Когда мир остановился. Книга 1
— И ты показал.
— Показал.
— На кого?
Никто не ответил. Телевизор внизу взревел, кто-то там добежал до базы. Чарли перевела взгляд на Шона.
— На кого, Шон?
— На тебя.
Она положила стручок в миску. Целиком, вместе с горошинами, не раскрыв до конца. Потом отодвинула миску от себя, и та тяжело поползла по клеёнке и сбила горку пустых стручков.
Дэвид встал. Стул проехал по полу.
— Я пойду.
— Иди, Дэвид.
В дверях он остановился, взявшись за косяк.
— Чарли, я правда не думал, что ты…
— Я знаю. Иди.
Через несколько секунд хлопнула входная дверь. Снизу стал слышнее бейсбол. Больше на кухне ничего не звучит.
Чарли смотрит на миску.
— Значит, меня проиграли в карты.
— Нет. Проиграл я. Ты была условием.
Она подняла голову.
— Это должно звучать лучше?
— Нет, — сказал Шон и замолчал.
Половинки колоды так и лежат в ладонях. Он не знает, куда их деть, и не кладёт.
— Если тебе станет легче, — начал он, — проиграл я с треском, Дэвид неделю…
— Не надо.
Он закрыл рот.
Чарли встала. Полотенце висит на крючке у раковины, и она вытирает руки долго, каждый палец по отдельности. Зелень с большого пальца не сходит, его она трёт дольше остальных.
— Что надо было получить? Телефон?
— Нет. Разговор. Только поговорить.
— Свидание?
— Нет.
Каждое «нет» Шон выкладывает перед ней, как карту, и легче от этого не становится никому.
— Значит, разговор. И всё.
— И всё.
— А когда это кончилось? Для тебя.
Шон не стал делать вид, что не понял.
— Быстро. Когда ты засмеялась.
Полотенце вернулось на крючок. Чарли стоит к нему спиной.
— Потом мне уже было всё равно, что там Дэвид, — сказал Шон. — В воскресенье я пришёл сам. Ты сама назвала воскресенье. Всё, что было после, было наше, а не его.
— Я помню, что назвала воскресенье. Я помню, что ты пришёл. — Чарли повернулась к нему, опёршись поясницей о край раковины. — Я не спрашиваю, настоящее ли всё остальное.
— Тогда что?
— Почему ты решил, что эту часть можно оставить себе?
Вопрос лёг ровно туда, куда Шон два года старался не смотреть.
— Потому что она уже ничего не меняла.
— Для кого?
Шон открыл рот, и ответ, который был готов, оказался коротким, как обрубок.
— Для меня.
— Вот.
Чарли отошла к окну. Теперь между ними весь стол с миской и колодой, и она стоит к нему боком, глядя во двор, где ничего не происходит.
— Сколько раз мы рассказывали, как познакомились?
— Не считал.
— А я помню. Отцу, в первый же вечер, когда я тебя к нему привела. Он спросил, и я рассказала про книгу, и что ты подошёл. Ты сидел рядом и ел его пирог.
Шон молчит.
— Прошлым летом я рассказывала это при Дэвиде. Он смеялся громче всех. — Она коротко выдохнула через нос. — Теперь понятно почему.
— Чарли…
— И ты меня поправлял. Говорил, что я смягчаю, что на самом деле стих был ещё хуже. Мелочи ты поправлял, Шон. Каждую мелочь.
Колода наконец легла на стол двумя половинами, так и не сведёнными вместе. Рукам Шона деваться некуда. Он держит их на краю стола, на виду, ладонями вниз.
— Ты понимаешь, что ты сделал? Не тогда, у фонтана. Потом.
— Промолчал.
— Нет.
Чарли повернулась к нему от окна, и свет со двора лёг ей на одну щёку.
— Ты решил. За меня. Что мне это знать не нужно. Что я с этим не справлюсь. Или справлюсь, но не так, как тебе хочется.
Комментатор внизу опять взлетел голосом и опять ни до чего не долетел. Шон смотрит на руки. Ответов несколько, и все они про то, как ему было.
— Да, — сказал он.
— Что «да»?
— Я решил. Сначала было стыдно. Потом страшно. Каждый месяц молчания пришлось бы объяснять отдельно, и я молчал дальше, чтобы не объяснять.
Чарли не перебила. Пальцы сжались на подоконнике, и под ними хрустнул сухой лист, упавший с цветка в горшке.
— Когда ты первый раз понял, что надо сказать?
— Там же, на скамейке. Как только ты назвала воскресенье.
— И почему не сказал?
— Боялся, что воскресенья не будет.
Чарли смотрит куда-то мимо него, в окно.
— То есть ты знал, что мне это может быть важно.
Шон помолчал.
— Знал.
— И решил не проверять.
— Да. Это моё. Не Дэвида и не того дня. Моё.
Плечи опустились, едва заметно, будто с них сняли не весь груз, а только верхний слой. Чарли вернулась к столу, но не села. Стоит, положив ладони на спинку стула.
— Тогда с начала. Всё, с фонтана. И некрасивое тоже.
— Сейчас?
— Сейчас.
Шон сдвинул две половины колоды вместе, так и не перетасовав их, и стал рассказывать.
Рассказывает он не ей, а колоде, и это легче. Про фонтан. Про желание, которое проиграл. Про то, что предлагал Дэвиду деньги, а потом просил выбрать кого-нибудь другого, потому что девушка читает. Про дорожку, через которую шёл, и как ни одной нормальной фразы в голове не осталось.
— Значит, «а глаза» ты сочинил от страха, — сказала Чарли. — А не от восторга.
— От страха. Восторг пришёл позже.
Она не улыбнулась.
— Дальше.
— Когда ты засмеялась, я забыл, зачем пришёл.
— Забыл?
Шон остановился.
— Нет. Не забыл. Перестал хотеть уходить.
Чарли сощурилась, проверяя эту поправку на прочность, и промолчала. Шон продолжает. Про её отца и завод, про то, как она сказала, что сначала хочет понять, какой у неё план. Про то, как она спросила, что он сам собирается делать, а он не знал.
— Ты и сейчас не всегда знаешь.
— Я над этим работаю, — сказал Шон. Под её взглядом он сразу поправился. — Прости. Рано.
— Рано. Дальше. Где ты мог сказать?
Он знал, о чём она.
— Когда ты спросила, хороший ли Дэвид друг. Я сказал «спорный». Ты спросила, не из-за карт ли. А я сказал, что он слишком радуется победам.
— Я спросила прямо.
Голоса она не повысила, и от этого фраза легла на стол тяжелее.
— Да.
— И ты ответил так, чтобы это было правдой.
— Почти.
— Правдой, из которой вынули середину.
Шон не стал спорить.
— Дальше я помню сама, — сказала Чарли. — Ты спросил про вечер, потом про завтра. Я сказала тебе остановиться. Ты остановился. Это было правдой?
— Да.
Здесь Шону не нужно было думать ни секунды.
— Книгу ты вернул только ради книги?
— Только ради книги.
— Воскресенье назвала я.
— Ты.
Чарли загнула палец, будто вела счёт.
— Эта часть моя. Дальше.
— Ты ушла. Дэвид подсел ко мне на скамейку и первым делом спросил про долг. Я сказал, что долг закрыт и что в воскресенье я приду сам.
— Ещё.
— И попросил его не говорить тебе про карты.
Чарли долго выдыхает, до самого дна.
— Теперь всё.
— Теперь всё.
— Есть ещё что-нибудь такое же? Подумай, прежде чем отвечать.
Шон думает. Он идёт по этим двум годам месяц за месяцем, и пауза выходит длинной, неловкой, честной. Внизу кончился иннинг, заиграла реклама.
— Нет, — сказал он.
Чарли выдвинула стул и наконец села напротив.
— Я злюсь. И ещё долго буду злиться.
— Имеешь право.
— Мне не нужно твоё разрешение, чтобы злиться.
Шон принял и это молча.
— Я не ухожу, — сказала Чарли. — Слушай, почему. Не потому, что это ерунда. И не потому, что всё прошло. Я теперь знаю, как было на самом деле. С фонтаном, с картами, с Дэвидом, который смеялся. И я всё равно хочу быть здесь. Это я решила. Сейчас. Сама.
Он не сказал «спасибо». Чарли это заметила, и что-то в её лице на полтона отпустило.
— И с сегодняшнего дня так, — сказала она. — Если ты знаешь что-то, от чего я могу решить по-другому, остаться, уйти, простить, поверить тебе или рискнуть, ты говоришь мне сам. Не Дэвид за картами. Не случайно. Сам. И до того, как решишь, что мне это не нужно.
— Хорошо.
Шон не торгуется, не переспрашивает и ждёт продолжения.
— Это не значит отчитываться, что ты доел мой йогурт.
— Понял.
— Это значит, что важное решаю я. Скажи своими словами. Чтобы я слышала, что ты понял, а не запомнил.
Шон помолчал, подбирая не красивые слова, а точные.
— Если я знаю правду, которая может изменить, как ты решишь про нас, я говорю её тебе сам. Даже если мне кажется, что она ничего не меняет.
Он остановился, будто дошёл до края, и всё-таки шагнул дальше.
— Особенно тогда.
Чарли долго смотрит на него через стол.
— Особенно тогда, — повторила она.
Колода лежит на краю стола, сдвинутая, но так и не перетасованная. Миска вернулась на место. Брошенный стручок Чарли раскрыла до конца, и три горошины наконец упали на дно. Горка нечищеного гороха разошлась под её ладонью надвое, и одна половина поехала по клеёнке к Шону.
— Чисти.
— Я не умею.
— Научишься. — Она уже не смотрит на него, пальцы у неё снова заняты. — Я всё ещё злюсь, если что.
— Я помню.
Горошины снова стучат о дно миски. Теперь вразнобой, в два голоса, и одни падают заметно реже других.
Глава 5
От блока с сухим треском отходит ещё один жёлтый квадратик. Потом ещё один. Шон не поднимает головы от ноутбука, но по звуку знает, что листков в блоке осталось немного.
Почти четыре года прошло после того вечера на кухне. К шести часам офис «Бест Солюшен» почти опустел. За стеклянной перегородкой ещё горит чей-то монитор перед пустым креслом, у стены стоят нераспакованные коробки с бумагой, и на одной из них кто-то оставил кружку с холодным кофе. Солнце съехало к соседней крыше, и через жалюзи на пол ложатся тёплые полосы. Белая доска с утра исписана колонками. Их наполовину стёрли ладонью, и поверх серых разводов, на уровне взрослых глаз, держатся розовые и голубые листки.
Ниже, там, куда достаёт рука почти трёхлетнего человека, идёт своя работа.
Нэнси стоит у доски босиком. Сандалии валяются под столом, одна вверх подошвой. Рыжий хвост на затылке растрепался, и прядь прилипла к щеке, но Нэнси её не замечает. Она отрывает листок, долго примеривается, а потом прижимает его к доске всей ладонью, так что пальцы растопыриваются звездой. Жёлтые листки идут вниз столбиком. Почему вниз, знает только она.
Шону осталось одно письмо. Он пишет его уже двенадцать минут.
За соседним столом Чарли собирает сумку. Бутылка с водой, кофта, коробка с карандашами, которую Нэнси утром велела не трогать. Карандаши Чарли кладёт сверху, отдельно, чтобы было видно, что их никто не трогал.
— Шон.
— Минута.
— Ты сказал «минута», когда я ещё искала её кофту.
Чарли не подняла головы от сумки.
— Кофта нашлась быстро.
— Кофта была у неё на голове.
Шон всё-таки поднял глаза. Нэнси стоит к ним спиной и разглаживает очередной листок, нажимая на него так, будто от этого зависит, удержится ли доска на стене.
Стул отъехал назад. Три шага вокруг стола, и Шон уже сидит на корточках рядом с ней. Даже так голова остаётся выше её макушки.
— Давай я буду отрывать, а ты клеить. Будет быстрее.
Нэнси перевела взгляд с него на блок. Блок тут же перекочевал обратно к ней, прижатый к животу обеими руками.
— Сама.
— Понял. Сама.
С корточек он опустился на пол и вытянул ноги прямо в полосу света от жалюзи. Пол в офисе холодный даже в конце мая, ковролин здесь так и не постелили. Нэнси оценила его новое положение, оторвала жёлтый листок и прилепила ему на колено.
— Это твоё. Не трогай.
Шон замер. Ноутбук остался на столе, в двух шагах, и дотянуться до него с пола было уже нельзя.
Чарли подняла голову от сумки.
— Ты в плену?
— У меня задача.
— Какая?
— Не трогать.
Нэнси у доски сосредоточенно сопит.
— Ответственная должность.
— Меня только что назначили.
Нэнси, не оборачиваясь, погрозила ему пальцем через плечо. Шон перестал разговаривать и сидит неподвижно, с жёлтым квадратиком на колене, огромный, как мебель, которую забыли передвинуть. Колено затекает. Он терпит.
— А что это у тебя? — спросил он, не шевелясь.
— Работа.
— Какая?
Нэнси показала блоком сначала наверх, на розовые и голубые листки, потом вниз, на жёлтый столбик.
— Там большие. Тут мои. Они вниз.
— Это как у вас утром на доске, — предположила Чарли. — Только наоборот.
— Нет, — сказала Нэнси строго. — Это моё.
Чарли подняла ладони, сдаваясь. Нэнси прилепила следующий листок и прихлопнула его сверху.
— Это срочно.
Шон узнал интонацию раньше, чем слова. Чарли повернулась к нему с таким лицом, что отпираться было бесполезно.
— Узнаёшь?
— Понятия не имею, откуда она это взяла.
— Ты говоришь это в телефон сорок раз в день.
— Сорок раз, — с удовольствием повторила Нэнси.
Чарли закрыла сумку и подошла к столу, под которым валяются сандалии. Кольцо на пальце, такое же, как у Шона, тихо стукнуло о пряжку, когда она выудила их по одной.
— Нэнси. Обуваемся.
— Не готово.
— Обуваться можно и до того, как готово.
Нэнси подумала и, видимо, не нашла, к чему придраться. Она плюхнулась на пол рядом с отцом. Сандалии перешли из маминых рук в её, и работа началась всерьёз, с высунутым кончиком языка. Шон смотрит, как левая сандалия уверенно отправляется на правую ногу, и молчит, потому что колено занято.
— Помочь или сама? — спросила Чарли.
— Сама.
Чарли опустилась на корточки напротив и не протянула рук. Липучки затрещали. Нэнси встала, сделала два шага, и сандалии шлёпнули по полу, как ласты. На третьем шаге она остановилась и посмотрела себе на ноги с подозрением.
— Мама. Чуть-чуть скажи.
— Носики смотрят в разные стороны.
Нэнси посмотрела. Носики и правда смотрят в разные стороны, как будто поссорились. Обратно на пол, обе сандалии долой. Они меняются местами, и липучки трещат ещё раз, уже увереннее.
— Вот, — сказала Нэнси.
— Вот, — согласилась Чарли.
Шон посмотрел на Чарли поверх рыжей макушки. Чарли едва заметно пожала одним плечом, мол, смотри и учись.
Нэнси вернулась к доске. В блоке осталось листков пять, а внизу доски хватило бы места ещё на сто.
— Так, — сказала Чарли. — Договариваемся. У Нэнси три листочка. У папы одно письмо. Потом все обуваются и идём.
— Я обут, — сказал Шон с пола.
— Тогда тебе повезло больше всех.
Нэнси обернулась от доски, прижимая блок к животу обеими руками.
— Пять, — сказала она.
— Три.
— Четыре.
— Три. И кнопку в лифте нажимаешь ты.
Нэнси взвесила это предложение с таким видом, словно речь шла о крупной сделке. Кнопка в лифте весила больше.
— Три, — сказала она. — И кнопка.
— Договорились.
Шон посмотрел на дочь. Нэнси разрешила, коротко махнув рукой, и квадратик переехал с колена на тыльную сторону его ладони, чтобы не потерялся. Встать с пола удалось только с опорой на стол. Стол поехал.
— Папа сломался.
— Папа старый, — сказала Чарли.
— Папа вставал медленно, потому что на нём была задача, — поправил Шон и сел к ноутбуку.
Письмо почти готово. Последняя фраза далась легко, в ней нашлось одно лишнее слово, и под пальцем щёлкнуло «отправить». На экране мелькнула полоса и пропала.
— Отправил. — Он уже потянулся к другому окну. — И ещё одно, там буквально…
— Одно, — сказала Чарли.
— Одно, папа! — подхватила Нэнси от доски, не оборачиваясь.
Шон убрал руку от тачпада и закрыл ноутбук с тихим щелчком.
— Меня здесь не уважают, — сообщил он.
— Тебя здесь знают, — сказала Чарли.
Нэнси клеит последние листки. Первый она прижимает к доске сразу, второй переставляет три раза, пока он не встаёт ровно под предыдущим. Третий она зажала в кулаке и смотрит на отца.
— Папино.
Шон отлепил квадратик с руки и протянул ей. Нэнси приклеила его в самый низ столбика, туда, где он чуть заходил на алюминиевую рамку доски, и разгладила.
— А мамино?
— Мамино где? — спросила Чарли.
Листок из кулака перешёл матери в ладонь, а палец Нэнси показал место рядом с отцовским.
— Тут. Ты сама.
Чарли приклеила, куда показали. Нэнси проверила, ровно ли, и осталась довольна.
Под стёртыми утренними колонками жёлтый столбик Нэнси доходит до самой рамки. Внизу три квадратика, её, папин и мамин, на высоте детского плеча.
— Готово, — сказала Нэнси.
— Совсем готово?
— Совсем.
Чарли подхватила сумку, кофту перекинула через руку. Шон сунул ноутбук под мышку и выключил свет. В полутьме доска ещё белеет, и жёлтый столбик на ней светлее всего остального.
В коридоре Нэнси идёт первой и топает, проверяя, как сидят сандалии. У лифта она встала на цыпочки, хотя кнопка и так вровень с носом, и нажала её всей ладонью, звездой, как свои листки. Кнопка вспыхнула.
— Едет, — сообщила Нэнси так, будто вызвала его лично.
Стеклянная дверь за спиной закрылась с долгим вздохом, и улица дохнула теплом. Плиты тротуара за день набрали солнца и к вечеру отдают его обратно, прямо сквозь подошвы. Небо над крышами ещё светлое, окна дома напротив отсвечивают низким солнцем.
Нэнси идёт сама. Её ладошка лежит в левой руке Шона, но ведёт Нэнси. Каждый шов между плитами для неё отдельное препятствие. Сандалия замирает на самом краю шва, Нэнси долго примеривается, и нога переезжает на следующую плиту с таким усилием, будто внизу пропасть.
— Раз, — объявила Нэнси. — Два. Шесть.
— После двух обычно идёт три, — сказал Шон.
— Шесть, — твёрдо повторила она, и ещё один шов остался позади.
Чарли идёт справа, на полшага позади, ближе к стене. Сумка висит на плече, детская кофта перекинута через локоть, и Чарли вслух перебирает, что дома есть на ужин. Пока выходит, что одни макароны.
— Хлеба нет. Молоко вроде есть. Если ты его вчера не допил.
— Я его не допил. Я его доел. С хлопьями.
— Значит, молока нет. Заедем в магазин.
Посреди тротуара лежит круглый чугунный люк, нагретый, с выпуклыми буквами по ободу. Нэнси встала перед ним, и её пальцы крепче вцепились в отцовскую руку.
— Это нельзя наступать.
— Обходим?
— Прыгаем.
Нэнси присела и оттолкнулась изо всех сил, обеими ногами сразу, а Шон, не сбавляя шага, чуть потянул руку вверх. Над люком она пролетела в основном на отцовской руке, и по ту сторону сандалии разом хлопнули о камень.
— Сама, — сообщила Нэнси снизу.
— Сама, — согласился Шон.
Сзади тихонько фыркнула Чарли.
Сигнал ударил по ушам совсем близко, и следом что-то тяжело грохнуло о бордюр.
Шон повернул голову. Белый седан уже на тротуаре, слева и чуть впереди, и идёт наискосок, поперёк плит, прямо на них. Лобовое стекло полыхает низким солнцем, за ним никого не видно. Расстояния почти не осталось.
Левая рука сработала раньше головы и рванула дочь к себе. Нэнси оторвалась от тротуара и впечаталась ему в бедро. Правой рукой он, не глядя, смёл Чарли назад. За спиной стена встретила её глухим стуком.
— Назад!
Белое заполнило всё слева. Удар пришёлся в бок, и мир сорвался с места. Шона развернуло. Пальцы сжались ещё сильнее, маленькая ладонь пока внутри. Второй достал предплечье, и пальцы разлетелись от него в стороны.
В руке стало пусто.
Асфальт у самой щеки. Звон стекла. Чей-то крик. Белое небо.
Потом ничего.
Первым вернулся звук. Короткий ровный писк, пауза, снова писк.
Потом свет. Он давит сквозь веки, а когда Шон открыл глаза, резанул по ним до самого затылка. Шон зажмурился и открыл их снова, медленнее. Потолок. Белые квадраты плитки, один в углу подмок и пожелтел. Не улица.
Голову что-то туго стягивает. Он попробовал повернуть её, и боль прошла от затылка по шее в левое плечо, так что воздух вышел сквозь зубы. Во рту сухо, язык лежит толстый и чужой. В сгибе локтя тянет игла.
— Не двигайтесь.
Над ним наклонился врач, сухощавый, седоватый, в синей форме, с очками, сдвинутыми на лоб.
— Вы в больнице, мистер Деккер. Вы меня слышите?
Слова доходят по одному, и каждое приходится ловить. Больница. Слышите.
— Чарли.
— Она здесь.
Шон попытался подняться. Потолок качнулся и поплыл вбок. Рука врача легла ему на правое плечо и без всякого усилия вернула его на подушку.
— Лежите.
Чарли стоит у окна. Висок заклеен квадратом пластыря, на скуле темнеет ссадина. Веки опухшие, красные. Обеими руками она прижимает к животу скомканную кофту.
— Чарли.
Она пошла к нему. Первый шаг вышел кривым, ладонь сама прижалась к боку, и Чарли переждала, прежде чем сделать второй.
Шон посмотрел мимо неё. Дверь. Пустой стул у стены. Кусок коридора, по которому кто-то прокатил каталку.
— Нэнси?
Чарли сжала губы. Пальцы на кофте побелели.
— Где Нэнси? — спросил Шон у врача.
Врач опустил очки со лба на нос.
— Мистер Деккер, ваша дочь получила очень тяжёлые травмы. Её не смогли спасти. Мне очень жаль.
Шон смотрит на него и ждёт продолжения. Врач молчит.
Шея отозвалась болью, когда Шон повернул голову к Чарли. Чарли стоит у кровати и встречает его взгляд.
— Нет, — сказал Шон.
Он опять оторвал голову от подушки. Боль лопнула под черепом, уши заложило звоном, и писк монитора зачастил.
— Мне надо...
— Лежи.
Чарли надавила ему на грудь, и её саму от этого движения перекосило, но рука осталась на месте.
— Лежи. Тебе нельзя.
— Нэнси.
Голос вышел сиплый, чужой.
— Я знаю.
Чарли отвернулась к окну. За стеклом качается верхушка дерева. Потом Чарли снова повернулась к нему.
Левая рука Шона лежит поверх одеяла. Два пальца в шинах, костяшки заклеены, запястье распухло и потемнело. Он согнул пальцы. Сошлись они только наполовину, и боль отдала в запястье.
— Я держал её.
Клаксон. Белое. Её вес у бедра. Удар. Пусто.
— Она была вот здесь. Я её отпустил.
— Нет.
— Отпустил.
Чарли закрыла глаза. Слеза добралась до ссадины на скуле, и Чарли поморщилась от соли.
— Ты не отпускал, — сказала она медленно, будто проверяла каждое слово на вес. — Тебе разжали руку. Машина.
— Какая разница.
— Есть разница. Ты дёрнул её к себе, я видела. А меня толкнул к стене. Ты нас обеих...
— Тебя вытащил.
Чарли вздрогнула.
— Не говори так.
— Ты здесь.
Взгляд Шона ушёл с её лица на пустой стул у стены.
— А её нет.
Ноги у Чарли подогнулись, и стул у кровати принял её. Кофта легла ей на колени, и лицо ушло в неё целиком. Плечи у Чарли ходят мелко и часто, а звука почти нет.
Шон потянулся к ней правой рукой. До неё не хватает совсем немного, но подняться не пускают ни голова, ни игла в локте. Рука так и повисла над краем кровати. Врач тихо вышел и прикрыл за собой дверь.
Когда Чарли подняла голову, на ткани осталось тёмное мокрое пятно.
— Нэн... — начала она и замолчала.
Пальцы разгладили на коленях маленький рукав, потом ещё раз, хотя он и так лежит ровно.