видный, а голова тыквой.

— Тыквой, — с удовольствием повторила я. Слово было прекрасное. Круглое, рыжее, гулкое и пустое внутри.

Я наложила бабе Нюре мази из сабельника. Уже в калитке она обернулась на пруд и пробормотала:

— И обход-то теперь кто ходить будет…

— Какой обход, баб Нюр?

— Бабка твоя знала.

Баба Нюра махнула рукой и заковыляла прочь. За последние годы она много чего бормотала — и про летающие тарелки над Сосновкой, и про председателя, который в молодости оборачивался волком, — так что ее слова вылетели у меня из головы, едва закрылась калитка.

Федот сидел на шкафу и пытался вскрыть пакет с орехами.

— Не сработало?

— Он предложил мне такси.

— До болота?

— До болота. А мед оставил себе.

— Умный. Я бы тоже не вернул.

— Еще слово, и я вспомню, что в некоторых странах воронов едят.

Федот замолчал, но ненадолго. Стоило мне достать из сундука бабушкину тетрадь с рецептами, он тут же бросил орехи. Когда я берусь за эту тетрадь, кому-нибудь вскоре становится весело. Обычно ему.

Настой ласковника. Три горсти травы, собранной на убывающую луну, щепоть лесного ореха, мед, капля валерианы и слово. Спрыснуть вещь, и вся лесная мелочь, от белок до енотов, воспылает к ней такой страстью, что утащит в лес быстрее, чем хозяин успеет сказать «ой». Я представила, как Тыква утром выходит на крыльцо, видит пустую веревку, а свои городские рубашки снимает с ближайшей сосны, и принялась толочь орехи.

Федот спустился на стол.

— Это что?

— Отвар ласковника.

— Еноты?

— Еноты.

— Прошлый раз они унесли твои сапоги. Один так и не нашелся.

— Поэтому я усовершенствовала рецепт.

— А-а-а. — Федот не поверил, но вслух говорить не стал, а вместо этого почистил клюв о край ступки и сообщил: — А белье он развесил. Три рубашки, джинсы, полотенце и носки. Носки прищеплены парами, по длине.

— Ты что, к нему летал? — требовательно спросила я.

— Я уточнял.

Человек, который так развешивает носки, точно заслуживал всего, что я для него приготовила.

Едва стемнело, я надела старую зеленую куртку и пошла к иве. Собиралась перелезать по ветвям, но этого не понадобилось. Там, где утром доски стояли плотно, как зубы, одна теперь висела на единственном гвозде, а из-под нее торчал толстый корень, будто старая ива за день, не торопясь, выдавила ее наружу.

Я протиснулась в щель, обожглась о крапиву и распугала лягушек, но дальше все пошло как по маслу. В окнах усадьбы было темно, веревка висела в двух шагах, и я щедро спрыснула рубашки, джинсы, полотенце и каждую пару носков.

— Пахнет хорошо, — одобрил Федот с ветки.

— Рубашки?

— Рубашки. А ты зачем нюхаешь?

— Проверяю, впиталось ли.

Я как раз брызгала на последнюю рубашку, когда с пруда потянуло ветром. Рубашки вздулись парусами, и облачко настоя понесло прямиком в приоткрытую форточку спальни. За стеклом громко чихнули, следом еще раз, и заскрипела кровать. Я присела за полотенце, дождалась третьего чиха и рванула к иве так, что в крапиве за мной остался коридор.

Ночью я спала как младенец. До двух часов.

В два меня разбудил грохот, следом что-то похожее на крик, снова грохот и звон стекла. За забором метался луч фонаря, и метался долго. Со стороны усадьбы доносились возня и ругань, а потом Матвей кого-то принялся уговаривать. Слов было не разобрать, но тон я узнала: так разговаривают с животным, которое хочется погладить, хотя оно уже прокусило тебе руку.

Утром в дверь постучали так настойчиво, что я едва успела накинуть халат.

На пороге стоял Матвей. Волосы у него торчали во все стороны, на щеке красовались три свежие царапины, под глазами залегли тени, а куртка была застегнута не на те пуговицы. К левой штанине, обхватив ее всеми четырьмя лапами, прилип маленький енот и блаженно жмурился.

— Доброе утро. — Голос у соседа был подозрительно тихий.

— Доброе, — так же тихо ответила я, стараясь не смотреть на енота.

— Вы случайно не знаете, почему меня этой ночью любило пол-леса? Вот этот залез ко мне под одеяло. Когда я его вытаскивал, укусил за палец и с тех пор не отпускает.

— Вы привлекательный мужчина, — не моргнув глазом ответила я.

Енот подтянулся по штанине повыше и довольно заурчал.

А Матвей сунул руку в карман и протянул на ладони пуговицу. Деревянную, с обрывком зеленой нитки.

— Висела на гвозде у ивы. Там, где у меня почему-то выпала доска.

— Это не моя.

Матвей перевел взгляд мне за спину. На крючке у двери висела моя зеленая куртка с деревянными пуговицами. Одной не хватало.

— Пришейте, — посоветовал он, вложил пуговицу мне в ладонь и ушел. Ступал он осторожно, чтобы не стряхнуть с ноги енота.

Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

— Ну? — Федот уже сидел на спинке стула.

— Способ первый, — мрачно подвела я итог.

— Енотовый, — подсказал Федот.

— Провальный.

— Почему провальный? Белье унесли, сосед не спал. Зато у тебя теперь есть повод к нему зайти.

— Какой еще повод?

— Енота забрать. Енот-то не его. Енот твой. Ты его приворожила.

Я швырнула в Федота полотенцем. Он увернулся, перелетел на шкаф и оттуда долго объяснял, что на тех, кто хочет помочь, не обижаются.

Глава 2

Енот остался у Тыквы. Я узнала об этом на следующий день от бабы Нюры, которая узнала от Зинаиды, которая лично видела, как новый сосед кормит полосатого вареной сосиской прямо с крыльца. К вечеру вся деревня знала, что енота зовут Жора и спит он в старом валенке у печки. А приезжий мужик, выходит, не такой уж пропащий, раз животину не выгнал.

— Жора, — с отвращением повторила я и выдернула из грядки последнюю морковь. — Он назвал моего енота Жорой.

— Твоего? — Федот на заборе оживился.

— Я его приворожила.

— Ты его потеряла. Как сапог в прошлом году. Пойдешь забирать, попроси Матвея поискать. Вдруг еноты его у пруда закопали.

Я запустила в него морковной ботвой и промахнулась. Весь день, пока я копала грядки и выслушивала от Зинаиды подробности о сосисках, я обдумывала способ номер два. Еноты оказались существами ненадежными и чересчур любвеобильными. Требовалось что-то погромче и без объятий.

Решение подсказал Зинаидин петух Генерал, заоравший в половине пятого вечера, когда никакой зари и близко не было. Генерал орал когда вздумается, а однажды разбудил всю деревню в грозу, приняв молнию за рассвет.

— Певчий наговор, — объявила я Федоту и вытащила бабушкину тетрадь. — Все петухи и лягушки в округе будут петь у него под окном. Всю ночь. Посмотрим, сколько он продержится без сна.

— А ты как будешь спать?

— Прекрасно. Мое окно на другую сторону.

Для наговора требовались перо из петушиного хвоста, горсть пшена, вода из пруда, в которой ночевала жабья кожа, и слово на зарю. Воду с кожей я поставила еще утром, пшено нашлось в кладовке, а за пером пришлось лезть к Зинаиде в курятник.

Я дождалась, пока она уйдет доить корову, и пробралась туда через заднюю дверь. Генерал встретил меня недоверчиво. Стоило ухватить его за самое длинное перо, как он взлетел на жердь и поднял такой крик, что Зинаида выскочила из хлева с подойником. Я наступила в поилку, поскользнулась и уперлась рукой в то, чего в любом курятнике хватает с избытком. Перо все-таки осталось у меня, и через огород я улепетывала так, как не бегала со школьных соревнований.

К ночи пшено разбухло в жабьей воде и пахло тиной. Я сунула в банку перо. Федот перебрался на край стола и придирчиво заглянул в бабушкину тетрадь.

— Тут написано «горсть на двор».

— Вижу.

— А у тебя полбанки.

— Для верности. В прошлый раз помешал ветер. В этот раз высыплю прямо в землю, и для верности побольше.

— Ты уже сказала «для верности».

— Федот!

— Молчу. — Он помолчал, сколько смог. — Но «на двор» — это на один двор.

Доску у ивы Матвей днем прибил обратно, я слышала стук молотка. К ночи она снова висела на одном гвозде. Через дыру я пролезла уже почти привычно и оставила на гвозде только нитку от рукава. Усадьба спала. Под окном спальни, там, где раньше шла моя тропа, темнела свежевскопанная клумба. Я высыпала на нее всю банку, шепотом проговорила слово на зарю, отряхнула руки и пошла домой спать.

Спала я двадцать минут.

В полночь заорал Генерал. Ему ответил петух с соседней улицы, за ним еще один, и скоро над деревней стоял такой ор, будто все петухи района разом узнали о конце света и спешили сообщить об этом каждому. Следом проснулись лягушки. Сначала робко, в пруду, а потом во всех канавах и бочках разом. Собаки, не выдержав конкуренции, лаяли и на тех, и на других, а в дальнем конце улицы протяжно и безнадежно замычала корова.

Я лежала, уставившись в потолок, и в голове крутилось одно: горсть на двор. На один двор, Марьяна. На один!

— Спишь? — спросил Федот с жердочки.

— Нет.

— И я нет.

— Никто не спит, Федот. Никто во всей деревне.

— Зато у него под окном, наверное, громче всего. — Федот подумал. — Хотя, может, и нет. Тут везде громко.

Я встала и выглянула в окно. Деревня загоралась окно за окном, как новогодняя елка. На соседней улице хлопнула дверь, и Зинаида в ночной рубашке и калошах погналась с веником за Генералом вокруг колодца. Генерал взлетел на крышу бани и продолжил выступление уже с высоты, а Зинаида снизу обещала сварить из него суп. Где-то вдалеке председатель громовым голосом требовал прекратить безобразие, но кому, людям или петухам, было не разобрать.

Квакало все, что могло квакать. Только со стороны болота не доносилось ни звука.

— Может, это и не так плохо, — сказала я, отходя от окна. — Пусть все думают, что это из-за него.

— Ага, — согласился Федот. — Особенно когда вспомнят, что у них ведьма живет. Петухи посходили с ума, лягушки орут — конечно, приезжий виноват. Он же у нас известный колдун.

Я бросила в него подушкой, но он снова успел перелететь на шкаф.

Снять наговор было нельзя. Бабушка в таких случаях говорила, что сказанное слово обратно в рот не запихнешь. Действовал он до зари, а до зари оставалось часов шесть. В два я заткнула уши ватой, в половине третьего накрылась подушкой. Без четверти три поняла, что еще полчаса — и сама закукарекаю, накинула бабушкину шаль прямо на ночную рубашку и вышла во двор в сапогах на босу ногу.

Хотелось хотя бы убедиться, что соседу хуже, чем мне, и я пошла к забору. В этом я почти не сомневалась: под его окном горланили лягушки со всего пруда.

Матвей сидел на крыльце с кружкой, а у него на коленях, свернувшись клубком, спал Жора. Жоре певчий наговор был нипочем.

Я встала у щели между досками. Не знаю, как Матвей меня заметил, но он заговорил, не поворачивая головы:

— Не спится?

— Петухи, — буркнула я.

— И лягушки. Это тоже потому, что я привлекательный мужчина?

— Это осень, — соврала я без запинки. — Петухи осенью сходят с ума. Лягушки тоже.

— Все сразу?

— У нас дружная деревня.

Он хмыкнул и отпил из кружки. Над прудом, словно в подтверждение моих слов, особенно громко квакнула жаба.

— Знаете, я и в городе не спал. Лет пять, наверное. За стенкой ругались, наверху кто-то в три часа ночи двигал мебель. Я думал, в деревне будет тихо.

— В деревне никогда не бывает тихо, — ответила я, хотя собиралась промолчать. — Тут шумят другие.

— Это я уже понял. — Матвей почесал спящего енота за ухом. — Но здесь почему-то не так обидно.

— Потому что есть на кого свалить. На петухов.

— Или на ведьму.

Я на всякий случай сделала вид, что не расслышала.

— Можно вопрос? Что вы делаете на болоте в пять утра?

— Работаю.

— Ругаетесь на жаб?

— Разговариваю. Жабы, в отличие от некоторых, умеют слушать.

— Я тоже умею. Попробуйте как-нибудь.

Я не нашлась что ответить. Генерал в очередной раз перекрикивал всю деревню, а мы молчали. Я куталась в бабушкину шаль и думала, что давно ни с кем не разговаривала ночью. Когда я маленькой не могла уснуть, бабушка заваривала мне мяту с чабрецом и сидела рядом, пока я не засну. Мне было семь, потом двадцать пять, а чай оставался тем же.

— О чем задумались?

— О том, что мне с утра работать. Спокойной ночи.

— Марьяна, — окликнул он, когда я уже отвернулась от забора. — Тропу я все равно не отдам. — И зевнул.

— А я и не прошу.

— Пока, — уточнил Матвей.

Дома я первым делом заварила себе мяту с чабрецом.

Федот вернулся под утро, подозрительно довольный, и долго возился за печкой. Выяснять, что он там прячет, у меня не было сил. Петухи замолкли с рассветом, и я провалилась в сон. В девять меня разбудил стук в калитку.

За калиткой стояла очередь: Зинаида с мешками под глазами, мужики из Сосновки, продавщица из сельмага, председатель с дергающимся веком и баба Нюра, которая, судя по бодрому виду, спала при любом шуме.

— Марьянушка, — простонала Зинаида, — сонного бы чего. Хоть щепоть.

— И мне, — продавщица зевнула во весь рот. — Магазин в шесть открыла, а покупателей нет. Все отсыпаются, одна я как дура за прилавком.

Председатель молча протянул пустой бумажный пакет.

— Это все приезжий, — заявила баба Нюра. — Петухи чужака чуют. Десять лет тихо было, а как он заехал, пожалуйста.

Я кашлянула. В конце концов, она была права: не заедь он сюда, мне бы не пришлось сыпать полбанки пшена.

Сонный сбор разошелся за полчаса. Я едва успевала отмерять мяту, чабрец, валериану и хмель, а деньги складывала в бабушкину жестянку из-под монпансье. К концу утра она впервые за много лет закрылась с трудом. Очередь почти рассосалась, когда в ее хвосте появился Матвей.

В руках у него была большая коробка беруш, привезенная, видно, из города. Он молча прошел вдоль очереди и раздал каждому по паре. Председатель сунул свои в карман не глядя, мужики из Сосновки принялись выяснять, какой стороной это вставляется, а баба Нюра повертела подарок в пальцах, спрятала в передник и вынесла приговор:

— Хороший мужик. Хоть и тыква.

Последнюю пару Матвей протянул мне через калитку.

— Вам тоже. Вы же вчера тоже не спали. Из-за осени.

Я взяла беруши: отказываться при всей деревне было глупо.

— И еще. — Матвей уже развернулся уходить. — Вы случайно не видели мои часы? Лежали на подоконнике, а утром их нет.

— Не видела, — честно ответила я.

Матвей кивнул и ушел. Жора семенил следом, путаясь у него под ногами.

Я закрыла калитку, вернулась в дом и медленно подняла глаза на печку. Федот сидел на ней и старательно разглядывал потолок.

— Федот.

— Что?

— Где часы?

— Какие часы? Я всю ночь спал.

— Никто всю ночь не спал.

Федот почесал клювом крыло и отвернулся к стене.

Я открыла жестянку, пересчитала выручку и обнаружила, что за одно утро заработала больше, чем за весь август.

— Способ второй, — вздохнула я.

— Бессонный, — подсказал Федот.

— Доходный.

— Может, повторим? — тотчас оживился Федот.

Глава 3

Беруши я положила на подоконник, где они пролежали два дня, пока я старательно делала вид, что никакого подарка от Матвея не получала и ничего ему за это не должна.

Деревня тем временем решила, что ночь с петухами была знамением, и каждый толковал его по-своему. Баба Нюра предсказывала лютую зиму, Зинаида — скорую свадьбу, а продавщица из сельмага уверяла, что теперь непременно подорожает сахар. Председатель даже повесил на дверь сельсовета объявление о штрафах за нарушение общественного покоя, правда, никто так и не понял, кому оно адресовано. Генерал после той ночи охрип и теперь кукарекал шепотом, благодаря чему Зинаида впервые за много лет начала высыпаться и при встрече смотрела на меня с подозрительной благодарностью.

Матвей за эти два дня успел перестелить крыльцо и взялся за крышу возле трубы. Я видела его из окна: он уверенно передвигался по скату, меняя доски, а Жора сидел внизу и тревожно следил за каждым его шагом, временами привставая на задние лапы, словно собирался ловить хозяина, если тот свалится.

И все бы ничего, но беруши по-прежнему лежали на подоконнике, напоминая о долге, а быть должной Тыкве мне совершенно не нравилось.

— Отдай долг, — посоветовал Федот, заметив, как я в очередной раз покосилась на подарок. — Сделай ему что-нибудь хорошее. Глядишь, подобреет.

— Я и собираюсь.

Ворон, до этого старательно перебиравший клювом перья на груди, замер и посмотрел на меня с таким недоверием, будто ослышался.

— Хорошее? Матвею? Ты ничего не перепутала?

— Полезное, — уточнила я, доставая из сундука бабушкину тетрадь. — Он сам сказал, что пять лет нормально не спит. Вот и сошью ему подушечку от бессонницы.

— А забор? Ты вроде собиралась его сносить, а не лечить хозяина.

— А забор пусть пока стоит. Недолго ему осталось.

Федот еще немного понаблюдал за мной и вернулся к своим перьям, а я перелистала тетрадь и нашла нужный рецепт почти в самом конце, на странице с большой кляксой у края. Бабушка своим мелким почерком перечислила три травы: дрема-траву, полынь и хмель. Все следовало смешать, зашить в холстину и положить под голову спящему.

Ниже шло пояснение: «Снится место, где человеку жить лучше всего. Кто живет не на своем месте, затоскует и сам уйдет».

А еще ниже бабушка приписала: «Самой не нюхать».

— Понимаешь, Федот, он ведь городской, — объяснила я, показывая ворону страницу. — Ему приснится его город, трамваи, соседи, которые по ночам мебель двигают. Проснется, вспомнит, как там хорошо, и затоскует. Глядишь, к ноябрю на усадьбе уже будет висеть табличка «Продается».

— А если ему не город приснится? — поинтересовался Федот, заглядывая в тетрадь.

— А что еще? Он здесь всего ничего живет, даже носки разложить толком не успел.

Федот ничего не ответил и отошел на другой край стола.

Полынь висела над печкой, хмель остался от сонного сбора, а вот с дрема-травой вышла заминка. В кульке, где я ее хранила, обнаружилась одна труха, которой едва хватило бы на наперсток. Свежую траву еще можно было набрать на сухом бугре у Гнилой топи, пока не выпал первый снег, но раньше туда вела моя тропа, а теперь приходилось пробираться через овраг.

После обеда я натянула старые сапоги, выбрала палку покрепче и отправилась за травой. Канаву на этот раз благоразумно обошла по краю, зато в овраге поскользнулась на мокрой глине и съехала на спине до самого ручья. Когда наконец остановилась, несколько минут лежала, глядя в небо и перебирая слова, которых бабушка от меня никогда не слышала, а Федот терпеливо дожидался на коряге, даже не пытаясь помочь.