Золото и пепел

– Поговорим об этом позже.

Я вздохнула, раздосадованная этой очевидной ложью, и, пройдя мимо него, направилась ко входу в дом. Позади тут же услышала шарканье Винса, сопровождаемое мерным стуком колесиков моего чемодана по дорожке, выложенной из грубых камней разного размера.

– Этот дом принадлежал деду Маркусу, – вкрадчиво пояснил Винсент, вынимая из своей сумки связку ключей.

Я сочувственно коснулась его руки, когда он вставил нужный ключ в замочную скважину, но не спешил проворачивать. Пусть мистер Валль и его дочь Эмер не были Винсу родными по крови, он любил, уважал и ценил их. И кончина Маркуса, с момента которой вот-вот должен был пройти год, до сих пор не отпускала эту небольшую семью… Вот почему мне никогда не упоминали об этом месте. Ведь оно – молчаливое, великолепное и беспощадное напоминание о том, кого больше нет.

Винс шумно выдохнул и повернул ко мне расслабленное, наконец-то живое лицо.

– Все хорошо, Анисса.

Кивнув, отпустила его руку и отошла на шаг. Снова загудели виски, и неприятная от них рябь уходила к самому затылку. То ли от усталости, то ли от въевшихся вопросов: так кем же был тот рыжеволосый незнакомец? Что за угрозу он в себе нес? И точно ли из-за этого мы буквально сбежали из Парижа в место, о котором, думаю, я никогда бы не узнала?

Эти размышления заслонило новое замечание: дом, окруженный густым лесом, не казался заброшенным. А войдя внутрь, я убедилась в этом еще больше. Лампы исправно работали (Винс щелкнул выключателем сразу же, как мы переступили порог), на полу из темных массивных досок не было ни пылинки, воздух пах сухим деревом и лавандой – не затхлый, как в склепе. Впереди, в конце коридора, красовалось огромное окно с округлым верхом, впускающее серый утренний свет. Около него стояли два глубоких кресла и низкий журнальный столик. Справа угадывались очертания лестницы из мореного дуба.

Разбувшись, Винсент пошел вперед, бесшумно ступая по красному ковру с замысловатыми желтыми узорами и белоснежной бахромой по краям. Я, не мешкая, последовала за ним, разглядывая по пути все вокруг: начиная от фактуры очередного деревянного элемента и заканчивая тяжелыми кольцевыми люстрами. Каждая окружность была шире предыдущей, из-за чего они издалека походили на причудливые железные рождественские ели.

Завернув к лестнице, я замерла и обернулась, изучая помещение по другую сторону журнального столика. Это оказалась гостиная. За пару секунд я успела подметить лишь часть грубого каменного камина, край лакированного стола с резными креслами да одну из массивных декоративных балок (хотя не отрицаю, что их функция была аналогична несущим стенам).

Догнав Винса и поравнявшись с ним на середине подъема, я невольно вспомнила вчерашнее падение. Алкоголь, дурацкие каблуки и спешка – поистине адское сочетание. Тело обдало холодными иглами. Что бы со мной было сейчас, не поймай меня вовремя тот незнакомец, с которым дрался мой телохранитель?..

Я мотнула головой, прогоняя наваждение. Пусть этот «качок» и спас меня от травм, чутью Винса я отдам большее предпочтение. Всегда.

– О чем задумалась?

Голос Винсента застал врасплох. Пусть головой я осознавала, что нахожусь в полнейшей безопасности и рядом тот, кому без тени сомнений готова доверить свою жизнь, сердце все равно больно ударило о ребра. Оно тоже таило воспоминание о падении, а затем таких странно-холодных объятий того незнакомца…

– Кто ухаживает за этим местом? – задала я первый безобидный вопрос, что пришел в голову.

– Наши с Эмер общие друзья, – не мешкая, ответил он. – Здесь мы далеко не частые гости, вот и просим их присматривать за домом. Тем более они здешние, летать с континента на континент им не нужно.

На втором этаже Винс провел меня в одну из гостевых спален. Небольшую, но невероятно уютную. Стены выкрашены в успокаивающий, акварельный светло-зеленый. Слева у окна – широкая кровать с горой подушек. Справа – туалетный столик на тонких, изящных ножках с потускневшими от времени позолоченными элементами. На нем стоял хрустальный вазон с живыми, еще свежими гипсофилами.

– Располагайся и отдыхай, – только и сказал Винс, уже взявшись за дверную ручку, чтобы оставить меня одну. Но я не позволила.

– Нет. Сначала отдохнешь ты.

Винсент улыбнулся краешком губ – едва заметно, но я увидела. И не только движение.

Губа была целой. Мне не показалось. От этого по спине побежали мурашки.

«Как такое возможно?» – этот риторический вопрос, который я уже задавала себе в галерее, прозвучал в моей голове снова.

– Вы предлагаете охранять мой сон, мисс Барлоу? – насмешливо, но тепло спросил он, чем вернул меня в реальность.

Я утвердительно кивнула, отгоняя странные мысли про «магию». Конечно, мечта самой рухнуть в постель терзала меня не меньше, но я больше не могла смотреть на это изможденное лицо. Я открыла рот для едкого, приправленного сарказмом ответа, но Винс опередил меня мягким, уставшим голосом:

– Не стоит. Скоро приедут те, о ком я говорил. Дождусь их, а после со спокойной душой позволю себе вздремнуть пару часов.

Такой расклад меня вполне устроил. Мы пожелали друг другу спокойной ночи – вернее, уже утра. Я, даже не переодевшись, рухнула в прохладную постель, утопая в запахе лаванды и старого дерева. Новая волна сна накрыла меня с головой, утягивая все глубже и глубже… На самое темное, тихое дно сновидений.

Глава 7. Адмет

З

акрытие галереи пришлось совсем некстати. От мадам я не добился ничего толкового, а нас уже настойчиво, хотя и с безупречной вежливостью, попросили удалиться.

Жад, все еще пребывая навеселе, рассыпалась в благодарностях за компанию, затем попрощалась и направилась к выходу в сопровождении скудного количества личных охранников. За неимением других вариантов мы с Клодетт сошлись на том, что следует отправиться вслед за фамильяром и продолжить попытку внушения уже в ее коттедже. Так мы и оказались менее чем через час в западном пригороде Парижа – Сен-Клу.

Вязкая ночная тьма, переплетенная в пышных кронах деревьев, надежно укрыла наши фигуры. Прежде чем заявляться на порог, который просто так не переступить вампиру, требовалось оценить обстановку.

Вот мадам выходит из автомобиля. Тот был настолько отполирован, что походил на черное зеркало. Охранники сопровождают ее к двухэтажному коттеджу с чердаком – стены сложены из камней невзрачного оттенка. Слева, окруженная объемными кустами и деревьями, отдаленно напоминающими пальмы, угадывались стеклянные стены оранжереи. Под стать экстравагантному вкусу хозяйки над окнами тянулись вставки простых геометрических форм. Бирюзовый, коралловый, совершенно не вписывающийся в палитру салатовый декор… Как выяснилось позже, эклектика досталась не только окнам, но и всему дому по периметру.

Улицу пронзил негромкий щелчок закрывшейся двери – и вновь стрекотание насекомых возобладало вокруг, словно нас и не было.

– Здесь только люди, – констатировала Клодетт очевидный для меня факт почти скучающим тоном.

Я молча двинулся ко входу. Чтобы войти в жилой дом, нужно получить позволение от того, кто там официально проживает. Из известных нам представителей рода де Лекён в этом смысле фигурировали лишь Жад и ее племянник. Вот только мальчишки сейчас здесь не было.

Я постучал по двери ровно три раза, затем немного отошел, чтобы камера под козырьком запечатлела меня целиком, и сунул руки в карманы брюк. Внутри звучали голоса, но я не особенно прислушивался – пустая трата чувств, ведь за стенами нас ждала лишь обычная человеческая суета.

Только рядом со мной успела встать Клодетт, как дверь открыла молодая женщина в сером костюме с брюками. Русые волосы были гладко зачесаны от лица, и потому ее недоумение предстало перед нами во всей красе.

– Vous voulez quoi?[39] – с ходу ощетинилась она.

Впрочем, ее поведение казалось вполне уместным. У таких людей, как Жад де Лекён, все встречи расписаны на недели вперед, а тут посреди ночи на пороге объявляются двое незнакомцев. Та еще дерзость. Клодетт быстро шагнула вперед, встала передо мной и уперлась ладонью в дверной косяк. Она почти нависала над невысокой горничной, демонстрируя свою хищную грацию.

– Fais venir ta maîtresse[40], – приказала союзница. – Et vite[41].

Горничная замерла на секунду в оторопи, затем развернулась и энергично зашагала вглубь дома. Девушка усмехнулась, глядя ей вслед:

– Забавно, что внушением мы можем добиться чего угодно, – но только не того, чтобы хозяева домов приглашали нас войти. – Она обернулась ко мне. – Если Жад не захочет впускать нас, то ее решение никак не изменить.

Я промолчал, задумавшись о другом.

Та блондинка, сопровождаемая оборотнем, – бесспорно человек. Судя по их отношениям, лис работает на нее не первый день. Она волновалась за него слишком лично, слишком остро. Такую тревогу невозможно сыграть. Значит, вряд ли лис допустил бы, чтобы эта юная леди якшалась с охотниками. А если нет охотников – нет и защиты от нечисти. Но она устояла против моего внушения. Ее разум будто бы оберегал невидимый порог.

Я не ощущал азарта – эта горячечная эмоция давно иссохла во мне. Но холодное, острое любопытство опытного игрока, который наконец нашел достойную партию – да, оно проснулось. И покалывало где-то под ребрами. Я просто обязан взять это дело в свои руки. Эта загадка, не поддающаяся правилам нашего мира, – единственное, что еще способно развлечь мертвеца моего возраста. Когда существуешь веками, новизна становится редчайшим сокровищем, а отказываться от нее – непростительная роскошь.

Клодетт явно заметила мою отвлеченность, но посчитала нужным не акцентировать на этом внимание. Лишь фыркнула и уставилась на входную дверь.

Спустя несколько минут напряженного молчания, которое разбавляли голоса в доме, дверь распахнулась снова, но на пороге стояла уже не горничная. Жад де Лекён собственной персоной – с распушенным пучком (теперь ее темные волосы волнами обрамляли скуластое лицо), без макияжа и в шелковом халате оттенка выдержанного вина. Но от образа в галерее ее отличала еще одна деталь – взгляд. Он не был веселым или расслабленным, а, напротив, стальным и отстраненным. Алкоголь отпустил эту женщину в неподходящий момент.

– C’est vous[42], – только и сказала она низким, равнодушным голосом, будто давно знала, что мы явимся.

Уже радовало, что моя физиономия сохранилась в ее памяти. Я сделал шаг вперед, не забывая изображать вежливость на лице, но не успел сказать и слова, как мадам, сложив руки на груди и прикрывая тем самым вызывающий вырез, продолжила:

– La mort, sans doute, a les yeux noirs...[43] – Жад вздохнула, прикрыв ненадолго веки, оттого и не заметила, как на мгновение Клодетт вопросительно вздернула бровь и метнула на меня не менее вопрошающий взгляд. – Je suppose que nous devons parler?[44]

– Oui, madame[45], – кивнул я.

Не долго думая, Жад развернулась, направляясь вглубь коттеджа неторопливым шагом, и небрежно махнула рукой:

– Entrez et suivez-moi[46].

Пока мы проходили анфиладу комнат, увешанных картинами и уставленных замысловатым декором, я все яснее осознавал, что фамильяр заслуживает не столько похвалы, сколько холодного уважения. Она безошибочно уловила нашу с Клодетт истинную природу, но ни единым жестом не выдала страха. Ее пульс оставался ровным – ни ускорения, ни сбоя. Более того, по пути она то и дело останавливалась, словно мы были старыми друзьями, и с пафосной любезностью указывала на очередную безделушку: то на скульптуру из меди и мрамора, привезенную, кажется, из Флоренции, то на вазу в форме настоящего сердца, работу известного керамиста. Я вежливо кивал, но уже через шаг забывал и страну, и имя творца – такая информация не стоила места в моей многовековой памяти.

Мы оказались в гостиной, почти утопленной во тьме. Ее плотная вуаль скрадывала очертания мебели, и лишь камин в дальнем углу да торшер у стены позволяли Жад ориентироваться в пространстве. От моих обостренных чувств не ускользнуло присутствие еще одного человека. Я повернул голову к торшеру – там, в старом кресле-качалке, укутанный шерстяным пледом, посапывал пожилой мужчина. Почти прозрачные седые волосы, дряблая кожа с глубокими морщинами и возрастными пятнами. Навскидку – лет восемьдесят, не меньше.

Этот месье приковал мое внимание куда сильнее, чем я сам ожидал. От истины не сбежишь: сколько раз я представлял себя на месте таких, как он. Позади – прожитая жизнь, и каждое напоминание о ней обретает вес, подтверждает смысл. Родной дом, любящая семья, теплые воспоминания, которые согревают даже в самые холодные ночи. Ничего из этого мне не доступно. И этот старик, мирно спящий в кресле, вызывал во мне не зависть – лишь глухую, привычную горечь.

Жад обошла широкий овальный стол, отделявший нас от старика. Тот что-то пробормотал во сне. Фамильяр тепло улыбнулась ему, поправила сползший плед и поцеловала в лоб. Я продолжал наблюдать за ней, а Клодетт перевела взгляд на левую стену, где в камине оранжевый огонь с аппетитом пожирал поленья. Пока девушка не отрывала глаз от безжалостной стихии, Жад отошла от своего пожилого родственника – или давнего друга семьи – и направилась к низкому столику, уставленному гранеными бутылками с напитками всевозможных оттенков. Она налила на дно бокала бренди и отвернулась к окну, выходящему на боковую часть здания с оранжереей.

– Ne me prenez pas pour une impolie, mais je sais parfaitement que rien de ce que j'ai dans mon bar ne saurait vous convenir[47]. – Де Лекён слегка повертела бокал, затем отпила небольшой глоток. – Vous n'êtes pas des vampires de la lignée des Villeroi – je les connais tous, sans exception[48]. – Она обернулась, поймав мой взгляд. – Dites-moi enfin ce qui vous amène chez moi?[49]

Союзница не произнесла ни слова, продолжая созерцать танцующие языки пламени. О чем она думала, оставалось лишь гадать. Я же сделал паузу, собирая воедино подмеченное за эту короткую встречу. Годы наблюдательности отточили мою способность избегать поспешных выводов, и в случае с Жад все было как на ладони.

– Simplement vous demander si vous savez où se trouve votre maîtresse, Colette Villeroi[50]. – Я прищурился, заметив, как на мгновение участилось сердцебиение женщины. Весьма странная реакция: мне казалось, фамильяров обычно настраивают радушно по отношению к хозяевам – как минимум, они не должны вздрагивать при упоминании имени. У Деметрия, к примеру, с этим проблем почти не бывало. Случались, конечно, исключения, но тогда на помощь приходило внушение. Однако чаще целые семьи боготворили его – за возможности и защиту, которые он им дарил.

– Адмет, – одернула меня Клодетт, схватив за предплечье. Несмотря на ее обычно сдержанный тон, в голосе проскользнула нотка паники. Она продолжила почти шепотом, чуть ли не шипя, как дикая кошка: – Ты думаешь, фамильяр спокойно расскажет потенциальной угрозе своей госпожи такую информацию?!

Пожилой мужчина в кресле резко закашлялся – тем старческим, сухим кашлем, который рвется из глубины истощенных легких. Мы с союзницей одновременно посмотрели на него, а Жад тут же засуетилась: буквально за несколько секунд налила воды и протянула мужчине, присев рядом с ним на корточки.

– Ты еще не поняла, что Жад ненавидит ее? – спросил я, повернувшись к Клодетт.

Та нахмурилась, уставилась на меня и задала встречный вопрос недоверчивым тоном:

– С чего ты так решил?

– Видно невооруженным взглядом, – произнес я с ледяной уверенностью. – Если бы она доверяла и уважала волю Колетт, ни за что в жизни не пустила бы неизвестных вампиров на порог, да еще и реагировала бы на ее имя столь болезненно.

Союзница вновь погрузилась в размышления, а Жад, напоив старика, двинулась ко мне, неспешно огибая стол и скользя пальцами правой руки по столешнице – словно проверяла, не осталось ли на ней слоя пыли.

– Veuillez m'excuser, nous avons perdu le fil[51]. – Она встала в нескольких шагах от меня. – Pourriez-vous nous dire à quoi vous sert cette information?[52]

Я сложил руки на груди и ответил с вежливой, но непроницаемой улыбкой:

– Je crains que cela ne relève pas de vos soucis[53].

Женщина окинула меня медленным взглядом с головы до ног – оценивающим, почти сканирующим.

– Mais dans les vôtres, oui[54], – без труда догадалась она.

Тяжело вздохнув, де Лекён присела на ближайший стул и подперла лицо ладонью, пряча за ней верхнюю часть.

– Faites de moi ce que vous voulez. Je n'ai pas la moindre idée de l'endroit où se trouve actuellement cette diablesse[55]. – Голос мадам звучал слабо, словно после недавнего плача. – Colette a enlevé mon neveu, Maël, pour le contraindre à intégrer son armée, et a ainsi mis fin à notre lignée. Elle a jugé que les familiers de Lekeun ne lui étaient plus utiles, et elle voulait se débarrasser de moi et du parrain de Maël[56]. – Жад коротко взглянула на седого мужчину в углу, имея в виду его. – Mais mon neveu a promis de la servir en toute loyauté, si elle nous permettait de mourir… à notre manière. Depuis, seuls un bon alcool coûteux et les soins apportés à Monsieur Petit soutiennent mon goût pour la vie[57].

Месье Пети вновь закашлялся. Жад мигом сорвалась с места и понеслась за очередной порцией воды.

Я посмотрел на Клодетт. Выражение ее лица можно было описать слегка измененной поговоркой: «Игра не стоила свеч». Впрочем, я испытывал нечто схожее. Но у Колетт остается полно других фамильяров, и рано или поздно мы добудем нужные сведения – вопрос лишь времени и терпения.

Клодетт едва заметно кивнула в сторону выхода, намекая, что пора убираться, но что-то удерживало меня на месте. Я снова взглянул на старика. Он не унимался – в промежутках между приступами кашля его губы шевелились, выдавая бессвязное бормотание.

– Qu'est-ce qu'il y a, Monsieur Petit?[58] – обеспокоенно спросила Жад, наклоняясь к нему.

Она не могла разобрать ни слова. Я, признаться, даже со своим обостренным слухом не уловил ни одной членораздельной фразы – лишь хриплый шепот, похожий на шорох сухих листьев.

Де Лекён приблизилась к старику почти вплотную. Тот, словно ласковый родитель, провел дрожащей ладонью по ее смоляным волосам. Из его горла все еще рвались хрипы – и вдруг все произошло в один неуловимый миг.

Его пальцы сжались в железный захват. Жад взвыла – не столько от боли, сколько от внезапности, когда Пети рванул ее голову назад, обнажая шею, и впился длинными, острыми клыками в мягкую плоть. Клыки были не только верхними – нижние тоже выдвинулись вперед, превратив его челюсть в подобие капкана дикого зверя. Я услышал влажный хруст разрываемой кожи и мышц, а затем – булькающий крик, захлебнувшийся кровью.

Я рванулся через стол одним прыжком, но вместо старика в кресле, обмякнув, лежала Жад без сознания. Часть ее гортани была просто откушена; из зияющей раны бил почти фонтанирующий поток темно-алой крови, заливая кружево халата и полированное дерево пола.

Клодетт метнулась ко мне, и я, не раздумывая, приказал:

– Дай ей своей крови!

Я опустился на колени, уложил мадам на спину и зажал рану оторванным куском собственной рубашки, изо всех сил прижимая ладонями. Но я чувствовал, как ее пульс угасает – редкие, слабые толчки, которые становились все глуше. Она умирала. Единственный шанс – обращение. Многие фамильяры тайно мечтают о такой участи. Но хотела бы этого Жад? Я не знал. Но второй раз умереть она сможет, если не смирится с вампирской природой.

Клодетт опустилась на пол рядом, но даже не пошевелилась, чтобы исполнить приказ.

– Клодетт!

– Я не могу… – пробормотала она, отводя взгляд. – Ты забыл? Это было одним из условий господина Деметрия, когда он позволил мне остаться в вашем клане – никого не обращать. Чтобы род Вильруа не разрастался…

– Но Деметрия здесь нет! – прорычал я, с трудом сдерживая ярость, которая поднималась во мне вопреки всем годам выдержки. – Пока глава я, выполняться будут мои приказы!

Вампирша зло уставилась на мое искаженное лицо, но через несколько секунд ее плечи поникли, и она выдохнула:

– Можешь не держать рану. Де Лекён ушла.

Я медленно перевел взгляд на лицо мадам. Правда оказалась на стороне Клодетт – сердце Жад остановилось, кровь больше не сочилась из раны. Обращение теперь невозможно.

И тут я уловил отдаленное сердцебиение и запах свежей крови – но не той, что заливала пол, а совсем иной, чужой, горячей. Я резко вскочил, развернулся и просканировал затемненную часть комнаты.

У стены, облокотившись на книжный шкаф, стоял месье Пети. Он медленно слизывал с губ темно-красную жидкость – она пятнала его рот, подбородок, стекала по шее и пропитывала тонкий свитер, оставляя влажные разводы. Но самое поразительное было не в этом. Его морщины разглаживались, словно мятая ткань под горячим утюгом; седина таяла как снег, уступая место густым каштановым волосам; сутулость выпрямилась. Передо мной стоял крепкий мужчина лет тридцати, широкоплечий, с хищным прищуром и глубокими глазами, в которых застыло что-то волчье, голодное и вместе с тем насмешливое.

Незнакомец улыбнулся – широко, почти дружелюбно, хотя на его окровавленном лице эта улыбка выглядела зловещей, как оскал социопата.

– Я слышал, вы болтали по-английски, – произнес он на чистом, слегка раскатистом английском. – Не против, если я немного попрактикуюсь? – Он подмигнул, будто мы были старыми приятелями.

«Он что, собирается нас заболтать?» – мелькнула мысль, но я уже медленно двинулся вперед, руки сами собой сжались в кулаки, и под бледной кожей проступили вены, наполненные темной кровью и древней силой.

– Спокойно, вампир, – усмехнулся он, поднимая ладони в притворном жесте капитуляции. – Мы на одной стороне.

– Неужели? – Я остановился в паре шагов от него, изучая каждое движение.

– Мне не выстоять в бою с тобой, – сказал он уже серьезнее. – Вы сильнее и быстрее. Но я и не собираюсь бежать или драться. Позвольте мне кое-что рассказать – и, держу пари, в конце вы сами предложите союз.

Я скептически приподнял бровь, а он перевел взгляд на Клодетт, вскочившую с пола у меня за спиной.

– Поскольку вы не спешите отрывать мне голову, позвольте представиться. – Он снова посмотрел на меня. – Меня зовут Оберон. Но никакой я не Пети. Оберон Де ла Фор.

«Проклятье».

Я обернулся к Клодетт – она стояла с широко раскрытыми глазами, прикрыв рот ладонью, и в ее взгляде застыл не просто шок, а животный ужас. Она не могла отвести глаз от того, кто носил имя волчьей стаи, члены которой столетия назад, по вине Колетт, едва не уничтожили ее саму…

Глава 8. Адмет

Д

о самого рассвета мы внимали рассказу Оберона, пока горничные бесшумно наводили порядок в гостиной этого коттеджа. Внушение далось на удивление легко – их разум принял мою волю, как губка впитывает воду, без малейшего сопротивления. Остальное, как самоуверенно заявлял этот месье Де ла Фор, он брал на себя. Будто меня хоть каплю волновали последствия для него.

Периодически в монолог оборотня вмешивалась Клодетт, и тогда прошлое этих двоих обретало новые детали.

Колетт и Клодетт родились с разницей в два года около пяти столетий назад в семье представителей высшего дворянства. Их род владел обширными территориями и многочисленными имениями по всей Франции, что, впрочем, стало для отца семейства скорее обузой – он бесконечно тянул с выданьем дочерей замуж, не желая дробить наследство. В качестве странной компенсации он дал им достойное для той эпохи образование и непозволительную роскошь – право самостоятельно распоряжаться собственными жизнями.

Все было безмятежно, пока не исчезла двадцатилетняя Колетт. Горе от потери дочери подкосило мать девушек: она слегла и скоропостижно скончалась, не перенеся разлуки. Спустя несколько лет отец последовал за ней – причиной стало поражение легких, усугубленное тоской. Клодетт осталась одна. Она единолично управляла унаследованными имениями, продолжала выезжать в свет, скрывая под маской аристократической невозмутимости глубокую скорбь о родных.