Согласие

Оценить:

Рейтинг: 4

Добавить отзыв

Согласие

Julia Lensen

Согласие

Согласие

Oct 26, 2026 · @ь

Глава первая. Чужая печать

В Новом Орлеане потеют даже книги. Я поняла это в первый же август, когда вскрыла сундук с метрическими книгами из прихода Святого Карла и нашла внутри один серый слипшийся пирог, пахнущий грибами и рекой. Мистер Деверо тогда постоял надо мной, пожевал пустую трубку, которую не курил уже лет двадцать, и сказал, что город ничего не отдаёт просто так, даже собственные записи о крещении. Я решила, что это местная поговорка. За пять лет я так и не нашла ни одного человека, кроме него, который бы её знал.

Мастерская «Деверо и сын» занимала первый этаж узкого дома на Шартр-стрит, между лавкой, торговавшей масками к Марди Гра, и баром, в котором по вечерам кто-то упрямо играл на саксофоне одну и ту же мелодию, всякий раз сбиваясь на одной и той же ноте. Сына у мистера Деверо не было, вывеску он унаследовал от отца, а тот от своего, и до сих пор переписывал золотые буквы на стекле сам, раз в несколько лет, стоя на стремянке с кисточкой из беличьего хвоста. Когда-то здесь переплетали молитвенники для креольских семей. Теперь к нам несли бабушкины кулинарные тетради, залитые во время урагана семейные Библии, университетские фолианты, которые никто не открывал с тех пор, как их купили, и иногда, очень редко, что-нибудь по-настоящему старое.

В тот четверг я с утра сидела над судовым журналом 1847 года. Капитан шхуны «Мэри Энн» аккуратно записывал погоду, глубину и груз, а между строк, видимо, давил комаров, потому что каждые три страницы на бумаге темнело маленькое бурое пятнышко с крошечной лапкой. Я снимала со страниц старую ленту, которой кто-то в семидесятых решил их «укрепить», и ругалась вполголоса на этого кого-то, на влажность и на кондиционер, который мистер Деверо держал на двадцати четырёх градусах из соображений экономии и называл это заботой о бумаге.

Часы на моём запястье нагрелись от лампы, и я машинально сдвинула широкий кожаный ремешок. Под ним кожа была светлее, и на этой светлой полоске чернел знак: круг, перечёркнутый тремя неровными линиями, и что-то вроде ключа с бородкой, повёрнутого остриём вниз. Я носила под ремешком эту глупость семь лет. Лазер обещали за четыре сеанса, а я каждый раз находила причину перенести запись.

Телефон зажужжал на верстаке и пополз к краю. Райан.

«Ужин в восемь, не забудь. Мама хочет обсудить список гостей. Пожалуйста, без джинсов».

Я посмотрела на свои джинсы, на фартук в клейстере, на пальцы, по которым въелась пыль от замши, и написала, что буду в платье. Потом стёрла «в платье» и написала «вовремя». Миссис Брукс второй месяц обсуждала список гостей так, будто речь шла о составе Верховного суда, и каждый раз выяснялось, что с моей стороны приглашено слишком мало людей. Это была правда. С моей стороны были Сара, мистер Деверо и, если очень повезёт, мама, которая на последнее Рождество прислала открытку с напечатанной подписью.

Следующей позвонила Сара, будто почувствовала.

— Ты жива? — спросила она вместо приветствия. Где-то за ней грохотала посуда, Сара работала администратором в ресторане на Мэгэзин-стрит и звонила обычно из подсобки, между двумя катастрофами.

— Капитан Хокинс убил на этой странице одиннадцать комаров, — ответила я. — Это считается?

— Это считается за признак того, что ты слишком много времени проводишь с мёртвыми моряками. Слушай, я в субботу свободна. Может, посидим вдвоём, без твоего Райана и без его мамы? Мне надо тебе кое-что сказать.

— Что-то случилось?

Она помолчала чуть дольше, чем стоило.

— Ничего. Просто давно не виделись. В субботу, да?

Я пообещала и ещё некоторое время держала телефон в руке, глядя на погасший экран. Сара умела врать о чём угодно: менеджерам, бывшим, полицейскому, который однажды остановил нас на трассе до Батон-Ружа, когда она гнала сто двадцать. Мне она врала плохо. Я решила, что дело в очередном мужчине, и вернулась к комарам.

К шести мистер Деверо ушёл, оставив мне ключи и распоряжение не сидеть допоздна, которое мы оба давно воспринимали как ритуальную фразу вроде «будь здорова». Саксофон за стеной разогревался. Солнце ушло с витрины, и Шартр-стрит налилась тем густым розовым светом, за который туристы платят по триста долларов за ночь в отелях с балконами. Я как раз мыла кисти, когда звякнул колокольчик над дверью.

Вошедший был немолод и очень аккуратен. Серый костюм, хотя на улице стояло тридцать два градуса, серый галстук, седые волосы, зачёсанные назад с такой точностью, что на них остались следы от зубцов расчёски. Он держал в руках свёрток, обёрнутый в тёмное сукно, и держал его так, как держат что-то, к чему не хотят прикасаться, но обязаны.

— Мисс Холт? — спросил он.

Я не помнила, чтобы мы встречались, и сказала, что мастерская уже закрыта, но если он оставит телефон, мистер Деверо завтра перезвонит.

— Работу просили передать именно вам, — ответил он и положил свёрток на стойку. — Владелец хотел бы, чтобы вы занялись ею лично.

Он развернул сукно. Под ним лежала книга в чёрной коже, без тиснения на корешке, с двумя латунными застёжками, одна из которых держалась на честном слове, а другая была оторвана вовсе, и на её месте остался только след от заклёпок. Кожа потрескалась по сгибам, нижний угол переплёта размок когда-то и высох уродливой волной. Я надела перчатки раньше, чем успела подумать, что делаю. Это был рефлекс, как тянуться к ручке горячей сковороды полотенцем.

— Семнадцатый век? — спросила я, касаясь пальцем края блока. Бумага была тряпичная, плотная, с тем лёгким желтоватым отливом, который не подделаешь.

— Владелец не уточнял. Он сказал, вы поймёте сами.

Человек в сером положил рядом с книгой конверт. Я открыла его, потому что он явно ждал, что я открою. Внутри был чек на имя мастерской, и сумма на нём превышала то, что мистер Деверо зарабатывал за полгода.

— Это ошибка, — сказала я.

— Это предоплата, — сказал он. — Остальное по завершении. Сроки на ваше усмотрение. Владелец не торопится.

— Как его зовут? Мне нужно оформить квитанцию.

Он улыбнулся так, как улыбаются люди, которым давно не смешно.

— Он зайдёт сам, когда сочтёт нужным. Доброго вечера, мисс Холт.

Колокольчик звякнул ещё раз. Я подошла к витрине и увидела только, как серый пиджак растворяется в толпе туристов с ярко-зелёными коктейлями в пластиковых стаканах. Саксофон за стеной споткнулся на своей ноте.

Чек я положила в ящик кассы и заперла на ключ. Потом вернулась к стойке и долго смотрела на книгу, не трогая её. Я слышала о таких клиентах от старых переплётчиков в Бостоне, где проходила практику после колледжа: коллекционеры, которые не называют имён, приносят краденое или, наоборот, слишком честное, платят втрое и исчезают. Мистер Деверо в таких случаях говорил, что деньги не пахнут, а книги иногда пахнут, и надо уметь отличить второе от первого. От этой книги пахло старой кожей, воском и чем-то сладковатым, вроде гвоздики.

Я отнесла её к своему столу под лампу, отстегнула уцелевшую застёжку и открыла переплёт.

На форзаце, на плотном листе цвета слоновой кости, тёмно-коричневыми чернилами, выцветшими по краям до ржавчины, был нарисован круг. Его пересекали три линии, неровные, будто проведённые не пером, а ногтем, и под ними, остриём вниз, висел ключ с узкой зубчатой бородкой.

Я сначала решила, что ошиблась, что это свет, усталость, комары капитана Хокинса. Потом сняла часы.

Знак на моём запястье был точной копией. Не похожим, не сделанным по мотивам, как утверждал тату-мастер в подсобке на Бурбон-стрит, а тем же самым до последнего изгиба: левая линия так же заваливалась вниз, бородка ключа так же имела пять зубцов, из которых третий был чуть длиннее остальных. Мастер тогда спросил, уверена ли я насчёт третьего зубца, и Сара ответила за меня, смеясь, что в оригинале именно так.

Это была её идея. Нам было по девятнадцать, мы приехали в Новый Орлеан на весенние каникулы, и в последний вечер, после двух бутылок дешёвого розового вина, Сара достала из сумки сложенный вчетверо листок. Сказала, что нашла рисунок в какой-то старой книге в библиотеке колледжа, что это древний символ удачи или защиты, она забыла, и что спорит на сто долларов, что я не решусь. Я решилась. Сто долларов она мне так и не отдала, и мы обе считали это лучшей частью истории.

Мне захотелось ей позвонить. Я даже взяла телефон, а потом положила обратно. Что я ей скажу? Что в мастерскую принесли книгу с нашим пьяным рисунком? Она рассмеётся, предложит заработать на этом сто долларов и будет права. Мало ли старых книг с похожими знаками. Мало ли мастеров, которые срисовывают одно и то же с одних и тех же источников.

Я приложила запястье к форзацу, рядом с рисунком, чтобы сравнить линии, и бумага под моей рукой оказалась тёплой.

Не нагретой от лампы, лампа светила сбоку. Тёплой изнутри, как бывает тёплой чужая ладонь, когда кто-то долго держал руку на столе и только что убрал. Я отдёрнула запястье. Знак на коже слегка покраснел по контуру, как в первые дни после того, как его набили, и я почувствовала короткое, глубокое покалывание, словно под кожей кто-то провёл кончиком иглы по старым линиям.

За стеной саксофонист наконец сыграл свою ноту чисто и замолчал.

Под передней крышкой переплёта, в кармашке, который я сначала приняла за отошедший слой бумаги, лежала визитная карточка. Плотный картон, без имени, без телефона, только несколько строк, написанных от руки тем же тёмно-коричневым, что и рисунок, и почерком, который выглядел старше чернил:

«Не торопитесь, мисс Холт. Я ждал семь лет и подожду ещё немного. Д. К.»

Я опоздала на ужин к миссис Брукс на сорок минут и пришла в джинсах.

Глава вторая. Голос во сне

Дом Бруксов стоял в Гарден-дистрикт, за чугунной оградой с виноградными листьями, и каждый раз, когда я поднималась по его ступеням, мне казалось, что колонны на веранде слегка сдвигаются друг к другу, чтобы внимательнее меня рассмотреть. Миссис Брукс встретила меня в дверях, оглядела джинсы и сказала, что я, должно быть, ужасно устала, и это прозвучало как диагноз. Райан поцеловал меня в висок и шепнул, что мы потом поговорим.

Ужин подавали в столовой с портретами людей, которые выглядели так, будто лично подписывали Луизианскую покупку. Мы ели черепаховый суп, и миссис Брукс диктовала Райану фамилии, а он записывал их в телефон с покорностью секретаря. Шестьдесят человек с их стороны. Четверо с моей. Когда дошли до мамы, миссис Брукс отложила ложку.

— Твоя мать ответила насчёт даты, Эмма?

— Пока нет. Она много работает.

— Конечно, — сказала миссис Брукс и улыбнулась портрету над моей головой. — Бостонцы вообще очень занятые люди.

Райан положил ладонь мне на колено под столом, и я было решила, что это поддержка, пока он не наклонился и не спросил вполголоса, отправила ли мама те бумаги, о которых он говорил. Какие-то документы от семейного фонда, подпись нужна до свадьбы, иначе потом придётся возиться с юристами. Я сказала, что напомню ей. Он кивнул и убрал руку, и колену сразу стало прохладно от кондиционера.

Домой он меня не повёз. Сказал, что у него в семь утра созвон с Хьюстоном, и вызвал мне такси, и пока машина ехала через весь город в Мариньи, я смотрела на своё отражение в тёмном стекле и думала, что когда-то, полтора года назад, Райан Брукс приходил в мастерскую трижды за неделю, чтобы спросить, как продвигается переплёт его дедовского атласа, хотя атлас был готов ещё в понедельник.

Я снимала второй этаж старого дома на Бургундии, узкого, выкрашенного в цвет лайма, с верандой, на которой помещались два стула и горшок с базиликом, который упорно не желал умирать, хотя я делала для этого всё. Внизу жила миссис Арсено, восьмидесятилетняя вдова, которая каждое утро в шесть включала радио с проповедями, а по вечерам слушала Этту Джеймс, и я давно перестала понимать, какая из этих привычек её настоящая.

Я приняла душ, долго держала запястье под холодной водой и уговаривала себя, что покраснение от часов. Ремешок новый, кожа жёсткая, я весь день работала под лампой. Потом легла, не включая кондиционер, и открыла окно, потому что любила, как пахнет ночью жасмин из соседского двора, и потому что за пять лет так и не привыкла спать в тишине. В Бостоне за окном всегда ехала какая-нибудь машина. Здесь вместо машин были цикады, далёкий трамвай на Сент-Чарльз и чьи-то голоса, которые до утра спорили на испанском.

Уснула я быстро, и последнее, что запомнила, было лёгкое жжение под браслетом часов, которые я забыла снять.

Во сне я стояла в доме, где никогда не была. Высокие окна от пола до потолка, затянутые чем-то белым и тонким, вроде марли, и за ними шёл дождь, такой плотный, что казалось, будто дом погрузили в воду. Паркет под босыми ногами был тёплым. Пахло воском, старой кожей и гвоздикой, и я узнала этот запах раньше, чем поняла, откуда.

В комнате никого не было, но я знала, что за моей спиной кто-то стоит. Знала так, как иногда в толпе знаешь, что на тебя смотрят, ещё до того, как обернулась. Я не обернулась. Мне почему-то казалось очень важным не оборачиваться.

— Спасибо, — сказал голос позади меня. — Ты долго ждала.

Голос был низкий, спокойный и очень близкий, как будто тот, кто говорил, наклонился к самому моему уху, но я не чувствовала ни дыхания, ни тепла.

— Я ничего не ждала, — ответила я, и во сне это прозвучало глупо, как отговорка ребёнка.

— Ты могла свести знак. Тебе предлагали четыре раза. Ты записывалась и не приходила.

— Откуда ты...

— Я был рядом, когда ты отменяла запись. Каждый раз. Во второй раз ты сказала администратору, что заболела, а сама сидела на скамейке у реки и ела пралине из бумажного пакета. Ты испачкала сахаром манжету.

Я помнила ту манжету. Я помнила, как оттирала её в туалете мастерской и злилась на себя. Я никому об этом не рассказывала, потому что рассказывать было нечего.

— Кто ты? — спросила я.

Он молчал так долго, что я решила, что сон закончился. Дождь за окнами стал тише. Потом я почувствовала, как что-то коснулось моего запястья, ровно там, где под ремешком был знак. Это не было прикосновением пальцев. Скорее так ложится на кожу тепло от свечи, когда подносишь руку слишком близко, и ещё не больно, но уже понятно, что будет больно, если не убрать.

— Ты знаешь, кто я, — сказал голос. — Ты держала в руках мою книгу.

— Это просто книга.

— Тогда почему ты унесла её в сейф, а ключ взяла с собой?

Я не помнила, чтобы делала это. Я помнила, что заперла чек в кассу, и всё. Но во сне я вдруг ясно увидела себя в мастерской: я стою у старого сейфа мистера Деверо, кладу книгу на нижнюю полку, поворачиваю ключ и опускаю его в карман джинсов, и руки у меня совершенно спокойны.

— Я не хочу, — сказала я. Не знаю, что именно я имела в виду.

— Знаю, — ответил он, и в его голосе впервые появилось что-то похожее на улыбку. — Это пока. Я никуда не тороплюсь, Эмма. Я умею ждать лучше, чем кто-либо из тех, кого ты знаешь. Спроси свою подругу, она подтвердит.

Тепло на запястье стало жаром, и я проснулась.

В комнате было темно, на часах на тумбочке светилось 3:12. Цикады за окном замолчали, все разом, как будто кто-то выключил звук, и в этой тишине я отчётливо слышала собственное сердце и то, как внизу у миссис Арсено скрипнула половица. Запястье горело. Я включила лампу, сорвала часы и уставилась на знак.

Он был красным, воспалённым, как в первую неделю после иглы, и линии казались темнее, чем вечером, будто кто-то прошёлся по ним заново. Я провела пальцем по контуру, и кожа под ним оказалась горячей и чуть влажной. Сквозь это жжение пробивалось что-то ещё, чему я не хотела давать названия: смутное, неприличное ощущение, что меня не обожгли, а тронули.

Я пошла на кухню, достала из морозилки пакет замороженного горошка и просидела с ним на полу, прислонившись спиной к холодильнику, пока руку не начало ломить от холода. Потом вернулась в комнату за телефоном, чтобы посмотреть, сколько стоит в Новом Орлеане приём у дерматолога без записи, и увидела уведомление.

Сара. В 3:09.

«Ты не спишь?»

И ниже, через минуту:

«Неважно. Увидимся в субботу. Люблю тебя».

Сара никогда не писала мне «люблю тебя». Мы дружили с четырнадцати лет, она держала мне волосы, когда меня тошнило после выпускного, и врала моей матери, что я ночую у неё, когда я ночевала совсем не у неё, но таких слов между нами не водилось. Мы говорили «ты дура» и «позвони, когда доедешь», и это было одно и то же.

Я набрала её номер. Длинные гудки, потом автоответчик с её весёлым голосом, записанным три года назад, на пляже, где-то за ним кричали чайки. Я сбросила и написала, что не сплю, что всё в порядке, что мне приснилась какая-то ерунда. Сообщение висело непрочитанным.

Я легла обратно, не выключая света, положила телефон на грудь экраном вверх и стала смотреть в потолок. Где-то к пяти цикады заговорили снова. В шесть внизу включилось радио, и пастор из Шривпорта долго и с удовольствием рассказывал о том, что всякий договор, заключённый во тьме, однажды будет прочитан при свете.

Ключ от сейфа мистера Деверо я нашла в кармане джинсов, когда стала собираться на работу. Я не помнила, как он туда попал.

Глава третья. Колокольчик молчит

Мистер Деверо пришёл в мастерскую раньше меня, чего не случалось уже года два, и когда я открыла дверь, он стоял у кассы с чеком в руке и разглядывал его на просвет, как фальшивую купюру.

— Я его запирала, — сказала я вместо «доброго утра».

— У меня есть второй ключ, Эмма. Это мой магазин, хотя иногда мне кажется, что вы об этом забываете. — Он положил чек на стойку и разгладил его ладонью. — Кто это принёс?

Я рассказала про человека в сером, про книгу, про то, что владелец обещал зайти сам. О рисунке на форзаце я промолчала, о сне тем более. Мистер Деверо слушал, пожёвывая свою пустую трубку, и когда я закончила, попросил показать книгу.

Мы открыли сейф вместе. Книга лежала на нижней полке, как я её и видела ночью, обёрнутая в то же сукно. Я развернула ткань и почувствовала запах гвоздики раньше, чем увидела чёрную кожу. Мистер Деверо не стал надевать перчатки. Он и не прикоснулся к ней, только наклонился и долго смотрел на оторванную застёжку, на след от заклёпок, на волну на нижнем углу.

— Я видел этот переплёт, — сказал он наконец. — Не этот, а такой же. Мне было лет двенадцать. Отец чинил книгу для одного клиента, и я вошёл в мастерскую без спросу, а он ударил меня по руке линейкой так, что я неделю не мог держать вилку. Больше он меня никогда не бил.

— Кто был клиентом?

Мистер Деверо пожал плечами, и это получилось у него неубедительно.

— Кто-то из старых семей. В то время их было много, и все они платили наличными. — Он выпрямился и посмотрел на меня поверх очков. — Займитесь этим, раз уж вас попросили. Но держите её в сейфе, когда уходите. И, Эмма, если владелец придёт, когда меня не будет, не подписывайте ничего, кроме квитанции.

Я решила, что он шутит, и засмеялась. Он не засмеялся.

До обеда я работала над книгой так, как работала бы над любой другой, и это помогало. Я сфотографировала переплёт со всех сторон, измерила блок, записала в журнал количество тетрадей и состояние шитья. Под лупой кожа оказалась козлиной, выделанной очень давно, по-старому, с той тонкостью, какой сейчас добиваются только в двух мастерских в Европе. Текст был латинский: Вульгата, плотный двухколоночный набор, гравированный фронтиспис с Адамом и Евой, у которых кто-то когда-то выскоблил лица. Я долго разглядывала эти пустые овалы и не могла понять, сделано это из благочестия или со злости.

Форзац я не трогала. Я даже не смотрела на него, а когда приходилось переворачивать переплёт, клала на него лист чистой бумаги, как кладут платок на лицо спящему. Часы я в тот день надела на другую руку. Запястье под пластырем ныло ровно и тупо, как ноет синяк, о котором помнишь, только когда задеваешь.

Сара не ответила ни утром, ни к обеду. Я написала ей ещё раз, коротко, без вопросительного знака, чтобы не выглядеть встревоженной, и сразу пожалела.

Он пришёл в начале пятого, когда мистер Деверо ушёл в банк, а солнце било в витрину так, что я опустила жалюзи до половины, и в мастерской стоял полосатый медовый сумрак.

Колокольчик над дверью не звякнул. Я это запомнила, потому что потом много раз проверяла: колокольчик висел на месте, язычок у него был цел, и каждый, кто входил после, извлекал из него тот же глупый жестяной звон. Я подняла голову от стола просто потому, что почувствовала, что в комнате стало теснее.

Он стоял у стойки и рассматривал старые образцы мраморной бумаги, которые мистер Деверо держал под стеклом для клиентов. Высокий, в тёмном костюме без галстука, с расстёгнутым воротом белой рубашки, и единственное, что я про него поняла с первого взгляда, это что ему не жарко. На улице было тридцать четыре, в мастерской двадцать шесть, а он выглядел так, будто только что вошёл с февральского ветра. Тёмные волосы, коротко стриженные на затылке. Лицо, которое было бы просто красивым, если бы не неподвижность. Люди всегда немного двигаются, даже когда стоят: переносят вес, трогают манжету, моргают. Он не делал ничего из этого.

— Мисс Холт, — сказал он, и я узнала голос.

Не так, как узнают голос знакомого по телефону, когда долю секунды соображаешь, кто это. Я узнала его кожей, запястьем, которое под пластырем вдруг стало горячим, как будто я снова поднесла его к свече.

Он произнёс мою фамилию медленно, с лёгкой паузой после первого слова, как произносят имя старого знакомого, которого давно не видели и рады встретить. Словно «Холт» было для него не просто фамилией, а чем-то, что он когда-то знал хорошо и долго.

— Мы закрыты, — сказала я. Табличка на двери висела стороной «открыто».

— Тогда я ненадолго. — Он отвернулся от мраморной бумаги и посмотрел на меня, и глаза у него оказались светлыми, серо-зелёными, цвета воды в Миссисипи, когда она стоит под низким небом. — Меня зовут Джулиан Кейн. Я владелец книги, которую вам вчера передали. Хотел убедиться, что она в хороших руках.

— Она в сейфе.

— Я знаю.

Он сказал это просто, без нажима, и мне стало холодно, хотя кондиционер не работал.

— Мистер Кейн, ваш... представитель оставил чек на сумму, которая в несколько раз превышает стоимость работы. Я не могу его принять, пока мы не составим смету.

— Составьте. Я заплачу по смете, а разницу считайте благодарностью за то, что вы за неё взялись.

— Я ещё не взялась.

— Взялись. — Он чуть наклонил голову. — Вы записали в журнал количество тетрадей. Двадцать шесть, и одна из них подшита позже остальных, вы это заметили и поставили на полях вопросительный знак. Вы положили на форзац чистый лист, чтобы не видеть рисунок, и надели часы на другую руку.

1 2 Следующая

Согласие

Julia Lensen Согласие

Согласие

Оглавление

Глава первая. Чужая печать

Глава вторая. Голос во сне

Глава третья. Колокольчик молчит

Julia Lensen

Согласие