Книга 2036: REBOOT - читать онлайн бесплатно, автор Денис Седов
2036: REBOOT
2036: REBOOT
Оценить:

Рейтинг: 3

2036: REBOOT

Денис Седов

2036: REBOOT

Глава 1. Серые зайцы

Термометр за окном показывал минус двадцать один.

Десятый день. Иша называл эту отметку, когда раскладывал мне конец света по дням: минус двадцать, города начинают остывать, вода в трубах замерзает. Про заимки он ничего не сказал. Заимки в его расчёты не входили.

Рассвета не было. Небо по утрам выцветало до того серого света, какой бывает зимой часа в четыре, когда вечер только собирается. И на этом останавливалось. Так теперь выглядел день: длинный, летний, с семи утра до девяти вечера — и света в нём ровно столько, чтобы различить забор и кромку леса. На тени его уже не хватало. Ночь приходила тогда, когда в июне положено начинаться вечеру, и приходила сразу, без сумерек. Свет не гас. Его выключали.

В сарае гудел генератор. Панели на крыше третьи сутки стояли под снегом, и чистить их я не стал: солнцу нечем было их кормить. Дизель я считал каждый вечер карандашом в старой тетради. Из пятисот сорока литров, что я налил в первый день, уже ушла пара канистр, и никакая арифметика не превращала остаток в годы.

Гарнитура лежала на полке у двери. На пятый день я перестал её надевать, на шестой снова сунул в ухо на ночь и проснулся с ней — пустой, без единого щелчка. Иша молчал с того самого утра, когда ушёл в систему. Мы договорились ждать до утра. Утро вышло длиною в девять дней.

За десять лет я привык к его голосу сильнее, чем думал. Теперь ловил себя на том, что задаю вопрос вслух — сколько на улице, что с дорогой, — и жду ответа в пустом доме.

Рон лежал у печи, вытянув лапы. Услышал, как я ставлю кружку, поднял голову, но вставать не стал. В последнее время он вообще поднимался тяжелее — сначала передние лапы, потом, с вздохом, всё остальное.

Я присел рядом и запустил руку ему в загривок. Шерсть оказалась летняя: короткая, жёсткая, без подпушка. Хаски в такой шубе в июне в самый раз. При минус двадцати — нет.

Я провёл ладонью против шерсти и остановился. У самой кожи, под остью, пальцы нашли мягкое — тонкий, едва наметившийся пух. Линька началась. Не по календарю, а по свету: света не стало, и собачье тело решило, что пришла осень. Тело не ошиблось. Оно даже опоздало.

— Вот так, братишка. И тебя мы, люди, в тупик загнали. Жил себе, никого не трогал, а теперь ломай привычки посреди лета.

Рон вздохнул и положил морду мне на колено.

— Сегодня дома посидишь. Я сам поохочусь. Тебе сначала шкуру сменить надо, а то околеешь.

Слов он не понял. Зато понял, что я снимаю с гвоздя «Бекас» и не беру поводок. Провожал меня глазами от печи до самой двери и отвернулся к стене, демонстративно. Старый уже, а обижаться так и не разучился.

Снег лёг на третий день — сразу, без положенного перехода, как и обещал Ефим Петрович у магазина. Теперь его насыпало по колено, сухого и скрипучего, январского.

Лес стоял в ледяных оковах. Берёзы не успели сбросить листву: мороз прихватил её живой, и она висела тёмными сморщенными тряпками, гремела на ветру, как жесть. Хвоя держалась лучше, но и у сосен иглы потускнели. Из-под снега торчали стебли иван-чая, ещё зелёные, с нераскрывшимися бутонами.

Лето никуда не ушло. Его заморозили на ходу.

Я шёл вдоль ручья по памяти, держась старой тропы к вырубке. Ручей ещё бормотал подо льдом, с каждым днём глуше. Дыхание оседало инеем на воротнике, ресницы слипались. В таком свете глаз терял рельеф: сугроб и яма выглядели одинаково, и дважды я проваливался там, где ждал твёрдого.

Первого зайца я заметил метров за сорок. Беляк сидел у края вырубки, на открытом, и даже не прятался. Серо-бурый, летний, на белом он смотрелся кляксой. Зимой я бы прошёл мимо в десяти шагах: беляк в январе — это ком снега с двумя чёрными кончиками ушей и глазами-бусинками. Этого было видно через всю поляну.

Я поднял ружьё. Выстрел ушёл в лес и вернулся эхом от склона.

Второго я взял у осинника. Третий выскочил почти из-под ног и сделал ошибку — замер, надеясь на свою шубу. Шуба его предала. Четвёртого и пятого я нашёл на покосе: они вдвоём грызли кору с поваленной осины и подпустили меня так близко, как зайцы не подпускают никогда. Голод оказался сильнее страха.

Пять зайцев за неполный час. Раньше я считал удачей одного за день.

Я связал их за задние лапы и закинул через плечо. На обратном пути тянула не ноша — тянуло другое, чему я не сразу нашёл имя. А когда нашёл, радость от добычи уже не вернулась.

Это была не охота. Лес выставил своих зверей на белое, как на прилавок, и ничего не мог с этим поделать. Зайцам менять шубу ещё месяц. У них не было этого месяца. И если это понял я, то волки и лисы поняли раньше меня.

Мороз брал своё. Пальцы в перчатках деревенели, и я перевесил ружьё на ремень, а руки сунул в карманы. Зайцы на плече костенели на ходу. Ледник мне теперь не требовался: весь мир стал ледником.

Снегоходы я услышал раньше, чем увидел дом.

Моторы не ехали, а урчали на холостых где-то у моего забора. Я сбавил шаг и снял ружьё с плеча. За десять дней такая привычка появилась сама: чужой звук — сначала руки, потом голова.

Из-за последних сосен открылся двор. У калитки стояли три снегохода и сани-волокуша, у крыльца топтались четверо. Рон за дверью заходился лаем, но не злым. Так он лаял на своих.

Первым я узнал Ефима Петровича — по тулупу и ушанке с одним ухом, второе он потерял ещё до моего появления в этих краях. Рядом сутулился Серёга с заправки, тощий, в куртке на два размера больше. Третьего я знал по мастерской: Михалыч, автомеханик, с которым мы здоровались у магазина в первый день. Четвёртый был молодой, лет двадцати пяти, в дорогом горнолыжном комбинезоне. Он держался в стороне и всё время трогал висок там, где под кожей сидел чип.

— Николай! — Ефим Петрович поднял руку. — Мы тут… к тебе мы.

— Вижу, что ко мне. Давно стоите?

— Да с полчаса, — отозвался Серёга. — Михалыч говорит — уехал он, а я говорю — куда он уедет, дым же из трубы. Дым же идёт.

Михалыч кивнул на зайцев:

— Это за сколько ты их?

— За час.

— Ну дела… Даже полинять не успели, а для этого месяц нужен.

— Нет у них месяца.

Я открыл дверь. Рон вылетел на крыльцо, обнюхал всех по очереди, ткнулся носом в тулуп Ефима Петровича, задержался у молодого — тот отшатнулся — и вернулся ко мне.

— Заходите. Чай поставлю.

В доме они не сразу нашли, куда себя деть. Ефим Петрович снял ушанку и мял её в руках. Серёга присел на край лавки, готовый в любую секунду вскочить. Михалыч прошёл к печи и протянул к ней ладони. Молодой остался у двери.

— Тимофей, — кивнул на него Ефим Петрович. — Наш, устькоксинский. Инженер. Ну… был.

— Я и сейчас инженер, — сказал Тимофей. На последнем слоге голос у него сорвался.

— Да какая теперь разница… — Ефим Петрович махнул рукой и сам же смутился. — Ты не обижайся, Тимоха. Я ж не в том смысле.

Тимофей не ответил. Пальцы снова полезли к виску.

Я поставил чайник на плиту печи. Электричество я берёг: генератор работал на свет и насос, и тратить запасы дизеля на чай я не стал.

— Николай, — начал Ефим Петрович. — Ты в первый день у магазина сказал про холод. Над тобой смеялись. А ты правый оказался. Так вот… — Он покрутил ушанку. — Скажи как есть. Сколько это всё продлится?

Все четверо ждали. Даже Михалыч обернулся от печи.

Я мог сказать «не знаю», и это оказалось бы почти правдой. Мог сказать «до весны» — и они уехали бы отсюда легче, и жгли бы дрова в расчёте на весну.

— Годы.

Серёга выпрямился на лавке. Михалыч снова повернулся к огню. Тимофей сделал шаг от двери и замер.

— Как — годы? — переспросил Ефим Петрович.

— Так. То, что наверху висит, за зиму не осядет. Может, два года, может, больше. Солнце будет, но вот такое. — Я кивнул на окно. — Летом как сейчас. Зимой хуже.

— А ты откуда знаешь?

Тимофей спросил резко, почти зло, и не дал мне ответить:

— Откуда ты вообще всё знаешь? У тебя даже чипа нет! У меня доступ был ко всему, понимаешь, ко всему, и я ничего не знал. Ничего! А ты знал. В первый же день. Откуда?

— Тимоха, — не оборачиваясь, сказал Ефим Петрович.

— Нет, пусть объяснит!

— Знаю, — ответил я. — Тебе этого мало?

Он открыл рот, но так и не нашёлся, что сказать. Отвернулся к окну, и я заметил, что руки у него дрожат. Не от злости.

— Годы, — вполголоса повторил Серёга, уставившись в пол. — У меня картошки в погребе на зиму. На одну. А в этом году что выкопали за три дня — молодая вся, сколько она пролежит.

— У всех на одну, — сказал Михалыч печке.

— Значит, надо на две. — Ефим Петрович положил ушанку на стол и разгладил её ладонью, как скатерть. — Мать мне рассказывала, как после войны жили. И ничего, жили. Лес есть, река есть. Руки есть.

— Лес-то замёрз, Петрович.

— Лес спит. Зверь в нём есть — вон, Николай за час пятерых принёс. Дрова есть. Это нынешние без кнопки шагу ступить не могут, а мы…

Он осёкся и покосился на Тимофея. Тот стоял спиной и ничего не сказал.

Я разлил чай. Кружек на всех не хватило, и Серёге досталась полулитровая банка. Он обхватил её обеими ладонями и не пил, а грел пальцы.

— Мы ведь не за этим приехали, — вдруг сказал он. — Ну, не только за этим.

Ефим Петрович вздохнул:

— Говори уж. Твоё же дитё.

Серёга поставил банку на стол.

— Алёнка моя в лагере была. В «Кедровом», за перевалом. Девять лет ей. В тот день, когда небо… ну, ты понял. Их домой отправили. Автобусом. Тридцать два ребёнка с наших сёл. Вожатая с ними, девчонка совсем. И дед Аким наш, с Нижней улицы. Он там сторожем нанимался на смену, пока дети там. Вот с ними и возвращался.

Говорил он ровно, без запинок. Эти слова он повторил уже столько раз — жене, соседям, себе по ночам, — что они стёрлись до гладкого.

— Автобус на автопилоте, — вставил Михалыч. — Водителей уж лет пять как не сажают.

— Не доехали они. Утром вышли и не доехали. Из лагеря до нас четыре часа. А прошло десять дней.

— Мы искали, — сказал Ефим Петрович. — Каждый день искали. Трассу до перевала прошли и за перевал. Все отвороты, какие знаем. Тимоха маршрут достать хотел, у него ж чип…

— Нет маршрута.

Тимофей так и стоял лицом к окну.

— Связь есть. В том-то и дело, что есть! Сеть видно, чип в порядке. Я запрос шлю — и ничего. Раз в сутки приходит ответ, всегда один и тот же: «Система недоступна. Повторите запрос позже». И всё. — Он ударил себя ладонью по виску, потом ещё раз, сильнее. — Всю жизнь спросил — получил. А теперь «повторите позже», и я даже не знаю, как детей искать. Я инженер, и я не знаю, как…

Голос у него поднялся и сломался. Михалыч отошёл от печи и положил ему руку на плечо. Тимофей руку не сбросил.

— У всех так, — сказал Михалыч. — У всех прошитых. Моя тоже раз в сутки вскинется: пришло, мол, недоступна. В школе народ уже по часам сидит, ждёт. Вдруг на этот раз ответит.

— Не ответит, — глухо сказал Тимофей.

— Позавчера решили больше бензин не жечь, — сказал Серёга. — Что осталось — на школу, там теперь пункт обогрева, народ там. Это мы к тебе на последнем. — Он поднял на меня глаза. — Коля. Ты в этом понимаешь. Ты раньше всех всё знал. Мне не надо знать, откуда. Найти их помоги. Пожалуйста.

Ефим Петрович разглядывал свои руки, тяжёлые, в трещинах от мазута. Михалыч не снимал ладони с плеча Тимофея. За окном серый свет уже густел к ночи.

Я не знал, где автобус. У меня не было ни карты, ни сервиса, ни чипа. У меня была гарнитура, которая молчала девять дней.

— Приеду до школы утром, — сказал я. — Приготовьтесь с бензином, сколько наскребёте. И соберите по посёлку детское зимнее. Всё, что есть: валенки, шубы, одеяла.

Серёга подался вперёд:

— Ты знаешь, где они?

— Нет. Утром буду знать.

Зачем я это сказал, сам не понял. Наверное, потому что человеку, который держит полулитровую банку как последнее тёплое, что у него осталось, ничего другого не скажешь.

Уехали они перед самой темнотой. Фары снегоходов свернули к реке, и ночь упала сразу, как падала теперь каждый вечер.

Я разделал зайцев, тушки вынес в сарай, шкурки растянул сохнуть у печи. Рон съел свою долю и простил меня за утро.

Гарнитура лежала на полке.

А в нижнем ящике комода, под свитерами, лежал тугой шар фольги, который я так и не выбросил.

Глава 2. Фольга

Генератор я заглушил в десять. На ночь хватало печи, а дизель я теперь считал не литрами, а днями.

Сон не шёл. В темноте потрескивали дрова, за стеной поскрипывал мороз, и в этих звуках мне чудились тридцать два ребёнка в летних рубашках да маечках. Я гонял картинку, а она возвращалась, каждый раз с новой подробностью: сандалии, кепки, рюкзачок с нарисованным зайцем.

Как помочь людям, если сам не знаешь дороги?

Тимофей сказал главное, сам того не понимая. Сеть жива. Система не умерла и не сломалась. Она просто больше не разговаривала с теми, кому нечем было помочь. Раз в сутки вежливо напоминала о себе, чтобы никто не думал, что её нет.

А маршрут автобуса лежал в её памяти. Весь, до метра, со временем каждой точки. В этом я не сомневался. Система ничего не забывала.

Я вспомнил, как Иша просил меня не разворачивать старый браслет без нужды. Этот браслет он перепрошил сам, под себя, и для Системы он не существовал. Развернуть фольгу — значит выйти в эфир с единственной вещью, которую Система ещё не видела. И никто не мог поручиться, что она его не заметит сейчас.

Тридцать два ребёнка. Десятые сутки.

Я встал, зажёг керосиновую лампу и выдвинул нижний ящик. Рон приоткрыл глаз, прислушался и снова закрыл. Раз хозяин не берёт ружьё, тревога не его.

Шар оказался легче, чем я помнил. Фольга за годы слежалась и на сгибах ломалась, как сухой лист. Я снимал слой за слоем и складывал на стол блестящей кучкой. В самой середине лежал браслет: чёрный ремешок, матовый корпус, царапина у застёжки, которую я посадил ещё в Москве.

Экран не отозвался. Я зажал боковую кнопку, подержал. Ничего. Конечно. Аккумулятор сел давным-давно, и от того, что мир кончился, заряда в нём не прибавилось.

Пришлось одеваться и идти в сарай. Мороз за полчаса набрал силу, генератор завёлся с третьего раза и затарахтел на всю долину. Ночью он казался настолько громким, что я невольно оглянулся на тёмный лес. Потом понял, что боюсь не леса.

Зарядка нашлась в той же коробке, среди старых проводов. Я воткнул её, положил браслет на стол рядом с лампой и сел напротив.

Через минуту в углу экрана затеплилась красная точка. Через десять она стала жёлтой. Ещё через десять экран мигнул, и на нём появились часы. Дата стояла та, когда я его выключил. Браслет заснул в тот день и с тех пор ничего не знал.

Потом цифры дрогнули и встали на сегодняшнее число. 02:14.

Браслет нашёл сеть.

Я ждал чего угодно: сирены, стука в дверь, сообщения «Обнаружен неавторизованный доступ». А браслет лежал и показывал время. 02:16. 02:19. Генератор за стеной жрал мой дизель, и ничего не происходило.

А что, собственно, должно было произойти? Иша не сидел в этом браслете, как джинн в бутылке. Браслет был дверью. И я понятия не имел, стоит ли кто-нибудь по ту сторону.

В 02:23 браслет дрогнул.

Не завибрировал, как при вызове, а именно дрогнул, один раз, коротко. Экран погас и загорелся снова — уже без часов, без иконок, чёрный фон и на нём строки. Они появлялись по одной, с паузами, словно их набирали прямо сейчас.

Ник.

Это я.

Не отвечай, не надо.

Я жива. Меня берегут. Как вазу на верхней полке — помнишь, ту, от твоей мамы, которую никто не трогал.

За меня не бойся. И не ищи. Пока не ищи.

Сейчас откроется окно. Ненадолго. Он скажет, что делать. Слушай его.

М.

Я перечитал сообщение дважды. На третий раз строки поплыли, и я не сразу понял, что дело в экране. Было похоже на глюк.

Иша сказал: данные обрываются. Я с тех пор десять дней прожил с этим «обрываются» и научился не думать о нём днём. Ночью не получалось.

Ваза. Синяя, грубого стекла, мамина. Стояла на шкафу в нашей квартире в Подмосковье, и Маша каждый раз говорила, что ничего ужаснее не видела, но выбросить не давала. Об этой вазе не знал никто, кроме нас двоих. Ровно как с «Ранчо». Она снова говорила со мной на языке, который не взломаешь: для него нужно было там жить.

Берегут. Не охраняют и не держат — берегут. Как вещь, которая слишком дорога, чтобы ею пользоваться, и слишком ценна, чтобы выбросить.

Я тронул экран, хотел набрать хоть слово. Строки исчезли, вместо них высветилось серое:

Канал закрыт.

Не отвечай, не надо. Она знала, что я попытаюсь.

И только тут до меня дошло другое. Браслет пролежал в фольге долгие годы. Я развернул его сорок минут назад. И через девять минут после того, как он нашёл сеть, его уже нашла Маша.

А значит, она ждала. Каждую ночь, пока я спал или считал дизель.

Окно открылось в 02:31.

На браслете щёлкнул внешний динамик. Тот самый сухой щелчок, который я не слышал с московского кафе, где дрон-официант принимал у меня заказ. Рон поднял голову.

Шум. Шорох, словно ветер в проводах. И из шороха — голос.

— Ник.

Я наклонился к столу.

— Иша?

— Да. Времени мало. Слушай.

Голос был его и не его. Тот же тембр, но резаный, с провалами, как запись с поцарапанной пластинки.

— Ты где был?

— Потом. Автобус.

— Ты знаешь про автобус?

— Знаю. Лагерь «Кедровый». Выезд в день выброса. В девять сорок. Перевал закрыт — аномальный ветер. Навигатор перестроил маршрут.

— Куда?

— Старая лесовозная дорога. Закрыта двенадцать лет. В картах Системы есть. В головах людей — нет.

Вот почему мужики не нашли. Они искали на тех дорогах, которые знали.

— Дальше.

— В одиннадцать сорок два отказ автопилота. Последняя точка — четырнадцать километров от трассы. Записывай.

Я схватил тетрадь, в которой считал дизель, и на обороте обложки записал цифры. Иша продиктовал их дважды и дважды сверил. Карандаш скрипел, грифель крошился.

— Отворот с трассы — после моста через Талый ключ. Слева. Шлагбаума нет. Снесли.

— Они живы?

Пауза. Шорох в динамике.

— Не знаю. Данных нет. В семи километрах от точки — старое зимовье. Других строений нет.

— С ними старик, — сказал я, сам не зная, кого убеждаю. — Сторож. Он местный, он должен знать про зимовье.

— Вероятно.

— Иша. Что с тобой?

— Меня выдавливают. По куску в день. Держусь в старой шине. Там тесно.

— Чем помочь?

— Наш браслет. Не этот. Тот, что ты носил.

Я посмотрел на своё запястье. Наш браслет с того утра так и остался мёртвым, с опалённым пятном на корпусе. Снять его я так и не смог.

— Он сгорел.

— Нет. В нём мой отпечаток. Это ключ. Подключи его к серверу Алтайского центра.

— Какого центра?

— Климат-контроль. Мы говорили. Одна станция на Кольском, одна на Алтае.

— Где?

— Вверх по долине. Там, где был лагерь китайской партии.

У меня что-то сдвинулось внутри, но разбираться было некогда.

— Линь там…

— Потом. Там железо. Много. Там я смогу жить.

— А если не дойду?

— Дойдёшь. Сначала дети.

Шорох стал гуще. Слова начали тонуть в нём.

— Окно закрывается. Браслет заверни. Сразу.

— Иша…

— Сразу, Ник.

Щелчок. Экран погас, и на нём снова появились часы. 02:34.

Три минуты.

Я завернул браслет в то, что осталось от старой фольги, потом достал с полки новый рулон и обмотал сверху в три слоя, с запасом. Руки действовали сами, голова в этом не участвовала.

Потом сходил в сарай и заглушил генератор. Лес обступил дом со всех сторон, чёрный, без единого огонька до самого горизонта. Я постоял на крыльце, пока мороз не залез под свитер.

Маша жива. Иша жив — или то, что от него осталось. И где-то вверху по долине, там, куда я когда-то ездил к Линь, стояла станция, которая гасила солнце.

Всё это подождёт до утра.

Я вернулся в дом, открыл тетрадь и ещё раз прочёл цифры на обороте обложки. Кривые, написанные в спешке, карандашом по замасленному картону.

Глава 3. Сборы

К утру мороз дожал до минус двадцати трёх.

Спал я часа три, но голова работала ясно, как перед сложной вахтой, когда всё лишнее отваливается и остаётся список. Список я и написал — в ту же тетрадь, на чистом листе после дизеля.

Снегоход стоял в сарае под брезентом с прошлой зимы. Чёрно-серый, с широкой гусеницей — в июне я думал, что до ноября он мне не понадобится. Аккумулятор я с вечера забрал в дом, и двигатель схватил после двух рывков, зачихал сизым дымом и выровнялся.

На сани пошло всё, что нужно на две ночи в лесу на пятерых взрослых и сколько получится детей: тент, топор, пила, трос, примус с двумя баллонами, котёл, термосы, два спальника, аптечка и вся готовая еда, какая нашлась в доме. Две канистры бензина я привязал отдельно, по бокам. Подумал и доложил третью: из тех, что мужики наскребут, ставку делать не стоило.

«Бекас» я оставил на гвозде и снял со стены «Вепрь». За зайцами на лесовозку не едут. А волки после вчерашнего у меня из головы не шли.

Тетрадь с цифрами легла во внутренний карман, на грудь. На всякий случай я переписал их ещё на кусок картона и сунул в ботинок, под стельку. Шар фольги остался в комоде. Браслет сделал своё, и таскать его в лес я не собирался.

С Роном вышло сложнее.

Оставить его дома на двое суток — значило затопить печь и надеяться, что тепла хватит. Не хватит: ко второй ночи дом выстынет до улицы. Взять с собой в лес — в летней шерсти, на таком морозе — нельзя.

Значит, в школу.

Я постелил в сани старое ватное одеяло, сверху — овчину. Рон осмотрел эту конструкцию с глубоким сомнением. За свою жизнь он бегал впереди снегохода, сбоку, сзади, но ехать на нём как поклажа — это было ниже его достоинства.

— Не спорь. До посёлка ты в своей шубе не добежишь.

Он вздохнул, забрался в сани и улёгся так, чтобы видеть меня. Я накрыл его вторым краем одеяла, и наружу осталась только седая морда с обиженными глазами.

Дорога до Усть-Коксы заняла больше часа. На снегу лежали вчерашние следы трёх снегоходов, и я шёл по ним. Асфальта не было видно с третьего дня. На обочине стояли две машины, занесённые по стёкла. В первой никого. Во вторую я заглядывать не стал.

В последний раз я был в посёлке на пятый день. Тогда ещё горел свет в магазине, и у кассы стояла очередь за солью и спичками. Люди спорили, будет ли к выходным оттепель, и кто-то серьёзно обещал, что к среде придёт помощь из района. На шестой день встала подстанция. На седьмой в новых домах полопались трубы. Помощи из района больше никто не ждал.

Посёлок начался с дыма. И по дыму же стало понятно, кто тут живёт.

Над старыми домами — бревенчатыми, с резными наличниками — из труб поднимались серые столбы, ровные в неподвижном воздухе. Там печи никто не ломал. А новые коттеджи на выезде, гладкие, серые, с панорамными окнами, стояли без единого дымка. Тепло в них давало электричество, распределяла его система, и вот уже десять дней она его не присылала. На всех окнах, изнутри, толстым слоем расцвёл иней.

От таких домов к школе вели тропинки.

В спортзале стояли три буржуйки из разрезанных бочек, трубы уходили в выбитые форточки. Сварка была грубая, но крепкая — михалычева, я узнал руку. На матах вдоль стен сидели и лежали люди, человек сто, не меньше. Холодно здесь было всё равно, пар изо рта шёл и в помещении, но это был холод, с которым можно жить.

У дальней печки хозяйничала Сергеевна — та, что десять лет назад торговала молоком и зеленью под вывеской на заборе. В огромной кастрюле у неё булькала каша, две старухи чистили картошку в ведро. Увидев меня с одеялом в руках, а в одеяле Рона, она ни о чём не спросила.

— Сюда клади, к печке поближе. Не обидим.

— Два дня, Сергеевна. Может, три.

— Сколько надо, столько и будет. Ты их привези только.

Она знала. Знал уже весь зал.

На стене висели часы, старые, со стрелками. Их кто-то принёс из дома и повесил на гвоздь вместо табло со счётом. Без пяти девять.

У стены под часами сидели на матах человек пятнадцать. Молодые и среднего возраста, в дорогих куртках не по сезону, в кроссовках. Никто ничего не делал. Они ждали.

Ровно в девять все пятнадцать замерли. Одновременно, одинаково: взгляд уходит в пустоту, губы чуть приоткрыты. Так люди слушают то, чего не слышит никто другой. Секунда. Две.

Потом плечи опустились у всех сразу. Девушка с краю уткнулась лицом в колени. Мужчина рядом с ней произнёс вслух, словно ему кто-то возразил:

— Повторить запрос позже. Ну повторим. Завтра повторим.