Перстень Шивы

Полидект развернул висевший на груди мешочек и под отблесками костра заиграл магическим светом страшный глаз Шивы.

Старик приоткрыл узкую щелку и мгновенно решил, что чужеземное сокровище должно быть непременно в его Роде, в далекой деревне Монгыл.

*** *** ***

–Что скажешь, Вахрамей? Задержался ли по злому умыслу, или были на то причины? – надменный и свирепый хан Аскер, сидевший на небольшой монгольской лошадке, свысока посмотрел на орыса, что согнулся перед ним в унизительном поклоне.

–О чем ты, великий хан? Как первый снег выпал, так и я здесь. Все подарки приготовлены. И соболь есть, и куница, и золотые дары князей суздальских и рязанских.

Хан Аскер вплотную подъехал к орысу и поднял его бородатый подбородок своей плеткой семихвосткой.

–Коназы, говоришь, подарки шлют? Не верю я урусутам, Вахрамей. И тебе не верю. Смотри, орыс, сам Великий хан может появиться в стане. Недалеко он тут со своими нукерами остановился. Ежели подарки урусутских коназов не понравятся владыке Вселенной, из тебя и твоего волчонка вот таких плеток прикажу нарезать.

Рядом с Вахрамеем вжался в землю маленький комочек, мальчишка лет десяти. В сереньком тулупчике и впрямь похожий на щенка или маленького волчонка. Он недружелюбно смотрел на важного монгола своими маленькими, словно синие бусины, глазами, готовый кинуться на любого, кто обидит его тятьку.

Хан Аскер рассмеялся и, свистнув своим нукерам, приказал разгружать сани с дарами урусутских царей.

–А ты ничего, Бышата. Не бойся ворога. Ничего, – успокаивал Вахрамей сына, похлопывая по плечу. – Все одно наша возьмет. Русь, она велика. Ее просто так конями не перетоптать.

Бышата закивал головой и с интересом стал рассматривать желтолицых раскосых нукеров, что лихо вспарывали мешки, вытряхивая на снег пушнину и золото.

ГЛАВА 4

Из ночной синевы все сыпали и сыпали снежные хлопья, тая в языках пламени. Вся степь была залита пламенем кострищ, и непонятно стало, где истинное небо? Здесь ли, что светит тысячами огненных очагов, или там, что мигает миллиардами звезд в грозной темной вышине.

Бышата сидел рядом с отцом и вслушивался в малопонятную тарабарскую речь. Ржали кони, орали захмелевшие нукеры, иногда раздавался вопль терзаемого пленника. Отец заставлял учить тарабарскую речь. Иногда даже порол за непослушание, приговаривая:

–Учись, Бышата. Не будь неслухом, не срами род наш древний. Будешь учиться – будешь хитрым и умным, много дел полезных сделать надобно.

А еще, бывало, выведет летом на пригорок, справа горят на солнце грозные стены Суздаля, а за холмом катит свои воды шустрая речка Нерль. Цветущие луга пестрят пахучими травами. Шумит березовая роща, обдуваемая теплым летним ветерком, а здесь осина перешептывается и шипит, разнося какие-то сплетни, словно деревенские кумушки у колодца. Над полем реют стрижи, вознося хвалы солнцу и радуясь лету, а вокруг такой аромат стоит… такой дух Землицы Русской…

–Смотри, Бышата. Это Родина твоя. Русь – матушка.

Где-то замычит корова, и пахнет навозом от сбившихся в кучку подслеповатых крестьянских избушек.

–Мы люди вольные, суздальские. Никогда Вахрамей ни перед кем шапку не ломал и холопам не был!

И то правда. Целая осьмина деревень да еще центральная усадьба под Вахрамеем числится. А сколько лугов, сколько лесов! И все роду ихнему принадлежит! Спокон веку они туто-ка хозяйничали. И черных крестьян у них вдоволь, и родня славна дружбой, да и дружина кое-какая имеется.

Старший сын Вахрамей после смерти отца разделил обширное хозяйство с братом. Себе взял деревни и усадьбу, а брат в городе владел кузнечными мастерскими. Да и то, оба с головой! Что Вахрамей – купец, хаживал аж до самого Ермана, в Хамбург-пристань, что Никита, славится суздальской сталью, аж до хазарских степей, да еще в самом Киеве-граде. А в последний год и гордый Владимир-град не брезгал клинками и кольчугами из суздальских мастерских.