Хроники забытых фонарей. Скрытая дверь

— Я оформлю изъятие письма и предмета. Веру повезём на повторный опрос, если она согласна.

— Я согласна, — сказала Вера. — Но сначала хочу, чтобы в протокол внесли: я не передаю право решать за меня ни Лесиной, ни Северину, ни полиции.

Ася кивнула.

— Именно так и внесём.

Никита посмотрел на неё, но ничего не сказал.

Через десять минут бумаги были подписаны. Металлический предмет лег в прозрачный пакет, письмо — в другой. На каждом пакете появилась печать отдела, дата и подпись сотрудника. Простая процедура вдруг стала единственной надёжной границей между фактом и чужой версией.

У выхода Никита остановился.

— Кравцов может не открыть.

— Тогда будем оформлять отказ, искать его через службу и проверять ведомость по архиву.

— Ты всё равно поедешь?

Ася застегнула пальто.

— Я поеду не потому, что доверяю тебе.

— Я понял.

— И не потому, что считаю себя хранителем.

— Это я тоже понял.

Она задержала на нём взгляд.

— Я поеду, потому что в документе использовали мою фамилию. А человек, который прислал тебе сообщение, уже знает, что мы её нашли.

На улице дождь бил по козырьку отделения, мелко и зло. У служебной машины Руденко посадили на заднее сиденье, а Вера села рядом с Асей. Никита остался у другой двери, держа в руке копию свидетельства Кравцова.

Когда машина тронулась, его телефон снова завибрировал.

На этот раз сообщение было длиннее:

«Не приводите Лесину на Кленовую. В девяносто первом хранитель подписал не только ведомость».

Никита поднял глаза и увидел, что Ася смотрит на него через мокрое стекло. Он не стал прятать экран и молча показал ей текст.

Ася прочитала, затем отвернулась к темнеющей улице.

— Едем к Кравцову, — сказала она. — Но теперь выясним не только, кто использовал мою фамилию, а что именно за неё заплатили.

Машина свернула с проспекта на Кленовую, и город сразу стал тише. Здесь дождь не стекал по широким витринам, а цеплялся за низкие балконы, за провода, за голые ветви рябин. Дом Кравцова оказался трёхэтажным, с облупившейся зелёной дверью и жестяным козырьком, под которым вода барабанила особенно громко.

Полицейский заглушил двигатель и посмотрел на Веру.

— Вы останетесь в машине?

— Нет.

— Это не приказ, — уточнила Ася.

— Я знаю, — ответила Вера. — Но если Кравцов видел то, что связано с письмом, я хочу его слышать.

Руденко попытался открыть дверь, однако полицейский остановил его рукой.

— Вы тоже пока останетесь. Если понадобится, вызовем.

Руденко выругался сквозь зубы, но спорить не стал. Вера вышла первой, придерживая пальто у горла. Ася двинулась следом. Никита уже стоял у подъезда, промокший по плечам, хотя, судя по всему, приехал на несколько минут раньше.

— Ты мог подождать в машине, — сказала она.

— Мог.

— Но не стал.

— Ты тоже.

— У меня есть причина.

Никита поднял копию свидетельства.

— У меня тоже.

Полицейский бросил на них короткий взгляд и нажал кнопку домофона. Несколько секунд в трубке шипело, потом старческий голос спросил:

— Кто?

— Участковый отдел. По поводу вашей прошлогодней жалобы и событий девяносто первого года. С нами Вера Орлова.

На другом конце повисла пауза.

— Я никого не вызывал.

— Мы знаем.

Замок щёлкнул.

В подъезде пахло влажной штукатуркой и кошачьим кормом. На первом этаже перегорела лампа, и полицейский включил фонарь телефона. Узкая лестница вывела их на третий этаж. Дверь квартиры Кравцова была обита коричневым дерматином; рядом с глазком темнело свежее пятно, будто по нему провели мокрым пальцем.

Старик открыл не сразу. Он был высоким, сутулым, в шерстяной кофте поверх рубахи. На левом запястье виднелась полоска белого шрама.

Увидев Веру, Кравцов отступил.

— Я просил не приезжать.

— Она не приезжала к вам одна, — сказал полицейский. — Мы пришли официально.

Кравцов посмотрел на удостоверение, потом на Никиту.

— А Северин зачем?

— Потому что у него есть документ, который касается вашего имени, — ответила Ася.

Старик долго не двигался. В глубине квартиры тикали часы, слишком громко для такой маленькой прихожей.

— Заходите. Но стоять будете в комнате. На кухне у меня бардак.

— Мы не проверять порядок пришли, — сказала Ася.

— Это вы зря. Иногда по бардаку больше правды видно, чем по бумагам.

Комната оказалась заставлена шкафами. На стене висели старые фотографии: мальчик в школьной форме, женщина с усталым лицом, сам Кравцов в рабочей куртке рядом с грузовой машиной. На подоконнике лежали ключи, катушка изоленты и металлическая линейка с засохшими каплями краски.

Кравцов сел, но гостям не предложил. Полицейский достал блокнот.

— Гражданин Кравцов, вы согласны дать объяснение в присутствии свидетелей?

— В присутствии тех, кто умеет слушать, — буркнул старик.

— Решать будете вы, — сказала Ася. — Можно отказаться.

— Знаю. В девяносто первом тоже думал, что знаю.

Никита убрал копию свидетельства, достал другой лист и положил его на край стола.

— Это выписка из журнала аварийной службы. Семнадцатого ноября девяносто первого года вы дежурили на Северной линии и выезжали к фонарю номер сорок два.

Кравцов взял лист, поднёс к лампе.

— Копия плохая.

— Оригинал в архиве службы. Я получил заверенную копию сегодня утром.

— Ты получил? Или попросил получить за тебя?

— Получил сам.

— Вот это уже лучше.

Ася заметила, как Кравцов погладил большой палец правой рукой. Движение повторялось, когда он нервничал.

— В ведомости указано, что вы закрыли доступ к техническому проходу девятнадцатого ноября, — сказала она. — Но в журнале аварийной службы стоит семнадцатое число.

— В ведомости стоит не то, что было.

— Кто исправил дату?

— Не знаю.

— Вы подписывали ведомость?

— Да.

— Тогда почему не заметили?

Кравцов усмехнулся без веселья.

— Потому что мне показали только последнюю страницу. Сказали: подпиши, что фонарь проверен и проход закрыт. Я подписал. Потом увидел, что листов было больше.

Никита нахмурился.

— Сколько?

— Три. На первом — список оборудования. На втором — условие. На третьем — подпись хранителя.

Вера резко вдохнула.

— Какое условие?

Кравцов посмотрел на неё.

— Что доступ к двери может быть открыт только с согласия того, чьё имя внесено в семейный реестр.

— Моё имя? — спросила Вера.

— Тогда — нет. Твоей матери.

В комнате стало тесно. Дождь за окном усилился, вода побежала по стеклу косыми полосами.

— Вы видели этот реестр? — спросила Ася.

— Видел.

— Где он?

— У человека, который принёс бумаги.

— Кто это был?

Кравцов снова опустил глаза на копию.

— Не помню лица.

— Но помните должность?

— Он не называл должность.

— Тогда что помните?

Старик медленно поднялся и подошёл к шкафу. Долго перебирал ключи, пока не нашёл маленький плоский. Из нижнего ящика достал жестяную коробку из-под печенья. Крышка была покрыта ржавыми точками.

— Лицо не помню, — сказал он. — А голос помню. Говорил тихо, будто рядом спал больной. И всё время повторял: «Правило уже есть. Вам только нужно его подтвердить».

Он поставил коробку на стол и открыл.

Внутри лежали квитанции, обрывок синей ленты, три фотографии и сложенный вчетверо листок. Кравцов протянул его полицейскому.

— Это я забрал после подписи. Не знал зачем. Наверное, совесть была тяжелее страха.

Листок оказался страницей из блокнота, исписанной карандашом. Вверху стояла дата: 17.11.91. Ниже — несколько фамилий и фраза: «Северная линия, дверь открыта до получения согласия Лесиной».

Ася прочитала строку дважды.

— Здесь указана моя фамилия.

— Поэтому я и не хотел, чтобы вы приезжали, — сказал Кравцов. — Когда увидел вас у двери в тот вечер, сразу понял, что они снова начали.

— Вы видели меня? — Ася не сразу поняла смысл слов. — В девяносто первом?

— Не вас. Вашу бабушку. Она пришла после восьми, одна. Спросила, кто дал право вписывать её фамилию в чужой договор. Ей ответили, что право уже принято раньше.

Никита подался вперёд.

— Кто ответил?

— Хранитель.

— Имя?

Кравцов поднял голову.

— Ваша семья тогда тоже была рядом.

Никита побледнел, но голос сохранил ровным:

— Кто именно?

— Ваш отец.

Молчание длилось недолго, но Асе показалось, что за это время успели остановиться часы, дождь и дыхание всех присутствующих.

— Вы уверены? — спросила она.

— Настолько, насколько можно быть уверенным в человеке, которому не хотел бы открывать дверь.

— Он подписывал документы?

— Нет. Он принёс их. А подписал другой.

Кравцов достал из коробки фотографию. На ней, среди мокрых ящиков и разобранного фонаря, стояли двое мужчин. Один был молодым Кравцовым. Второй смотрел в сторону, но профиль угадывался ясно.

Никита взял снимок и замер.

— Это мой отец.

— Да.

— Почему вы не сказали полиции тогда?

Кравцов горько усмехнулся.

— Потому что наутро у меня пропал сын.

Вера прикрыла рот ладонью. Полицейский перестал писать.

— Пропал? — переспросила Ася.

— Ушёл из школы и не вернулся до ночи. Нашли его у вокзала. Сказал, что к нему подошёл незнакомый мужчина и велел передать: если отец заговорит, следующей исчезнет мать.

— Вы подавали заявление?

— Подавал. Заявление приняли, потом вернули. Написали: «Семейный конфликт, оснований для розыска нет».

Кравцов положил фотографию перед Никитой.

— Вот цена той подписи. Не магия, не проклятие. Люди. Они нашли простой способ заставить остальных считать угрозу правилом.

Ася посмотрела на листок, на фотографию, на копию служебного журнала. Даты наконец совпали: семнадцатого ноября дверь была открыта, а девятнадцатого запись закрыли задним числом. Но в документах оставалась подпись хранителя — и теперь она была связана не только с чужой фамилией.

— Вы согласны передать это официально? — спросил полицейский.

Кравцов кивнул.

— Да. Но только если в протоколе запишете: я не подтверждал никакого согласия за Лесину. Я подписал ведомость под обманом.

— Запишем дословно.

— И ещё, — Кравцов посмотрел на Ася. — Ваша бабушка не подписала тот лист. Она разорвала его.

Ася почувствовала, как Никита повернул голову к ней.

— Тогда чья подпись стоит под условием?

Кравцов ответил не сразу.

— Северина. Отца Никиты. Я неверно сказал, что он только принёс документы. Условие он подписал сам.

Полицейский раскрыл чистую страницу протокола. Никита всё ещё держал фотографию, но теперь смотрел не на отца, а на Асю.

Она не отвела взгляда.

— Мы забираем копию, — сказала Ася. — Оригинал останется у вас до оформления изъятия.

— Забирайте, — ответил Кравцов. — Только теперь вы понимаете: если подпись найдут, искать придётся не среди мёртвых документов.

Впервые за весь вечер Никита выглядел не человеком, который ведёт их к ответу, а тем, кого этот ответ настиг.

Никита положил фотографию на стол так осторожно, словно бумага могла оставить на пальцах след.

— Вы знали, что он приходил к вам? — спросила Ася.

— Нет. — Он помолчал. — До этой минуты.

Кравцов отвёл взгляд. Полицейский продолжал писать, не поднимая головы. Вера сидела у стены, обхватив себя руками, и смотрела на раскрытую коробку. В комнате пахло мокрой одеждой, пылью и крепким чаем, который давно остыл.

— Я не спрашиваю, знали ли вы о подписи, — сказала Ася. — Я спрашиваю, почему отец Никиты пришёл к вам с документами.

— Потому что ему нужно было, чтобы кто-то подтвердил открытие двери. Не подпись — присутствие. Там была путаница с ключами, ящики не сходились, а старый фонарь числился снятым. Он убеждал, что всё можно уладить бумагой. — Кравцов провёл ладонью по лицу. — Я тогда не знал, что бумага уже была составлена.

Никита медленно выдохнул.

— Значит, отец принёс готовое условие, а вы видели только ведомость?

— Я должен поправить свои слова: я подписал не подтверждение проверки фонаря и закрытия прохода. Я видел лист с таблицей. Номера, даты, фамилии. Подписал, что принял коробку с документами, а не что согласен за кого-то отвечать. Они потом приложили мою подпись к другому листу.

— Кто именно? — повторила Ася.

Кравцов посмотрел на полицейского.

— Вы ведь записываете?

— Записываю.

— Тогда запишите: я не видел, кто подделал приложение. И не стану угадывать. Но человек, который принёс папку, был не один. У ворот его ждал мужчина в сером пальто. Лица я не разглядел, зато запомнил перчатки. На правой руке не хватало двух пальцев.

Полицейский поднял глаза.

— Вы говорили об этом раньше?

— Нет.

— Почему?

— Потому что в ту ночь я думал о сыне. А потом мне объяснили, что если начну вспоминать вслух, он снова окажется у вокзала. — Кравцов посмотрел на фотографию. — Я не прошу считать это доказательством. Я говорю, что готов дать показания.

— Этого достаточно, чтобы записать, — ответил полицейский. — Остальное проверим.

Он спросил Кравцова о времени, погоде, расстоянии до ворот и о том, сколько длилась встреча. Ася слушала и отмечала про себя детали, которые могли выдержать проверку, и те, что оставались только памятью. Кравцов не пытался сделать рассказ гладким. Он запинался, поправлял себя, отказывался называть точный час, которого не помнил.

Когда полицейский закончил, Ася придвинула к себе копию журнала.

— Семнадцатого дверь открыли. Девятнадцатого запись закрыли задним числом. Вашу ведомость могли использовать как подтверждение, что коробку передали, но не как согласие на условие. Это совпадает с тем, что вы сейчас сказали?

— Да.

— И вы видели у ворот мужчину в сером пальто?

— Видел.

— Не знаю, зачем он там был и что именно делал?

— Именно.

Она кивнула и поставила рядом с датами короткую пометку. Две записи, две разные подписи, один промежуток в сорок восемь часов. Не разгадка — но уже не чужое предание, которое нельзя было оспорить.

— Никита, — сказала она, не отрываясь от бумаг. — Ты хотел что-то предъявить.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист в прозрачном файле. Не старую семейную бумагу и не очередную копию: бланк с печатью мастерской городского трамвайного депо. Никита положил его перед полицейским.

— Я нашёл это сегодня в архиве отца. Не у него дома — в шкафу с расчётами. Там лежали счета за ремонт фонарей и график дежурств. К этой ведомости прилагалась записка техника. Он составил её в тот же вечер.

Полицейский надел перчатки и развернул лист.

Текст был коротким, написанным неровным почерком: «Северин старший прибыл после закрытия линии. Попросил не отмечать повторный проход у северных ворот. На вопрос о ключе ответил, что хранитель уже дал согласие. Ключ вернул не мне». Ниже стояли дата — семнадцатое ноября — и подпись: «М. Дорохов».

Ася перечитала записку. Она не устанавливала, кто изготовил условие. Не доказывала угрозу Кравцову. Зато подтверждала, что отец Никиты распоряжался проходом и ссылался на согласие, которого, по словам Кравцова, тот не давал.

— Где оригинал? — спросила она.

— У меня.

— Почему ты не принёс его сразу?

Никита не отвёл глаз.

— Потому что не знал, выдержит ли он проверку. И потому что на нём фамилия отца. Я хотел сначала понять, не подменяю ли доказательство тем, чего боюсь.

— Ты решил это за всех нас.

— Да.

— И решил, что можешь сам определить, когда мне будет безопасно знать?

— Да.

В его голосе не было оправдания, и от этого Асе стало труднее сердиться. Она всё же не отвела взгляда.

— Это не забота, Никита. Не распоряжайся моим согласием, даже если думаешь, что защищаешь меня.

— Понимаю.

— Нет. Пока только слышишь. Понимать придётся поступками.

Он кивнул. Полицейский вложил записку в отдельный пакет и попросил Никиту назвать, где и когда тот обнаружил документ. Тот ответил, добавив, что готов показать шкаф и передать оригинал официально. Его независимое свидетельство не закрывало дело, но меняло его: теперь за словами Кравцова стояла запись, сделанная в день открытия двери человеком, не связанным с семьёй Лесиных.

Когда протокол закончили, Вера поднялась.

— Я домой не поеду одна, — сказала она. — Но и в участок на ночь не останусь.

— Можно вызвать машину и попросить сотрудницу сопроводить вас, — предложила Ася. — Или поехать к кому-то, кому вы доверяете. Выбирайте сами.

Вера посмотрела на Кравцова.

— Я поеду к сестре. Позвоню ей отсюда.

Ася передала ей телефон и отступила, оставив место для разговора. Вера набрала номер, назвала адрес, не стала объяснять больше, чем хотела, и впервые за вечер произнесла «я решила» без дрожи в голосе.

Кравцов попросил копию протокола, прежде чем подписывать. Полицейский разрешил перечитать запись. Старик исправил одно слово — «угрожал» заменил на «передал угрозу» — и только после этого поставил подпись. Он не выглядел спокойнее, но теперь его воспоминание было зафиксировано не как семейная жалоба, а как показание, которое предстояло проверить.

У выхода Никита задержался у двери.

— Я могу отвезти тебя домой, — сказал он.

— Можешь. Но сначала отнесёшь оригинал записки полицейскому и подпишешь, откуда он у тебя.

— Хорошо.

— А потом я решу, нужна ли мне твоя помощь.

Он не стал просить прощения ещё раз и не попытался коснуться её плеча. Только кивнул и повернулся обратно к столу.

Ася осталась у порога, пока полицейский принимал у него лист. За окном дождь всё ещё шёл, но в стекле отражались уже не только фонари: светилась и белая лампа комнаты, где чужие слова наконец получали даты, подписи и имена.

У двери участка Никита остановился, не выходя под дождь.

— Я покажу шкаф, — сказал он.

— Покажешь полицейскому, — поправила Ася. — Не мне.

Он принял это без возражений. Полицейский убрал записку в папку, попросил Никиту явиться утром и записал номер телефона. Ася дождалась, пока Вера уедет с сестрой, потом вышла на крыльцо.

Дождь стал мельче, но холоднее. У ступеней блестела лужа, и в ней дрожал фонарь напротив участка.

— Ты всё ещё хочешь идти со мной? — спросил Никита.

— Нет. Я хочу домой одна.

Он чуть заметно кивнул.

— Тогда я не пойду.

Она уже спустилась на ступеньку, когда он добавил:

— Завтра я покажу шкаф. Если ты захочешь присутствовать.

Ася обернулась.

— Завтра сначала сверим даты. Потом решим, куда идти.

— Хорошо.

Она ушла, не оглядываясь. На углу пришлось остановиться, чтобы пропустить машину. За мокрым стеклом пассажирского окна мелькнуло лицо Никиты — он всё ещё стоял у входа. Ася отвернулась прежде, чем автомобиль тронулся.

Утром в архиве было тихо. Ночью дождь вымыл улицы, но небо оставалось низким, словно город прикрыли серой крышкой. Ася пришла раньше сотрудников и разложила на столе копии протоколов, старую выписку из реестра и фотографию записки, которую сделали в участке. Она не пыталась угадать, что Никита найдёт в своём шкафу. Сначала — числа. Потом выводы.

В записи Кравцова значилось: дверь открыли семнадцатого ноября 1931 года. Семья Лесиных присутствовала, но согласия на передачу ключа не давала. Записка, по словам Никиты, была составлена в тот же день. Однако на фотографии расплывшаяся последняя цифра походила то на единицу, то на семёрку.

Ася провела линейкой под строкой, где стояла дата.

— Если это 1937-й, — сказала она вошедшей Вере, — записка не подтверждает слова Кравцова о дне открытия.

Вера сняла пальто и повесила его на спинку стула.

— А если тридцать первый?

— Тогда подтверждает. Но одна цифра не сделает её доказательством. Надо понять, чья рука, где хранилась бумага и почему Никита её обнаружил только сейчас.

Вера посмотрела на фотографию.

— Он сам вчера сказал, что нашёл её в шкафу отца?

— Да. И сказал, что готов показать.

— Пойдём?

— Если ты хочешь. Но ты не обязана.

Вера задумалась, потом села напротив.

— Я хочу знать, кто решил, что за меня можно что-то обещать. Не хочу только снова оказаться в комнате, где все говорят, будто это ради моего же блага.

— Тогда будем говорить только о том, что можно проверить.

В архив позвонил полицейский. Никита уже приехал и ждал внизу. Ася закрыла папку, но не забрала её с собой: оригиналы документов должны были оставаться на месте. Она спустилась одна. Вера решила дождаться, пока ей позвонит сестра, и не стала торопиться с выбором.

Никита держал под мышкой плоскую коробку. Лицо у него было усталым, подбородок небритый.

— Полицейский едет с нами, — сказал он. — Я не буду ничего открывать без него.

— Хорошо.

У шкафчика в старой мастерской пахло пылью и холодным деревом. Никита отпер дверь и отошёл в сторону, предоставляя полицейскому осмотреть помещение. Шкаф стоял у стены, за стопкой ведомостей. На верхней полке лежали папки отца Никиты, перевязанные бечёвкой. Коробка, которую он принёс, оказалась не хранилищем записки, а футляром для печатей: внутри, на выцветшем бархате, сохранились две металлические матрицы и деревянная ручка с трещиной.

— Записка была за задней стенкой, — объяснил Никита. — Я заметил щель, когда перебирал бумаги. Не трогал её голыми руками. Сразу положил в конверт.

— Почему не сказал, что нашёл вместе с печатями? — спросила Ася.

— Я не знал, имеет ли футляр отношение к бумаге. Он всегда стоял на полке. Для меня это была просто вещь отца.

Полицейский надел перчатки и выдвинул ящик. За ним действительно обнаружилась тонкая дощечка, закреплённая двумя гвоздями. Сняли её не сразу: сначала сделали фотографии, потом записали порядок действий. За дощечкой пусто. Ни второго письма, ни ключа.

Записка уже лежала в пакете. Полицейский сверил её с новым местом находки и отдельно осмотрел футляр. На внутренней стороне крышки обнаружилась бледная печать, почти стёртая временем: круг с тремя короткими лучами. Такой же знак Ася видела на копии городского договора о фонарях. Она не сказала этого вслух, пока не попросила полицейского сделать снимок.

— Даты можно сравнить в реестре печатей, — сказала она. — Там фиксировали выдачу и возврат матриц.

— А если их не возвращали? — спросил Никита.

— Тогда это тоже будет запись. Отсутствие отметки — не разрешение додумать причину.

Он опустил глаза на треснувшую ручку.

— Отец говорил, что это старьё, которое никому не нужно.

— Может быть, так и думал.

Никита резко поднял голову, будто ожидал от неё обвинения или утешения и не получил ни того ни другого.

— Я боялся, что его имя окажется в деле.

— Оно и так там есть. Но имя — не доказательство вины. И не право скрывать документ.

Полицейский попросил Никиту подписать описание шкафа и коробки. Тот прочёл лист целиком, уточнил формулировку о том, что помещение принадлежало его отцу, и поставил подпись. Потом передал футляр для изъятия, хотя пальцы задержались на крышке.

Ася заметила это, но не предложила забрать руку и не стала говорить, что всё будет хорошо. Он сам отпустил дерево.

В архив они вернулись к полудню. Вера уже была там и сидела у окна с чашкой нетронутого чая. Сестра забрала её вещи, но Вера попросила привезти её обратно: теперь ей хотелось быть рядом, когда будут сверять даты.

В реестре нашлась запись о печатях. Матрицы выдали для оформления договора четырнадцатого октября 1931 года и вернули через два дня. Подписей семьи Лесиных в графе согласия не было; стояла отметка о присутствии свидетеля, городского смотрителя Андрея Маркова. На полях другим почерком добавили: «Ключ передан старшему по линии, временно». Ни срока, ни подписи получателя.

Ася развернула увеличенную фотографию записки. При дневном свете последняя цифра читалась увереннее: единица, написанная с длинным косым верхом. Дата совпадала.

— Значит, Кравцов не ошибся, — тихо сказала Вера.

— В этой части, — ответила Ася. — Запись подтверждает передачу ключа и отсутствие согласия. Но не доказывает, кто добавил слово «временно» и что именно считалось временным.

— А Марков?

Ася проверила адрес в старом справочнике. Имя совпадало, но адрес был давно изменён. Внизу страницы карандашом значилась приписка: «После службы жил у дочери, улица Мельничная, дом восемь». Вера придвинула к себе справочник.

— Там ещё живут, — сказала она. — Я знаю эту улицу. Могу спросить, но только если он сам захочет говорить.

— Именно так, — сказала Ася.

Никита стоял у другого конца стола, не вмешиваясь. Когда Ася закрыла справочник, он спросил:

— Ты поедешь?

— Да. С полицейским. Вера решит сама.