Когда мир остановился. Книга 1

— Я не могу доказать тебе, что он что-то с собой сделает, — сказала она. — Ни сегодня, ни завтра. Я вижу, как он уходит из этой квартиры комната за комнатой. В июне ещё сидел на балконе. В июле перестал заходить на кухню, пока там я. Теперь у него одна комната и ключ. Я выбираю между тем, что мы с ним сделаем, и тем, что он может сделать с собой. Третьего я не вижу.

— Если получится, — сказал Пауль, — когда ты ему скажешь?

— Не знаю. Сначала пусть будет кому говорить.

— Ошибиться мы можем в обе стороны. Одну ошибку потом можно будет попробовать исправить. Другую нет. — Он помолчал. — Правыми нас это не сделает.

Он повернулся к Вальцу.

— Скажет вам уйти, вы уходите.

— Сразу.

— Станет хуже, вы останавливаетесь. Не я, не она. Вы сами.

— Да.

За стеной у соседей пустили воду, и в трубах коротко загудело. Чарли метнулась взглядом к спальне. Гул ушёл вниз по стояку, к чужим этажам, и она обмякла.

— Никакой другой жизни вместо этой, — сказал Пауль. — Ничего, чего с ним не было.

— Только то, что у него есть.

— И сегодняшнее его «да» вы не назовёте согласием на остальное. Ни ему, ни нам.

— Не назову.

Пауль встал. Колени хрустнули, и он переждал, пока отпустит. Из гостиной видна дверь спальни, и он смотрел на неё, когда заговорил снова.

— Если мы это сделаем, это будет и моё решение. Не её одной.

Чарли закрыла глаза.

— Я буду в комнате, — сказал Пауль Вальцу.

— Лучше у двери. Пусть видит, что выход открыт.

На этот раз Пауль не стучал.

— Шон. Открой на минуту. Я привёл человека. Он ничего тебе не обещает. Скажешь ему уйти, он уйдёт.

За дверью долго молчали. Потом прошлёпали босые шаги, и ключ повернулся изнутри. Дверь открылась наполовину. Шон остался за ней и ручку не отпустил.

Он по-прежнему занимает собой весь проём, плечами почти от косяка до косяка. Только футболку эти плечи теперь держат, как вешалка. Ткань, которая весной тянулась на груди, висит складкой, и в вырезе остро выступают ключицы. Щетина отросла в неровную бороду. Из комнаты пахнуло застоявшимся воздухом и несвежим бельём. Взгляд скользнул по Вальцу и вернулся к Паулю.

— Кто?

Даже осипший, голос низкий, только веса в нём нет.

— Билл Вальц. — Вальц не сдвинулся с места. — Меня позвала Чарли. Она говорит, вы почти не спите и всё время возвращаетесь к одному и тому же.

Шон нашёл глазами Чарли в конце коридора. Она не подошла.

— И что вы с этим делаете?

— Могу попробовать помочь вам минут двадцать подержать голову в другом месте. Может быть, уснёте. Может быть, не выйдет.

— Гипноз.

— Да.

Шон перехватил ручку, и Пауль увидел его руки. Такие же большие, только костяшки выступают острее.

— В голове копаться будете?

— Буду спрашивать. Смотреть, куда у вас уходит внимание. Вынуть оттуда я ничего не могу. Не хотите, я уйду сейчас же.

Пауль слышит за спиной частое дыхание Чарли. Оно оборвалось.

— Ты ему веришь? — спросил Шон.

— Нет. Но он пока не пообещал тебе ничего, чего не может.

— Утешил.

В углу рта у Шона мелькнуло что-то прежнее и пропало. Пальцы на ручке разжались.

— Двадцать минут.

— Можно и меньше, — сказал Вальц. — Скажете, и закончим.

Шон отступил вглубь и оставил дверь открытой.

Вальц вошёл первым. Пауль встал на пороге, привалившись плечом к косяку. Чарли осталась в конце коридора, там, откуда Шон не мог её видеть.

В спальне сумрачно от задёрнутых штор. Воздух стоит такой, что окно здесь, похоже, не открывали неделю. Одна половина кровати смята к стене, простыня скрутилась жгутом. Другая, ближняя к двери, почти гладкая, и на тумбочке с той стороны корешком вверх лежит раскрытая книга Чарли.

Стул от письменного стола переехал в руках Вальца не к изножью, а сбоку от кровати, туда, откуда Шону не придётся смотреть ему в лицо. Вальц сел, ладони легли на колени и больше не двигались.

— Глаза можно не закрывать.

Шон опустился на край матраса, на своей половине.

— Где вы сейчас?

— Дома.

— В какой комнате?

— В спальне.

Вальц спрашивает негромко и после каждого ответа ждёт, пока слово уляжется.

— Кто здесь, кроме вас?

Шон посмотрел на дверь.

— Вы. Пауль.

Пауль не обернулся. За спиной, в коридоре, по обоям коротко прошуршала ладонь и замерла. Вальц не стал поправлять.

— Пол под ногами чувствуете?

Шон пошевелил пальцами босых ног на ковре.

— Тёплый.

— Хорошо. Захотите закончить, скажите. — Вальц подождал, пока пальцы на ковре успокоятся. — Теперь возьмите что-нибудь с работы. До весны. Одну задачу, которую вы довели до конца.

— Зачем?

— Посмотреть, сможете ли вы пройти одну дорожку до конца и никуда не свернуть.

Шон провёл ладонями по джинсам, от колен к бёдрам, и оставил их там.

— Упаковочный цех, — сказал он. — Клиент ставил людей в конец линии, туда, где копились коробки. Добавлял и добавлял.

— Что вы сделали?

— Пошёл смотреть, где начинается. Начиналось у термоусадки. Одна машина на две линии.

Голос выровнялся и опустился, в нём проступила прежняя тяжесть. Этот цех Пауль помнит. Горячий воздух от туннеля и Шона, который полчаса простоял у машины молча и только смотрел.

— Кто был с вами? — спросил Вальц.

— Пауль.

Шон сказал это, не глядя на дверь.

— Что он делал?

— Мешал. — Шон чуть повёл плечом. — Заставлял объяснять, почему я прав. Три раза подряд. Потом сказал, что начальник цеха такой отчёт читать не станет.

— И?

— Отчёт забрала Чарли.

Пауль невольно оглянулся. Чарли стоит, прижав руку с кольцом к груди.

— Что она сделала?

— Вычеркнула полстраницы. Сказала, у человека на линии нет времени переводить меня на человеческий. — Шон замолчал. Пальцы на бёдрах впились в джинсы. — Она тогда уже носила Нэнси. Живот упирался в край стола, и она писала боком.

Пауль оторвал плечо от косяка.

Вальц заговорил мягче, но не быстрее.

— Вернёмся раньше. До отчёта. Вы в цеху, у машины. Что вы слышите?

— Шипит. — Шон помедлил. — Плёнка трещит, когда садится на коробку.

Правая рука поднялась сама, и подушечки пальцев пошли по воздуху вдоль невидимого шва, туда и обратно, приглаживая плёнку, которой здесь нет.

— Пауль рядом?

— Рядом. Молчит.

— Что вы ему говорите?

— Что чинят не там.

Рука так и осталась на весу.

— Хорошо, — сказал Вальц. — Побудьте там.

Большой палец Шона медленно прошёл по основанию указательного, по мягкому месту у ладони.

— Потом она держалась вот здесь.

Вальц перестал спрашивать. Шон смотрит на ладонь. Пальцы правой руки сомкнулись. В кулаке ничего нет.

— Шон, — сказал Вальц. — Посмотрите на меня.

Шон не поднял головы.

— Мы заканчиваем.

— Если бы я держал…

— Шон. Сегодня восьмое августа. Вы дома, в спальне.

Дыхание у Шона сбилось и пошло рывками сквозь зубы. Пауль шагнул в комнату. Вальц, не оборачиваясь, поднял ладонь, и Пауль остановился посреди шага.

— Ноги на полу, Шон.

— Она выскользнула.

Кулак разжался и тут же сжался снова.

— Я слышу. Смотрите на пол.

— Машина…

— Здесь нет машины. Здесь ковёр и кровать.

Кулак ещё держит пустоту. Потом Шон моргнул, и ещё раз. Пятки упёрлись в пол и сбили ковёр складкой. Взгляд прошёл по комнате и остановился на Вальце.

— Всё, — сказал Вальц. — На сегодня всё.

Шон провёл ладонью по лицу, сверху вниз, и ладонь осталась мокрой.

— Ничего вы не сделали.

— Сделал достаточно, чтобы остановиться.

— Я её всё равно вижу.

— Знаю. Поэтому дальше сегодня не пойдём.

Шон закрыл глаза.

— Воды.

Пауль вышел, не дожидаясь второй просьбы. На кухне он открыл кран и держал пальцы под струёй, пока вода из тёплой не стала холодной. Стакан Шон принял обеими руками. Половина ушла за несколько глотков, тяжело, с остановками, а остаток он держит в ладонях и не отдаёт.

Вальц вышел первым. Чарли отступила к стене, пропуская его. Смотрит она ему в лицо, а не в комнату. Пауль притворил дверь спальни, оставив щель в ладонь.

— Ну? — спросила Чарли.

Вальц ответил только в гостиной, встав так, чтобы видеть щель в двери.

— Он смог уйти в работу. И несколько минут я его там удерживал.

— Значит, получается.

— Значит, иногда направление сдвигается. Больше я пока ничего не знаю.

Пауль сел на диван.

— Семья никуда не делась.

— Никуда.

— Вы увели его в цех, а он оттуда вернулся к ним.

— Дважды. Разными дорогами.

Чарли сидит лицом к щели в двери спальни.

— Через меня, — сказала она.

— Через вас. Потом через его же руку. — Вальц помолчал. — С семьёй у него связано почти всё.

— А если продолжать?

— Можно чаще укреплять дороги, где семьи нет. Работу. То, что было рядом с семьёй, но не про неё. И не заходить туда, куда мы сегодня зашли. Возможно, к части воспоминаний ему станет труднее добираться. Насколько и надолго, не знаю.

Из спальни коротко звякнуло стекло о дерево. Шон поставил стакан на тумбочку.

— И он их забудет? — спросила Чарли.

— Нет, — сказал Пауль раньше Вальца и повернулся к нему. — Правильно?

— Правильно. Они останутся. Попасть к ним станет труднее. Если вообще что-то получится.

Чарли подтянула ноги в кресло и обхватила колени.

— Что их возвращает?

— Всё, что с ними слишком тесно связано. Место. Вещь. Запах. То, что руки делают сами. Человек.

На слове «человек» Чарли накрыла левую руку правой, и кольцо ушло под пальцы.

— Она, — сказал Пауль.

Вальц повернулся к Чарли.

— Судя по тому, что я сегодня видел, вы для него одна из самых сильных живых зацепок, — сказал он. — Но после одного раза я не скажу «точно».

Из спальни, через щель, донёсся голос, низкий и осипший.

— Чарли?

Пауль не заметил, когда она встала. Она уже у двери, и пальцы лежат на ручке. Кольцо тихо стукнуло о металл.

— Ты здесь? — спросил Шон.

Чарли нажала на ручку. Дверь слегка подалась, щель стала шире, и в ней показался гладкий край кровати, с её стороны.

Кольцо снова коснулось металла. Чарли остановилась.

Ручка медленно поднялась под её ладонью и встала на место.

— Я здесь, — сказала она в щель.

И осталась в коридоре.

Шон сидит на кухне и ест.

Чарли остановилась в дверях и дальше не пошла. Яичница на тарелке наполовину съедена, вилка ходит медленно, с долгими остановками, но ходит. Футболка на нём чистая и висит на плечах свободнее, чем весной. Волосы ещё влажные после душа. В июле он перестал заходить на кухню, если там была она. Чарли стоит в двух шагах. Он сидит, и вилка снова опускается к тарелке.

Пауль сидит напротив, с телефоном у самых глаз, и делает вид, что читает.

— Пауль, — сказал Шон, не поднимая головы. — Среда же. Тебе на завод не надо?

— Надо.

— А сидишь.

— Там есть люди. Им за это платят.

Вилка остановилась. Шон смотрит на Пауля, и в лице у него проступает что-то медленное, узнающее.

— Это ты мне говорил. Когда я лез во всё сам.

— Говорил.

— Хоть что-то, значит, запомнил.

Пауль опустил телефон на стол экраном вниз. Пальцы остались лежать на корпусе.

Шон повернулся за солонкой и только тогда увидел Чарли в дверях. Рука с солонкой замерла на полпути.

— Чарли.

Она держится за косяк. Под пальцами краска облупилась, ещё прошлой зимой.

— Привет, — сказала она.

Шон смотрит на неё, и видно, как он подбирает её по частям, неторопливо, как подбирают нужный ключ на большой связке.

— Ты мне когда-то отчёты правила, — сказал он. — Для того цеха, у упаковщиков. Полстраницы вычеркнула.

— Вычеркнула.

— Правильно сделала. Их там никто бы не дочитал.

Он посолил яичницу. Чарли знает, что было дальше в том отчёте и за тем столом. Она писала тогда боком, потому что живот упирался в край. Шон отложил солонку и снова взялся за вилку. До живота и края стола он так и не дошёл.

Ладонь сама легла Чарли на живот, плоский почти три года. Чарли убрала её и сунула в карман.

— И спасибо, — сказал Шон. — Что ты тут эти дни. Пауль один бы со мной не справился.

— Не за что.

Шон вернулся к еде, будто разговор закончился правильно и вовремя. Пауль разглядывает пальцы на телефоне.

Чарли ушла в гостиную.

Дорожная сумка лежит раскрытой на диване. Рядом стоит картонный короб из-под принтера. На дне короба уже лежат два фотоальбома. Третий Чарли сняла с полки и положила сверху, не открывая, ладонью на обложку, как кладут ладонь на голову.

На кухне полилась вода. Шон моет тарелку, сам, долго, как будто вспоминает, как это делается. Потом открылась дверца шкафа.

Чарли выглянула из гостиной.

Шон присел у нижнего шкафчика. Вытирать тарелку он не стал, мокрая так и осталась в одной руке. Другая уже ушла в глубину, вправо, где за кастрюлями стоит большая миска. И по дороге сделала то, что делала сотни раз. Двумя пальцами подцепила маленькую жёлтую миску, стоявшую с краю, и отставила, чтобы не мешала.

Рука остановилась. Маленькая миска осталась у Шона в пальцах.

Он вынул её на свет. Пластик выгорел, край с одной стороны отбит, а на дне нарисован улыбающийся месяц, почти до конца стёртый ложкой.

Пауль поднялся из-за стола.

Шон смотрит в миску, на месяц.

— Нэнси, — сказал он тихо.

Чарли перестала дышать. Шон поднял голову. Лицо растерянное и сосредоточенное сразу, как у человека, который прочитал слово на чужом языке и не знает, откуда понял его смысл.

— Кто такая Нэнси?

Пауль сделал шаг. Чарли подняла ладонь, и он остался на месте.

— Девочка, — сказала она. — Ты её знал.

— Хорошо знал?

Она сжала пальцы на косяке.

— Очень.

Шон медленно выпрямился. Мокрая тарелка легла на стол. Миску он не отпускает и держит её на ладони, как держат что-то горячее, ещё не решив, можно ли так.

— Она всегда стояла с краю, — сказал он. — Я её отодвигал, когда доставал большую. Каждый раз.

Голос сел. Свободной рукой Шон упёрся в столешницу, и под ладонью хрустнула рассыпанная соль.

— Больше ничего нет. Только это.

Чарли ждёт. Пауль ждёт. Холодильник за спиной у Шона включился и загудел.

— Ты знаешь, кто она, — сказал Шон.

— Знаю.

— Скажешь?

— Не сегодня.

Шон долго смотрит на неё. Потом поставил миску на стол, донышком вниз, месяцем к потолку, и разжал пальцы.

— Ладно, — сказал он. — Пойду оденусь.

Мимо Чарли он прошёл осторожно, боком, как проходят мимо гостьи, чтобы не задеть.

Когда дверь спальни закрылась, Чарли взяла с крючка у раковины кухонное полотенце. Миску она завернула плотно, в два слоя, как заворачивают в дорогу что-то бьющееся, хотя пластику ничего не будет.

Пауль стоит у стола.

— Может, это случайность, — сказал он.

— Знаем достаточно.

— Одна миска.

— Он её не искал. Рука нашла сама. И имя он сказал сам, папа. Я ему ничего не говорила.

Свёрток лёг в короб поверх альбомов.

— Значит, уберём всё, что можно убрать, — сказал Пауль. — Это не значит, что тебе надо ехать сегодня.

— А когда?

— Через неделю. Хотя бы до выходных. Посмотрим, как он.

— Посмотрим что? — Чарли выпрямилась над коробом. — Вспомнит он меня или нет?

Пауль смотрит на свёрток в коробе.

— Вот этим я и буду здесь заниматься, — сказала она. — Каждое утро. Смотреть, как он берёт солонку. Как здоровается. Посмотрит на меня или мимо. И каждое утро это будет для меня, не для него.

Она пошла по квартире.

На холодильнике под магнитами висят три рисунка, все жёлтым мелком, все почти одинаковые. Солнце, похожее на паука, и что-то большое под ним, с двумя палками вместо ног. Чарли сняла их по одному. Магниты вернулись на место пустыми. Список покупок, написанный её рукой, остался висеть. Молоко, хлеб, батарейки.

На полке в гостиной стояла рамка, которую с дивана было видно лучше всего. Когда рамка ушла в короб, на её месте осталась полоска чистого дерева, светлее соседней пыли.

В ванной Чарли забрала расчёску, флакон духов, зубную щётку и детскую резинку с пластмассовой божьей коровкой, которая всё лето пролежала в стакане со щётками. В стакане осталась одна щётка.

В прихожей на вешалке два крючка. Верхний, обычный, и нижний, который Шон прибил на детской высоте, когда Нэнси начала сама снимать курточку. Чарли сняла с верхнего лёгкую куртку, а с нижнего маленький жёлтый дождевик. Нижний крючок остался торчать из стены пустым. Его Чарли не тронула. Это стена, а не вещь.

Дверь в спальню снова приоткрыта. Шон стоит у шкафа спиной к двери и застёгивает рубашку. Пуговицы идут туго, пальцы ещё не очень слушаются.

Её половина кровати так и лежит гладкой. На тумбочке с её стороны лежит раскрытая книга, корешком вверх, как Чарли оставила её в последний вечер перед аварией.

— Можно? — спросила Чарли с порога. — Я за книгой.

Шон обернулся. Взгляд прошёл по тумбочке, по книге.

— Твоя? Бери, конечно.

Книгу он подал ей сам, через кровать, и палец остался между страниц, на её месте, чтобы не потерялось. Чарли взяла. Корешок тёплый там, где он держал.

— Красивое, — сказал Шон.

Он смотрит на её руку. На кольцо.

— Спасибо.

— Подарок?

Чарли держит книгу обеими руками, и кольцо на безымянном прямо у него перед глазами.

— Да, — сказала она. — Подарок.

Шон улыбнулся ей вежливо, как улыбаются хорошей новости знакомых, и вернулся к пуговицам.

В коридоре Чарли прислонилась к стене, рядом с местом, где два дня назад сидела на полу и слушала, дышит ли он за дверью. Кольцо шло с пальца туго, по натёртому до красного. Она сняла его и зажала в кулаке.

Пауль увидел её кулак из гостиной.

— Не надо, Чарли.

— Я его не выбрасываю.

— Я знаю.

— Пусть он больше не спрашивает, чей это подарок.

Кольцо ушло в маленький карман кошелька, тот, что на молнии. Молния застряла на середине. Чарли дёрнула её дважды, прежде чем та закрылась.

— Можно перевезти его ко мне, — сказал Пауль. — Другие стены. Ничего этого.

— А я останусь здесь и буду ждать, когда мне можно будет ему показаться?

Пауль замолчал.

— Я один раз уже решила за него, — сказала Чарли. — Что ему помнить. Мне за это отвечать. А проверять на нём каждый день, помнит ли он меня, я не буду. Это уже не для него. Это для меня.

Пауль поднял руку, будто хотел взять её за плечо, и опустил.

— Ты говоришь так, словно навсегда.

— Не знаю, навсегда или нет. — Чарли поставила застёгнутую сумку у входной двери. — Сегодня я здесь не ночую.

Из спальни вышел Шон, в рубашке, застёгнутой на все пуговицы, до самого горла, как он никогда не носил. Остановился, увидел сумку у двери и короб на полу.

— Уезжаешь?

— Да.

— Домой?

Пауль отвернулся.

Чарли смотрит на Шона. На нижний пустой крючок у него за спиной, на его руку на косяке спальни.

— Да, — сказала она. — Домой.

— Пауль остаётся?

— Остаётся.

Шон перевёл взгляд на Пауля, и плечи опустились, совсем чуть-чуть, как опускаются, когда наконец ставят на пол тяжёлое.

— Хорошо. — Он снова посмотрел на Чарли. — Спасибо тебе. Правда. Помочь донести?

— Не надо.

— Короб тяжёлый.

— Я донесу.

Он подождал немного, как ждут, не передумает ли человек, и ушёл на кухню. Там снова полилась вода. Шон домывает сковородку.

Пауль наклонился за коробом.

— Я спущу.

— Оставь.

— Чарли, это пять минут. Спущусь и поднимусь.

— А если он выйдет из кухни, а тебя нет?

Пауль выпрямился с пустыми руками и посмотрел в сторону кухни.

— Он знает тебя без всяких объяснений, — сказала Чарли. — Пусть у него хоть это останется целым.

Она подняла короб сама. Пауль положил ладонь на картонную крышку, сверху, и подержал, но отнимать не стал.

— Позвони мне.

— Позвоню.

— Когда угодно. Ночью.

— Я знаю, пап.

Чарли открыла входную дверь. На площадке пахнет чужим обедом и нагретой пылью. За порогом лежит коврик. Его они выбирали с Шоном вместе, вечером в субботу, в магазине у метро, и спорили из-за цвета. Коврик остаётся здесь.

Она вынесла короб на площадку и опустила на пол, чтобы перехватить ремень сумки.

— Пауль? — донеслось из кухни.

Пауль не сводит глаз с дочери.

— Я здесь.

Дверь закрылась изнутри. Щёлкнул замок.

Чарли подняла короб и пошла к лифту. Свободной рукой она нажала кнопку всей ладонью, раскрытой, будто кнопка могла увернуться. Кнопка вспыхнула.

Где-то внизу тронулся лифт и пошёл к ней.

Глава 8

Пауль договорил и замолчал.

Солнце, которое утром едва показалось над крышами напротив, успело пройти через весь кабинет. Полоса света сползла со стола на пол и лежит у их ног, на носках Пауля. Кресла стоят так же, как Шон их поставил, почти колено к колену. Экран за его плечом погас давно.

Шон сидит, положив руки на колени. Только большой палец временами проходит по костяшкам другой руки, одну за другой, по широким, когда-то сбитым и так и не выровнявшимся.

Пауль разглядывает ладони. Рубашка на нём всё та же, вчерашняя, и пуговица по-прежнему застёгнута не в ту петлю.

Шон встал и вышел на кухню.

Чашка, которую машина сварила утром по расписанию, так и стоит на подставке. Кофе в ней остыл и подёрнулся матовой плёнкой. Раковина приняла его целиком. Шон открыл холодную воду и держит под ней запястья, пока холод не дошёл до локтей.

В кабинет он вернулся с мокрыми руками и сел.

— Если бы это была Чарли, — сказал он.

Пауль поднял голову.

— Что?

— Не я. Она. Не ест, не спит, сидит за запертой дверью. И ты знаешь, что однажды утром эта дверь не откроется совсем.

Пауль ждёт. Ладони неподвижны.

— А к тебе приходит человек и говорит, что может попробовать. Ничего не обещает. И делать будет без её согласия, потому что она не согласится.

— Сделал бы я?

— Да.

Пауль долго молчит. Под окном проехала машина, и по потолку прошёл и пропал солнечный блик от её стекла.

— Не знаю, — сказал он.

Ладони медленно сошлись в замок.

— Нет. Знаю. Сделал бы.

Палец Шона остановился на одной костяшке.

— Даже сейчас. Зная, чем кончилось.

— Тем более сейчас. Я знаю, чего это стоит, и всё равно сделал бы. Вот что в этом хуже всего.

— Правыми вас это не делает.

— Не делает.

Пауль потёр большим пальцем ладонь, как стирают с неё что-то налипшее.

— Всю жизнь я знал про себя, чего не сделаю никогда. Оказалось, моё «никогда» держится, пока не страшно.

Шон отвёл взгляд к погасшему экрану. В чёрном стекле сидят двое, маленькие, тёмные, колено к колену.

— А я?

— Что ты?

— Если бы она. Я бы стоял под дверью и ждал, пока она решит сама?

Брови у Пауля медленно сошлись к переносице.