13 способов избавиться от соседа

— По тропе было бы ближе, — заметил он, когда я поднялась и принялась отряхивать юбку.

— Спасибо, Федот. Без тебя бы не догадалась.

— Я к тому, что некоторые проблемы проще решить разговором.

— С Матвеем? Ты давно с ним разговаривал? Ему скажешь убрать забор, а он тебе документы покажет.

— Зато по оврагам не катается, — рассудительно заметил ворон и перелетел на следующую корягу.

На бугре все осталось по-прежнему: седые кочки среди клюквы, редкая пожухлая трава, а ниже, у самой воды, еще росла дрема-трава. Я набрала полный подол, связала его узлом и уже собиралась возвращаться, когда среди мха заметила поваленную вешку.

Бабушка поправляла их, сколько я себя помню: ольховые колья с выцветшими лоскутами наверху. Каждую неделю она уходила к топи и меняла лоскуты, а я считала, что вешки нужны заблудившимся грибникам, чтобы те не угодили в трясину.

Ближний кол лежал плашмя во мху. Я нагнулась, чтобы поднять его, и обнаружила, что мох вокруг насквозь мокрый, хотя дождей не было уже неделю. От земли пахло стоячей водой, а сам кол, когда я взяла его в руки, оказался скользким.

Я воткнула его обратно, на прежнее место, поглубже, поправила выцветший лоскут, убедилась, что кол держится, и только тогда отошла. Сама не знаю, зачем возилась с ним, когда уже пора было возвращаться. Наверное, потому, что бабушка непременно бы поправила.

— Пойдем, Федот, а то до темноты не выберемся.

Ворон тут же полетел впереди меня. Болото он никогда не любил, но обычно держался поблизости и время от времени оглядывался, проверяя, не отстала ли я. На этот раз до самого оврага он ни разу не обернулся.

Домой я вернулась в сумерках, перепачканная глиной и с полным подолом травы. Над усадьбой горел фонарь: Матвей все еще возился на крыше, и стук его молотка доносился даже до моей кухни, пока я разбирала добычу и искала в сундуке старую бабушкину наволочку.

Шить села уже после ужина, при лампе. Дрема-траву я успела подсушить на печи, чтобы она не испортилась, смешала ее с полынью и хмелем, а затем выкроила из наволочки небольшой мешочек и принялась набивать его травами. Сухие листья крошились под пальцами, мелкая пыль то и дело попадала в нос, и вскоре я начала зевать так, что едва попадала иголкой в ткань.

Бабушкину приписку я прекрасно помнила и даже отворачивалась, когда пересыпала траву. Но последний шов пришелся уже на час ночи, глаза слипались, а до кровати еще надо было добраться. Я положила голову на сложенные руки, собираясь передохнуть всего минуту, и сама не заметила, как уснула.

Мне снилась усадьба, только выглядела она совсем иначе, чем сейчас. Крыша больше не проседала, в окнах горел свет, а я переходила из комнаты в комнату, прекрасно зная, куда ведет каждая дверь и что находится за ней. В большой комнате стояла печь в синих изразцах с птицами, а на лестнице я привычно переступила через третью ступеньку, потому что та скрипела.

На кухонном подоконнике стояла наполовину пустая банка липового меда, возле нее лежало полотенце, а на столе ждали две чашки. Я хотела налить чай, но где-то за прудом тонко зазвенел колокольчик, совсем как у бабушки когда-то. Я слышала его и ничуть не удивлялась, как не удивлялась и тому, что мне здесь так хорошо, словно я всегда жила в этом доме.

Проснулась я в шесть утра, обнаружив, что всю ночь проспала за столом, а Федот уже сидит напротив и разглядывает меня с явным любопытством.

— У тебя на лице хмель, — сообщил он, когда я попыталась распрямить затекшую спину.

— Сколько я спала?

— Пять часов. И все это время улыбалась.

— Неправда.

— Два раза точно. Еще сказала: «Осторожно, ступенька». Кому ты там ступеньки показывала?

Я смахнула со щеки прилипший листочек хмеля и принялась сгребать остатки травы в кулек, стараясь не вспоминать сон. Но изразцовые птицы стояли перед глазами так отчетливо, будто я сама проводила по ним пальцами, а скрип третьей ступеньки до сих пор слышался в ушах.

Впрочем, ничего удивительного тут не было. Третий день только об этой усадьбе и думаю, вот она мне и приснилась. Трава с непривычки перепутала, а меня ее действие вообще не касалось, потому что я и так жила там, где мне лучше всего.

Мешочек получился аккуратный, серый, с вышитой в углу веточкой полыни. Вышивку я добавила исключительно для вида, чтобы Тыква не заподозрил ничего дурного и решил, что подарок сделан от души.

Когда я вышла из дома, Матвей опять был на крыше. Я постояла у парадной калитки, дожидаясь, пока он заметит меня, и подняла мешочек повыше.

— Это что? — крикнул он сверху, отложив молоток.

— Долг. За беруши.

Матвей спустился по лестнице, вытер руки о штаны и подошел к калитке, возле которой тут же появился Жора и устроился у него на ботинке.

— Травы, — объяснила я, протягивая мешочек. — Под подушку. Вы говорили, что пять лет нормально не спите, вот я и решила помочь.

Матвей повертел подарок в руках, понюхал и прищурился.

— Еноты не придут?

— Еноты — нет.

— А кто придет?

— Сон, Матвей. Обыкновенный человеческий сон. Вам этого мало?

— После прошлого подарка предпочитаю уточнять, — заметил он, еще раз понюхал мешочек и разглядел вышивку. — Спасибо. Попробую.

Он убрал подарок в нагрудный карман и вернулся к лестнице, но, поднявшись на вторую перекладину, вдруг обернулся.

— Красивая полынь, кстати.

Я сделала вид, что не расслышала, и пошла домой. Вышивка заняла у меня полчаса, а теперь почему-то стало неловко, что он ее заметил.

У поворота, на скамейке возле соседского забора, сидели баба Нюра и Зинаида. Судя по тому, как дружно они повернули головы в мою сторону, за происходящим наблюдали с самого начала, а про семечки, ради которых якобы здесь устроились, совершенно забыли. Кулек так и лежал почти нетронутым между ними.

— Подарочки носим? — ласково спросила Зинаида, когда я поравнялась со скамейкой.

— Долги отдаем.

— А-а, долги, — протянула баба Нюра, переглянувшись с соседкой. — Ну, дело хорошее. Особенно когда своими руками.

— Вы бы семечки ели, пока свежие, — посоветовала я и прибавила шагу.

— Ну-ну, — донеслось мне вслед.

К вечеру вся деревня уже знала, что ведьма шьет Тыкве подушки. Продавщица из сельмага при встрече заботливо уточнила, не нужны ли мне нитки, а мужики из Сосновки у колодца почтительно сняли шапки, хотя раньше разве что кивали.

Я решила, что в следующий раз подарок соседу лучше передавать ночью.

Вечером из своего окна я видела, как у Матвея погас свет. Было всего десять, гораздо раньше обычного, и я с удовлетворением решила, что подушечка начала действовать. Сама тоже легла спать, но на этот раз мне ничего не снилось.

Наутро Матвей появился в одиннадцатом часу, когда я уже успела принять двух бабок с суставами и одного мужика с похмельем. Я как раз проветривала сени после последнего посетителя, когда увидела соседа у калитки и не сразу его узнала.

Он был побрит. Без щетины у него обнаружилась ямочка на подбородке, а сам он выглядел лет на пять моложе, потому что тени под глазами исчезли и взгляд стал ясным.

— Доброе утро, — поздоровался Матвей, подходя ближе. — Я спал одиннадцать часов.

— Поздравляю.

— Первый раз за пять лет столько проспал. Даже Жора не смог разбудить, хотя утром пытался стащить с меня одеяло.

Матвей облокотился на калитку, а Жора улегся возле его ног и зевнул во всю пасть, словно это он провел ночь без сна.

— Значит, трава хорошая, — сказала я, стараясь не выдать довольства.

— Трава отличная, только сон какой-то странный приснился. — Матвей потер подбородок, будто еще не привык к тому, что он гладкий. — Дом небольшой, печка беленая, над ней пучки трав сушатся. На стене часы с кукушкой, только у кукушки почему-то клюва нет, а на шкафу сидит что-то черное и ругается.

Я невольно покосилась на дверь у себя за спиной и порадовалась, что успела ее закрыть. Клюва у нашей кукушки не было с позапрошлой зимы, когда Федот решил, что он золотой.

— И колокольчик где-то звенел, — продолжил Матвей. — Всю ночь. Вы случайно не знаете, чей это дом? Я подумал, может, у вас здесь все так живут. Травы сушат, печки топят.

— Полдеревни сушит, — ответила я, стараясь говорить как можно равнодушнее.

— И у всех кукушки без клювов?

— У нас дружная деревня.

Матвей засмеялся так громко, что Жора от неожиданности сел и уставился на хозяина.

— Ладно, спасибо за подушку, — сказал он, наконец перестав смеяться. — Теперь хоть знаю, что нормальный сон еще существует.

Он отлепился от калитки, но уходить почему-то не спешил, а вместо этого посмотрел на меня с любопытством.

— А вам что-нибудь снилось?

— Нет.

— Совсем ничего?

— Я на травах не сплю, Матвей. Мне нельзя.

— Жалко, — сказал он и, больше ничего не объясняя, направился домой.

Жора посмотрел на меня, тяжело вздохнул и потрусил за ним, а я еще немного постояла у калитки.

Вернувшись в дом, я обнаружила Федота на шкафу. Судя по возмущенному виду, он прекрасно слышал весь разговор через открытую форточку.

— Что-то черное, — повторил он, передразнивая Матвея. — Ругается. Можно подумать, я только этим и занимаюсь.

— Ты подслушивал.

— Я сидел на шкафу. Это мой шкаф, между прочим, и сидеть на нем мне никто не запрещал. А кукушка сама виновата.

— В чем?

— Клюв у нее сам отвалился, — пояснил Федот, сердито переступая с лапы на лапу. — Я его только подобрал.

Выяснять судьбу клюва мне сейчас было некогда. Подойдя к печке, я посмотрела на пучки полыни, висевшие над ней, и вспомнила бабушкины слова: дрема-трава не врет и ничего не путает. Врут люди, а трава только показывает.

Матвею приснился мой дом, с кукушкой и Федотом. Про изразцовых птиц я старалась не думать.

— Федот, а у бабушки был колокольчик? — спросила я, обернувшись к шкафу.

Ворон принялся чистить клюв о деревянный край. Занимался он этим так долго и старательно, что я уже собралась повторить вопрос, когда он наконец поднял голову.

— Не помню.

А Федот помнил все, вплоть до того, сколько сыра я недодала ему в позапрошлом году.

Остатки дрема-травы я высыпала в печь, где они сразу затрещали, наполнив кухню сладким сонным запахом. Пришлось распахнуть окно и подождать, пока дым вытянет наружу.

— Способ третий, — сказала я, глядя на огонь.

— Сонный, — подсказал Федот.

— Неправильный.

— Почему неправильный? — удивился ворон, спрыгнув со шкафа на стол. — Он выспался, ему приснилось, где лучше всего жить. Все как в тетради. Чего ты еще хотела?

Отвечать я не стала и закрыла окно. За забором Матвей снова полез на крышу, и до самого вечера оттуда доносился стук молотка.