Согласие

Глава четвёртая. Темнота

Сара ответила только в пятницу вечером, одним словом: «Завтра». Ни смайлика, ни времени, ни места, и я поняла, что встречаемся мы, как всегда, в «Кафе Бенсон» на Френчмен-стрит в одиннадцать, потому что за двенадцать лет дружбы мы ни разу не договаривались об этом специально.

Она пришла раньше меня. Это было так же странно, как «люблю тебя» в три часа ночи. Сара опаздывала на собственные дни рождения, на собеседования, на похороны своей тётки в Билокси, и однажды опоздала на самолёт в Мексику, на который мы копили полгода. А тут сидела за нашим столиком у окна с остывшим кофе и рвала на мелкие клочки бумажную салфетку, складывая их в аккуратную горку.

— Ты похудела, — сказала она вместо приветствия.

— Ты тоже.

Она правда похудела. Под глазами лежали тени, которые она не стала замазывать, хотя обычно выходила из дома в полном макияже даже за сигаретами. Волосы она собрала в хвост, и я увидела, что у корней проступил её настоящий цвет, мышиный, который она ненавидела с девятого класса.

Мы заказали бенье. Сахарная пудра сыпалась на стол, Сара размазывала её пальцем и молчала, а я ждала, когда она скажет то, ради чего звала. Потом не выдержала.

— Ты писала мне в три ночи.

— Не спалось.

— Сара.

— Не спалось, Эм. — Она подняла глаза. — Как Райан?

— Нормально. Его мама составила список из шестидесяти человек. Тебе там отведено место за столом номер девять, между его кузеном-стоматологом и вдовой сенатора.

Она улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз.

— Выходи за него побыстрее. Не тяни до весны. Распишитесь в мэрии, уезжайте в Хьюстон, он же всё время говорит про Хьюстон.

Я отложила бенье.

— Ты год назад называла его «бостонским чайником в луизианском фарфоре».

— Я была неправа.

— Ты никогда не бываешь неправа. Ты это сама говорила.

Она опустила взгляд на моё левое запястье. Я пришла в рубашке с длинными рукавами, хотя на улице было под тридцать, но она смотрела именно туда, как будто видела сквозь ткань.

— Ты свела её?

— Нет ещё.

— Сведи. — Она подалась ко мне через стол, и сахарная пудра налипла ей на локоть. — Завтра же. Я найду деньги, если надо. Я знаю клинику в Метэри, там делают за два сеанса, больно, но быстро.

— Сара, что происходит?

Она откинулась на спинку стула. Клочки салфетки под её рукой разлетелись по столу от сквозняка, когда кто-то открыл дверь, и она даже не попыталась их собрать.

— Ничего не происходит. Просто глупая татуировка. Мы были пьяные, это была моя дурацкая идея, и меня это мучает. Ты выходишь замуж за человека из приличной семьи, а у тебя на руке какая-то оккультная ерунда. Его мама увидит на свадьбе, будет скандал.

Она говорила быстро и ровно, и каждое слово было по отдельности правдой, а все вместе ложью. Я знала это так же точно, как знала, где у старой книги прячется слабое место шитья. Сара умела врать всем, кроме меня.

Я рассказала ей про книгу. Коротко, без снов и без жара под кожей, только факты: старая Библия, клиент с Эспланады, рисунок на форзаце, тот же самый, до третьего зубца. Пока я говорила, она сидела совершенно неподвижно, и только пальцы на краю стола белели, как будто она держалась за него на качающейся палубе.

— Его зовут Джулиан Кейн, — сказала я. — Он просил кое-что тебе передать.

Она облизнула губы.

— Что?

— Что он хорошо помнит твой почерк.

Я много раз видела, как люди бледнеют, в кино и в жизни, и всегда думала, что это преувеличение, что кровь не может уйти из лица за секунду. Может. Сара стала серой, как бумага капитана Хокинса, губы у неё сделались одного цвета с кожей, и она встала так резко, что чашка опрокинулась и кофе потёк по столу к сахарной пудре.

— Мне надо идти.

— Сара, сядь.

— Мне правда надо. Смена. — Она рылась в сумке и никак не могла найти кошелёк, и в конце концов бросила на стол двадцатку, которой хватило бы на три таких завтрака. — Эм, послушай меня. Не ходи к нему. Не бери от него денег. Не разговаривай с ним. Если он придёт, просто уйди. Обещай.

— Откуда ты его знаешь?

— Я не знаю его. — Она наклонилась и поцеловала меня в макушку, быстро и неловко, как целуют детей перед школой. — Обещай мне, пожалуйста.

Я пообещала. Она ушла, почти выбежала, и я видела в окно, как она идёт по Френчмен-стрит, не оглядываясь, мимо уличного трубача, мимо столиков с туристами, и сворачивает на Чартрес, хотя ресторан, где она работала, был совсем в другой стороне.

В воскресенье утром мне позвонили из больницы.

Звонила медсестра, женщина с усталым голосом и сильным акцентом из дельты, и она дважды спросила, кем я прихожусь мисс Миллер, прежде чем сказать хоть что-то. Я соврала, что сестрой. Она сказала, что мисс Миллер поступила в шесть утра в отделение неотложной помощи Университетского медицинского центра, что состояние стабильное, что угрозы жизни нет и что она просила позвонить именно мне.

Я доехала за двадцать минут, не помню как. Помню только, что на светофоре у Канал-стрит какой-то мужчина на велосипеде постучал мне в стекло и показал, что у меня открыт бензобак.

Сара сидела на больничной кровати в бумажной рубашке, обхватив колени руками, и смотрела на дверь, когда я вошла. Смотрела точно в дверной проём, на уровне моего лица, и на секунду я с облегчением решила, что всё обошлось, что это какая-то ошибка или паническая атака, и сейчас она скажет, что я выгляжу ужасно.

— Эм? — спросила она. — Это ты?

Я остановилась.

— Я узнала твои шаги, — сказала Сара. — Ты всегда ставишь ногу с пятки, как солдат.

Глаза у неё были ясные, светло-карие, с зеленоватой крапинкой у левого зрачка, которую я помнила с четырнадцати лет. Совершенно обычные, живые глаза. Они смотрели сквозь меня, туда, где за моей спиной был коридор, и не двигались, когда я подошла ближе.

Врач, молодой индиец с бейджем «Д-р Рао», объяснил мне в коридоре, что они сделали всё, что можно сделать за четыре часа: осмотр, давление, МРТ, анализы. Сетчатка в порядке, зрительный нерв в порядке, мозг в порядке. Глаза здоровы. Мисс Миллер просто не видит.

— Такое бывает при сильном стрессе, — сказал он, и было видно, что он сам в это не очень верит. — Функциональная слепота. Иногда проходит за несколько дней. Иногда... — Он замялся. — Мы оставим её на наблюдение. Психиатр посмотрит её завтра. Она не говорила вам, что могло её так напугать?

Я сказала, что нет.

Когда я вернулась в палату, Сара лежала на боку, лицом к окну, за которым она ничего не видела. Я села рядом на край кровати и взяла её за руку. Рука была ледяная.

— Расскажи, что случилось.

— Я проснулась, а было темно, — сказала она. — Я подумала, что ещё ночь. Включила лампу, и всё равно было темно. Я нащупала телефон, и он работал, я слышала, как он вибрирует, но экрана не было. Ничего не было, Эм. Как будто кто-то выключил весь мир.

Она помолчала. Пальцы её в моей руке медленно согрелись.

— Перед этим мне снился сон, — сказала Сара. — Я стояла в комнате с высокими окнами. За окнами шёл дождь. Кто-то стоял у меня за спиной, и я не оборачивалась, потому что знала, что нельзя.

У меня перехватило дыхание, и я испугалась, что она это почувствует.

— Он сказал, что я видела достаточно, — проговорила Сара очень тихо. — Что я семь лет смотрела, как ты носишь его знак, и каждый день знала, что сделала. И что с меня хватит.

— Что ты сделала?

Она высвободила руку и закрыла ладонями глаза, как будто они ещё могли что-то увидеть и она не хотела этого видеть.

— Уходи, пожалуйста, — сказала она. — Не сейчас, Эм. Я не могу сейчас.

Я просидела в коридоре до вечера, пока медсестра с акцентом из дельты не сказала мне, что приёмные часы кончились и что сестре моей нужно поспать. Она сказала «сестре» с таким выражением, что стало ясно: она с самого начала знала, что я соврала, и просто решила, что это не её дело.

Глава пятая. Сорок имён

Если тебе нечего делать руками, голова начинает делать что-то сама, и обычно это что-то плохое. Этому меня научила не мама и не колледж, а старый переплётчик Абрахам Литтл в Бостоне, у которого я два года проходила практику. Он говорил, что любая паника лечится двумя часами работы с костяной гладилкой, и если не помогло, надо взять гладилку потяжелее.

В понедельник я пришла в мастерскую в семь утра, на час раньше обычного, открыла сейф ключом, который так и пролежал все выходные в кармане моих джинсов, и положила чёрную Библию на стол под лампу. Я не собиралась её реставрировать. Я собиралась её прочитать.

Сначала я сфотографировала каждую страницу. Девятьсот с лишним снимков, два часа, у меня затекла шея и онемели пальцы. Потом перекинула всё на ноутбук и стала смотреть не на текст, а на поля, на пустые места, туда, где за триста лет люди оставляют в книгах то, что не решаются написать в другом месте.

Там было много. Пометки на латыни, на французском, на английском, разными чернилами и разными почерками. Кто-то подчеркнул в Книге Иова все стихи, где Бог спорит с сатаной, и поставил на полях крошечные крестики. Кто-то другой, гораздо позже, обвёл в Песни Песней строку о том, что любовь сильна, как смерть, и написал рядом по-французски одно слово, которое я не сразу разобрала, а когда разобрала, долго сидела, глядя на экран. «Ложь». Почерк был тот же, что на визитке в кармашке переплёта.

К десяти пришёл мистер Деверо. Он увидел книгу на столе, увидел ноутбук, ничего не сказал и ушёл в подсобку варить себе кофе, и оттуда до меня долетал его тихий фальшивый свист. Мелодия была та же, что у саксофониста за стеной.

Форзац я оставила напоследок. Положила на него увеличительное стекло на штативе и включила лампу с холодным светом, и только тогда заметила, что вокруг круга с ключом идёт надпись. Мелкая, в одну линию, выведенная теми же бурыми чернилами, она так плотно прилегала к краю круга, что на первый взгляд казалась частью рисунка, двойным контуром.

Латынь. Я учила её два года в колледже и потом ещё год ковыряла самостоятельно, потому что без неё в нашем деле никуда, но знала примерно так, как турист знает итальянский: могу прочитать меню, не могу поругаться с таксистом. Мне понадобилось сорок минут, словарь и три чашки кофе, которые мистер Деверо молча ставил на край моего стола.

«Signum non capitur nisi datum. Datum non redditur nisi verbo».

Знак не берётся, если не отдан. Отданное не возвращается, кроме как словом.

Я записала перевод на стикер и приклеила его к монитору. Потом сняла часы и посмотрела на запястье. Краснота за выходные сошла, линии снова стали ровными и тёмными, обычная старая татуировка, чуть расплывшаяся по краям. Я отданная, подумала я. Не взятая, а отданная. Кто-то меня отдал.

Эта мысль была такой нелепой и такой холодной, что я рассмеялась вслух, и мистер Деверо выглянул из подсобки.

— Вы в порядке, Эмма?

— Нет, — сказала я честно. Это было первое честное слово, которое я сказала за неделю, и мне от него стало легче.

Он кивнул, как будто это был вполне ожидаемый ответ, и ушёл обратно.

В полдень мне снова позвонили из больницы, на этот раз сама Сара, с телефона медсестры. Голос у неё был бодрый и фальшивый, она сказала, что её выпишут в среду, что психиатр нашёл у неё посттравматическое что-то там, что всё это пройдёт. Потом понизила голос и сказала, что утром ей принесли цветы.

— Белые лилии. Огромный букет, медсестра сказала, что такой у них в отделении никогда не видели. Я не вижу, но чувствую запах, им пропахла вся палата. Там была карточка.

— Что в ней?

Она помолчала.

— Сестра прочитала её мне вслух, а потом я попросила её выбросить букет. Эм, там было написано: «Мисс Холт спросит вас, откуда вы взяли рисунок. Что вы ей ответите?» И подпись. Две буквы.

— Сара...

— Я перезвоню, — сказала она и отключилась.

Я не стала ей перезванивать. Я посидела немного, глядя на стикер на мониторе, а потом сделала то, что откладывала с прошлого четверга: вернулась к двадцать шестой тетради.

Она была подшита позже остальных, я заметила это ещё в первый день по тому, как иначе шёл стежок и как иначе лежала нить. Книгу когда-то разобрали и вставили между Откровением и задней крышкой несколько листов другой бумаги, более тонкой и более поздней, и аккуратно зашили обратно. Мастер был хороший. Если бы не моя дурацкая привычка считать проколы, я бы ничего не нашла.

На вставных листах был список. Имена в столбик, женские, одно под другим, и против каждого дата. Почерки разные, чернила разные, где-то перо, где-то, ближе к концу, обычная шариковая ручка. Самая ранняя запись, на французском, была сделана в 1789 году. Самая поздняя в 1983-м.

Я их пересчитала. Сорок.

Возле некоторых имён стояли пометки: «Новый Орлеан», «Натчез», «Гавана», «Сент-Луис». Возле других не было ничего, кроме даты, а у самых последних кто-то вывел маленький знак, похожий на перечёркнутый круг. Я долго разглядывала эти круги. Мне хотелось думать, что это значит «отменено», «расторгнуто», «отпущено». Почему-то я так не думала.

Почти все фамилии повторялись только один раз. Дюпре, Ланглуа, Бьюкенен, Эстрада, О'Нил, Карпентер. Но в середине списка, в двух местах, с разрывом почти в сорок лет, стояла одна и та же: «Эйлин Каллахан, 1917» и, ниже, другим почерком, «Роуз Каллахан, 1956». Возле обеих ни города, ни пометки. Только перечёркнутый круг.

Я записала обе фамилии в блокнот, обвела, поставила вопросительный знак. Фамилия ничего мне не говорила. Где-то на краю сознания мелькнуло что-то знакомое, как мелькает в толпе лицо одноклассника, которого не видел двадцать лет, но я не успела ухватить, и оно ушло.

В четыре мистер Деверо собрался уходить. Он долго возился с пиджаком, потом подошёл к моему столу и посмотрел на список на экране.

— Сорок, — сказал он.

— Вы знали?

— Отец говорил, что в Кейновой книге есть «реестр». Я думал, он имел в виду бухгалтерский. Мне было двенадцать, я много чего думал. — Он надел шляпу. — Эмма, я старый человек и не очень храбрый. Если вы хотите вернуть ему эту книгу и чек и больше никогда не открывать дверь, когда он стучит, я пойму. И я не стану спрашивать почему.

— Он не стучит, — сказала я. — Колокольчик у вас не звенит, когда он входит.

Мистер Деверо постоял, глядя на меня поверх очков, потом снял шляпу, снова надел и ушёл, не прощаясь.

Я досидела до восьми. За стеной саксофонист играл свою мелодию и сбивался, я фотографировала список ещё раз, при другом свете, и переписывала имена от руки в блокнот, все сорок, как будто это могло что-то изменить. Когда я дошла до последней строчки, 1983, мне показалось, что ниже, на пустом месте страницы, бумага чуть темнее, как будто там уже есть запись, только ещё не проявившаяся. Я поднесла лампу ближе.

Ничего. Пустая бумага с тонкой сеткой водяных знаков.

Я закрыла книгу, убрала её в сейф, заперла, ключ положила в карман и проверила карман дважды. Потом вышла на Шартр-стрит, в тёплый вечер, пахнущий жареными креветками и конским навозом, и уже на углу у Сент-Энн почувствовала, что запястье под часами потеплело. Не сильно. Так теплеет кожа, когда кто-то, проходя мимо в толпе, на миг касается тебя рукавом.

Я обернулась. Улица была полна людей, и ни один из них на меня не смотрел.

Глава шестая. Беззвучно

Райан приехал во вторник в половине одиннадцатого вечера, без звонка, и поднялся по наружной лестнице так, что под ним заскрипела каждая ступенька и внизу у миссис Арсено на секунду смолкла Этта Джеймс. Я открыла раньше, чем он постучал, потому что увидела в окно его машину, криво припаркованную поперёк чужого въезда.

Он был в рабочем костюме, с ослабленным галстуком, и от него пахло бурбоном. Не сильно, Райан никогда не напивался сильно, он вообще всё делал в меру, даже злился. Но сейчас он стоял в дверях моей кухни, и лицо у него было такое, какого я за полтора года ни разу не видела: красное, с белыми пятнами у крыльев носа.

— Где ты была в понедельник вечером?

— В мастерской. До восьми. Потом дома.

— Одна?

— Райан, что случилось?

Он прошёл мимо меня в комнату, огляделся, как будто искал кого-то за шторой, и сел на подлокотник дивана. Я осталась стоять у двери. Базилик на веранде чуть шевелился от ночного ветра.

— Сегодня отцу позвонил Джулиан Кейн, — сказал Райан. — Знаешь такого?

Я промолчала.

— Знаешь. Конечно, знаешь. — Он засмеялся коротко и зло. — А я вот не знал, что моя семья должна ему денег. С девяносто восьмого года, Эмма. Дед брал у него под залог дома, когда прогорел с нефтью, и отец до сих пор платит проценты, и никто мне ни слова не говорил. А сегодня Кейн звонит и очень вежливо предлагает отцу закрыть долг досрочно. Целиком. Простить. И знаешь, что он сказал, когда отец спросил, с чего такая щедрость?

Я покачала головой.

— Он сказал: «Передайте сыну, что я делаю это ради мисс Холт». — Райан встал. — Ради мисс Холт. Мой отец двадцать минут орал на меня в кабинете, спрашивая, что моя невеста делает с человеком, о котором в этом городе не говорят вслух. А потом Мэри-Бет Ландри позвонила маме и сказала, что видела тебя в понедельник вечером на Шартр-стрит, и он шёл за тобой. В двух шагах. Как привязанный.

Запястье у меня под рукавом потеплело. Я вспомнила толпу на углу Сент-Энн, лёгкое касание рукавом и то, что, когда я обернулась, на меня никто не смотрел.

— Я его не видела, — сказала я.

— Не видела. — Райан шагнул ко мне. — Эмма, я не дурак. Он принёс тебе какую-то книгу, мне сказал Деверо. Он заплатил тебе какие-то безумные деньги. Он прощает моему отцу двести тысяч долларов ради тебя. Ты с ним спишь?

— Нет.

— Не лги мне.

Я рассмеялась, сама не знаю почему. От усталости, наверное, от недели без сна, от того, что моя лучшая подруга лежала в больнице слепая, а мой жених спрашивал меня, сплю ли я с демоном. Я не произнесла этого слова даже про себя, но оно вдруг встало в голове, ясное и законченное, как переплетённая книга. Райан принял смех на свой счёт.

— Смешно тебе? — Он схватил меня за локоть, и пальцы у него были твёрдые и горячие. — Я полтора года терплю твои джинсы, твоих мёртвых моряков, твою мать, которая не может ответить на одно грёбаное письмо. Я ради тебя с мамой ругаюсь каждую неделю. Я никогда, ни разу за всё это время тебе не...

Он замолчал.

Не так, как замолкают, когда передумали говорить. Рот у него продолжал двигаться, губы сложились в следующее слово, я видела, как напряглось его горло, как вздулась на шее жилка, но звука не было. Никакого. Ни хрипа, ни шёпота, ни свиста воздуха. Как будто кто-то нажал кнопку беззвучного режима.

Райан отпустил мой локоть. Он схватился за горло обеими руками, открыл рот, закрыл, снова открыл. Глаза у него округлились, и в них было то же выражение, какое я видела у Сары на больничной кровати, когда она смотрела на дверь и не видела меня. Он закашлялся, и кашель тоже вышел беззвучным, только плечи дёргались.

— Райан, — сказала я. — Райан, сядь. Дыши.

Он мотнул головой и попятился от меня, как от собаки, которая неожиданно оскалилась. Налетел на стол, сбил на пол миску с ключами и мелочью, и даже звук рассыпавшихся монет показался мне оглушительным в этой тишине. Он достал телефон, и пальцы его плясали по экрану, он что-то набирал, стирал, снова набирал. Потом развернул экран ко мне.

«ЧТО ТЫ СДЕЛАЛА».

— Я ничего не делала. Я вызову скорую.

Он выбил телефон у меня из рук, когда я стала набирать номер, и мой телефон заскользил по полу под диван. Ещё несколько секунд мы стояли друг напротив друга, и я смотрела, как он пытается сказать хоть что-то, хоть одно слово, а он смотрел на меня так, как будто я уже не я, а кто-то, кто надел моё лицо. Потом он ушёл. Хлопнул дверью, загрохотал по лестнице, и внизу взвизгнули шины, и я услышала, как миссис Арсено открывает окно и громко говорит по-французски что-то о молодых людях и о том, куда им следует отправиться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.