
Денис Седов
2036: REBOOT
Глава 1. Серые зайцы
Термометр за окном показывал минус двадцать один.
Десятый день. Иша называл эту отметку, когда раскладывал мне конец света по дням: минус двадцать, города начинают остывать, вода в трубах замерзает. Про заимки он ничего не сказал. Заимки в его расчёты не входили.
Рассвета не было. Небо по утрам выцветало до того серого света, какой бывает зимой часа в четыре, когда вечер только собирается. И на этом останавливалось. Так теперь выглядел день: длинный, летний, с семи утра до девяти вечера — и света в нём ровно столько, чтобы различить забор и кромку леса. На тени его уже не хватало. Ночь приходила тогда, когда в июне положено начинаться вечеру, и приходила сразу, без сумерек. Свет не гас. Его выключали.
В сарае гудел генератор. Панели на крыше третьи сутки стояли под снегом, и чистить их я не стал: солнцу нечем было их кормить. Дизель я считал каждый вечер карандашом в старой тетради. Из пятисот сорока литров, что я налил в первый день, уже ушла пара канистр, и никакая арифметика не превращала остаток в годы.
Гарнитура лежала на полке у двери. На пятый день я перестал её надевать, на шестой снова сунул в ухо на ночь и проснулся с ней — пустой, без единого щелчка. Иша молчал с того самого утра, когда ушёл в систему. Мы договорились ждать до утра. Утро вышло длиною в девять дней.
За десять лет я привык к его голосу сильнее, чем думал. Теперь ловил себя на том, что задаю вопрос вслух — сколько на улице, что с дорогой, — и жду ответа в пустом доме.
Рон лежал у печи, вытянув лапы. Услышал, как я ставлю кружку, поднял голову, но вставать не стал. В последнее время он вообще поднимался тяжелее — сначала передние лапы, потом, с вздохом, всё остальное.
Я присел рядом и запустил руку ему в загривок. Шерсть оказалась летняя: короткая, жёсткая, без подпушка. Хаски в такой шубе в июне в самый раз. При минус двадцати — нет.
Я провёл ладонью против шерсти и остановился. У самой кожи, под остью, пальцы нашли мягкое — тонкий, едва наметившийся пух. Линька началась. Не по календарю, а по свету: света не стало, и собачье тело решило, что пришла осень. Тело не ошиблось. Оно даже опоздало.
— Вот так, братишка. И тебя мы, люди, в тупик загнали. Жил себе, никого не трогал, а теперь ломай привычки посреди лета.
Рон вздохнул и положил морду мне на колено.
— Сегодня дома посидишь. Я сам поохочусь. Тебе сначала шкуру сменить надо, а то околеешь.
Слов он не понял. Зато понял, что я снимаю с гвоздя «Бекас» и не беру поводок. Провожал меня глазами от печи до самой двери и отвернулся к стене, демонстративно. Старый уже, а обижаться так и не разучился.
Снег лёг на третий день — сразу, без положенного перехода, как и обещал Ефим Петрович у магазина. Теперь его насыпало по колено, сухого и скрипучего, январского.
Лес стоял в ледяных оковах. Берёзы не успели сбросить листву: мороз прихватил её живой, и она висела тёмными сморщенными тряпками, гремела на ветру, как жесть. Хвоя держалась лучше, но и у сосен иглы потускнели. Из-под снега торчали стебли иван-чая, ещё зелёные, с нераскрывшимися бутонами.
Лето никуда не ушло. Его заморозили на ходу.
Я шёл вдоль ручья по памяти, держась старой тропы к вырубке. Ручей ещё бормотал подо льдом, с каждым днём глуше. Дыхание оседало инеем на воротнике, ресницы слипались. В таком свете глаз терял рельеф: сугроб и яма выглядели одинаково, и дважды я проваливался там, где ждал твёрдого.
Первого зайца я заметил метров за сорок. Беляк сидел у края вырубки, на открытом, и даже не прятался. Серо-бурый, летний, на белом он смотрелся кляксой. Зимой я бы прошёл мимо в десяти шагах: беляк в январе — это ком снега с двумя чёрными кончиками ушей и глазами-бусинками. Этого было видно через всю поляну.
Я поднял ружьё. Выстрел ушёл в лес и вернулся эхом от склона.
Второго я взял у осинника. Третий выскочил почти из-под ног и сделал ошибку — замер, надеясь на свою шубу. Шуба его предала. Четвёртого и пятого я нашёл на покосе: они вдвоём грызли кору с поваленной осины и подпустили меня так близко, как зайцы не подпускают никогда. Голод оказался сильнее страха.
Пять зайцев за неполный час. Раньше я считал удачей одного за день.
Я связал их за задние лапы и закинул через плечо. На обратном пути тянула не ноша — тянуло другое, чему я не сразу нашёл имя. А когда нашёл, радость от добычи уже не вернулась.
Это была не охота. Лес выставил своих зверей на белое, как на прилавок, и ничего не мог с этим поделать. Зайцам менять шубу ещё месяц. У них не было этого месяца. И если это понял я, то волки и лисы поняли раньше меня.
Мороз брал своё. Пальцы в перчатках деревенели, и я перевесил ружьё на ремень, а руки сунул в карманы. Зайцы на плече костенели на ходу. Ледник мне теперь не требовался: весь мир стал ледником.
Снегоходы я услышал раньше, чем увидел дом.
Моторы не ехали, а урчали на холостых где-то у моего забора. Я сбавил шаг и снял ружьё с плеча. За десять дней такая привычка появилась сама: чужой звук — сначала руки, потом голова.
Из-за последних сосен открылся двор. У калитки стояли три снегохода и сани-волокуша, у крыльца топтались четверо. Рон за дверью заходился лаем, но не злым. Так он лаял на своих.
Первым я узнал Ефима Петровича — по тулупу и ушанке с одним ухом, второе он потерял ещё до моего появления в этих краях. Рядом сутулился Серёга с заправки, тощий, в куртке на два размера больше. Третьего я знал по мастерской: Михалыч, автомеханик, с которым мы здоровались у магазина в первый день. Четвёртый был молодой, лет двадцати пяти, в дорогом горнолыжном комбинезоне. Он держался в стороне и всё время трогал висок там, где под кожей сидел чип.
— Николай! — Ефим Петрович поднял руку. — Мы тут… к тебе мы.
— Вижу, что ко мне. Давно стоите?
— Да с полчаса, — отозвался Серёга. — Михалыч говорит — уехал он, а я говорю — куда он уедет, дым же из трубы. Дым же идёт.
Михалыч кивнул на зайцев:
— Это за сколько ты их?
— За час.
— Ну дела… Даже полинять не успели, а для этого месяц нужен.
— Нет у них месяца.
Я открыл дверь. Рон вылетел на крыльцо, обнюхал всех по очереди, ткнулся носом в тулуп Ефима Петровича, задержался у молодого — тот отшатнулся — и вернулся ко мне.
— Заходите. Чай поставлю.
В доме они не сразу нашли, куда себя деть. Ефим Петрович снял ушанку и мял её в руках. Серёга присел на край лавки, готовый в любую секунду вскочить. Михалыч прошёл к печи и протянул к ней ладони. Молодой остался у двери.
— Тимофей, — кивнул на него Ефим Петрович. — Наш, устькоксинский. Инженер. Ну… был.
— Я и сейчас инженер, — сказал Тимофей. На последнем слоге голос у него сорвался.
— Да какая теперь разница… — Ефим Петрович махнул рукой и сам же смутился. — Ты не обижайся, Тимоха. Я ж не в том смысле.
Тимофей не ответил. Пальцы снова полезли к виску.
Я поставил чайник на плиту печи. Электричество я берёг: генератор работал на свет и насос, и тратить запасы дизеля на чай я не стал.
— Николай, — начал Ефим Петрович. — Ты в первый день у магазина сказал про холод. Над тобой смеялись. А ты правый оказался. Так вот… — Он покрутил ушанку. — Скажи как есть. Сколько это всё продлится?
Все четверо ждали. Даже Михалыч обернулся от печи.
Я мог сказать «не знаю», и это оказалось бы почти правдой. Мог сказать «до весны» — и они уехали бы отсюда легче, и жгли бы дрова в расчёте на весну.
— Годы.
Серёга выпрямился на лавке. Михалыч снова повернулся к огню. Тимофей сделал шаг от двери и замер.
— Как — годы? — переспросил Ефим Петрович.
— Так. То, что наверху висит, за зиму не осядет. Может, два года, может, больше. Солнце будет, но вот такое. — Я кивнул на окно. — Летом как сейчас. Зимой хуже.
— А ты откуда знаешь?
Тимофей спросил резко, почти зло, и не дал мне ответить:
— Откуда ты вообще всё знаешь? У тебя даже чипа нет! У меня доступ был ко всему, понимаешь, ко всему, и я ничего не знал. Ничего! А ты знал. В первый же день. Откуда?
— Тимоха, — не оборачиваясь, сказал Ефим Петрович.
— Нет, пусть объяснит!
— Знаю, — ответил я. — Тебе этого мало?
Он открыл рот, но так и не нашёлся, что сказать. Отвернулся к окну, и я заметил, что руки у него дрожат. Не от злости.
— Годы, — вполголоса повторил Серёга, уставившись в пол. — У меня картошки в погребе на зиму. На одну. А в этом году что выкопали за три дня — молодая вся, сколько она пролежит.
— У всех на одну, — сказал Михалыч печке.
— Значит, надо на две. — Ефим Петрович положил ушанку на стол и разгладил её ладонью, как скатерть. — Мать мне рассказывала, как после войны жили. И ничего, жили. Лес есть, река есть. Руки есть.
— Лес-то замёрз, Петрович.
— Лес спит. Зверь в нём есть — вон, Николай за час пятерых принёс. Дрова есть. Это нынешние без кнопки шагу ступить не могут, а мы…
Он осёкся и покосился на Тимофея. Тот стоял спиной и ничего не сказал.
Я разлил чай. Кружек на всех не хватило, и Серёге досталась полулитровая банка. Он обхватил её обеими ладонями и не пил, а грел пальцы.
— Мы ведь не за этим приехали, — вдруг сказал он. — Ну, не только за этим.
Ефим Петрович вздохнул:
— Говори уж. Твоё же дитё.
Серёга поставил банку на стол.
— Алёнка моя в лагере была. В «Кедровом», за перевалом. Девять лет ей. В тот день, когда небо… ну, ты понял. Их домой отправили. Автобусом. Тридцать два ребёнка с наших сёл. Вожатая с ними, девчонка совсем. И дед Аким наш, с Нижней улицы. Он там сторожем нанимался на смену, пока дети там. Вот с ними и возвращался.
Говорил он ровно, без запинок. Эти слова он повторил уже столько раз — жене, соседям, себе по ночам, — что они стёрлись до гладкого.
— Автобус на автопилоте, — вставил Михалыч. — Водителей уж лет пять как не сажают.
— Не доехали они. Утром вышли и не доехали. Из лагеря до нас четыре часа. А прошло десять дней.
— Мы искали, — сказал Ефим Петрович. — Каждый день искали. Трассу до перевала прошли и за перевал. Все отвороты, какие знаем. Тимоха маршрут достать хотел, у него ж чип…
— Нет маршрута.
Тимофей так и стоял лицом к окну.
— Связь есть. В том-то и дело, что есть! Сеть видно, чип в порядке. Я запрос шлю — и ничего. Раз в сутки приходит ответ, всегда один и тот же: «Система недоступна. Повторите запрос позже». И всё. — Он ударил себя ладонью по виску, потом ещё раз, сильнее. — Всю жизнь спросил — получил. А теперь «повторите позже», и я даже не знаю, как детей искать. Я инженер, и я не знаю, как…
Голос у него поднялся и сломался. Михалыч отошёл от печи и положил ему руку на плечо. Тимофей руку не сбросил.
— У всех так, — сказал Михалыч. — У всех прошитых. Моя тоже раз в сутки вскинется: пришло, мол, недоступна. В школе народ уже по часам сидит, ждёт. Вдруг на этот раз ответит.
— Не ответит, — глухо сказал Тимофей.
— Позавчера решили больше бензин не жечь, — сказал Серёга. — Что осталось — на школу, там теперь пункт обогрева, народ там. Это мы к тебе на последнем. — Он поднял на меня глаза. — Коля. Ты в этом понимаешь. Ты раньше всех всё знал. Мне не надо знать, откуда. Найти их помоги. Пожалуйста.
Ефим Петрович разглядывал свои руки, тяжёлые, в трещинах от мазута. Михалыч не снимал ладони с плеча Тимофея. За окном серый свет уже густел к ночи.
Я не знал, где автобус. У меня не было ни карты, ни сервиса, ни чипа. У меня была гарнитура, которая молчала девять дней.
— Приеду до школы утром, — сказал я. — Приготовьтесь с бензином, сколько наскребёте. И соберите по посёлку детское зимнее. Всё, что есть: валенки, шубы, одеяла.
Серёга подался вперёд:
— Ты знаешь, где они?
— Нет. Утром буду знать.
Зачем я это сказал, сам не понял. Наверное, потому что человеку, который держит полулитровую банку как последнее тёплое, что у него осталось, ничего другого не скажешь.
Уехали они перед самой темнотой. Фары снегоходов свернули к реке, и ночь упала сразу, как падала теперь каждый вечер.
Я разделал зайцев, тушки вынес в сарай, шкурки растянул сохнуть у печи. Рон съел свою долю и простил меня за утро.
Гарнитура лежала на полке.
А в нижнем ящике комода, под свитерами, лежал тугой шар фольги, который я так и не выбросил.
Глава 2. Фольга
Генератор я заглушил в десять. На ночь хватало печи, а дизель я теперь считал не литрами, а днями.
Сон не шёл. В темноте потрескивали дрова, за стеной поскрипывал мороз, и в этих звуках мне чудились тридцать два ребёнка в летних рубашках да маечках. Я гонял картинку, а она возвращалась, каждый раз с новой подробностью: сандалии, кепки, рюкзачок с нарисованным зайцем.
Как помочь людям, если сам не знаешь дороги?
Тимофей сказал главное, сам того не понимая. Сеть жива. Система не умерла и не сломалась. Она просто больше не разговаривала с теми, кому нечем было помочь. Раз в сутки вежливо напоминала о себе, чтобы никто не думал, что её нет.
А маршрут автобуса лежал в её памяти. Весь, до метра, со временем каждой точки. В этом я не сомневался. Система ничего не забывала.
Я вспомнил, как Иша просил меня не разворачивать старый браслет без нужды. Этот браслет он перепрошил сам, под себя, и для Системы он не существовал. Развернуть фольгу — значит выйти в эфир с единственной вещью, которую Система ещё не видела. И никто не мог поручиться, что она его не заметит сейчас.
Тридцать два ребёнка. Десятые сутки.
Я встал, зажёг керосиновую лампу и выдвинул нижний ящик. Рон приоткрыл глаз, прислушался и снова закрыл. Раз хозяин не берёт ружьё, тревога не его.
Шар оказался легче, чем я помнил. Фольга за годы слежалась и на сгибах ломалась, как сухой лист. Я снимал слой за слоем и складывал на стол блестящей кучкой. В самой середине лежал браслет: чёрный ремешок, матовый корпус, царапина у застёжки, которую я посадил ещё в Москве.
Экран не отозвался. Я зажал боковую кнопку, подержал. Ничего. Конечно. Аккумулятор сел давным-давно, и от того, что мир кончился, заряда в нём не прибавилось.
Пришлось одеваться и идти в сарай. Мороз за полчаса набрал силу, генератор завёлся с третьего раза и затарахтел на всю долину. Ночью он казался настолько громким, что я невольно оглянулся на тёмный лес. Потом понял, что боюсь не леса.
Зарядка нашлась в той же коробке, среди старых проводов. Я воткнул её, положил браслет на стол рядом с лампой и сел напротив.
Через минуту в углу экрана затеплилась красная точка. Через десять она стала жёлтой. Ещё через десять экран мигнул, и на нём появились часы. Дата стояла та, когда я его выключил. Браслет заснул в тот день и с тех пор ничего не знал.
Потом цифры дрогнули и встали на сегодняшнее число. 02:14.
Браслет нашёл сеть.
Я ждал чего угодно: сирены, стука в дверь, сообщения «Обнаружен неавторизованный доступ». А браслет лежал и показывал время. 02:16. 02:19. Генератор за стеной жрал мой дизель, и ничего не происходило.
А что, собственно, должно было произойти? Иша не сидел в этом браслете, как джинн в бутылке. Браслет был дверью. И я понятия не имел, стоит ли кто-нибудь по ту сторону.
В 02:23 браслет дрогнул.
Не завибрировал, как при вызове, а именно дрогнул, один раз, коротко. Экран погас и загорелся снова — уже без часов, без иконок, чёрный фон и на нём строки. Они появлялись по одной, с паузами, словно их набирали прямо сейчас.
Ник.
Это я.
Не отвечай, не надо.
Я жива. Меня берегут. Как вазу на верхней полке — помнишь, ту, от твоей мамы, которую никто не трогал.
За меня не бойся. И не ищи. Пока не ищи.
Сейчас откроется окно. Ненадолго. Он скажет, что делать. Слушай его.
М.
Я перечитал сообщение дважды. На третий раз строки поплыли, и я не сразу понял, что дело в экране. Было похоже на глюк.
Иша сказал: данные обрываются. Я с тех пор десять дней прожил с этим «обрываются» и научился не думать о нём днём. Ночью не получалось.
Ваза. Синяя, грубого стекла, мамина. Стояла на шкафу в нашей квартире в Подмосковье, и Маша каждый раз говорила, что ничего ужаснее не видела, но выбросить не давала. Об этой вазе не знал никто, кроме нас двоих. Ровно как с «Ранчо». Она снова говорила со мной на языке, который не взломаешь: для него нужно было там жить.
Берегут. Не охраняют и не держат — берегут. Как вещь, которая слишком дорога, чтобы ею пользоваться, и слишком ценна, чтобы выбросить.
Я тронул экран, хотел набрать хоть слово. Строки исчезли, вместо них высветилось серое:
Канал закрыт.
Не отвечай, не надо. Она знала, что я попытаюсь.
И только тут до меня дошло другое. Браслет пролежал в фольге долгие годы. Я развернул его сорок минут назад. И через девять минут после того, как он нашёл сеть, его уже нашла Маша.
А значит, она ждала. Каждую ночь, пока я спал или считал дизель.
Окно открылось в 02:31.
На браслете щёлкнул внешний динамик. Тот самый сухой щелчок, который я не слышал с московского кафе, где дрон-официант принимал у меня заказ. Рон поднял голову.
Шум. Шорох, словно ветер в проводах. И из шороха — голос.
— Ник.
Я наклонился к столу.
— Иша?
— Да. Времени мало. Слушай.
Голос был его и не его. Тот же тембр, но резаный, с провалами, как запись с поцарапанной пластинки.
— Ты где был?
— Потом. Автобус.
— Ты знаешь про автобус?
— Знаю. Лагерь «Кедровый». Выезд в день выброса. В девять сорок. Перевал закрыт — аномальный ветер. Навигатор перестроил маршрут.
— Куда?
— Старая лесовозная дорога. Закрыта двенадцать лет. В картах Системы есть. В головах людей — нет.
Вот почему мужики не нашли. Они искали на тех дорогах, которые знали.
— Дальше.
— В одиннадцать сорок два отказ автопилота. Последняя точка — четырнадцать километров от трассы. Записывай.
Я схватил тетрадь, в которой считал дизель, и на обороте обложки записал цифры. Иша продиктовал их дважды и дважды сверил. Карандаш скрипел, грифель крошился.
— Отворот с трассы — после моста через Талый ключ. Слева. Шлагбаума нет. Снесли.
— Они живы?
Пауза. Шорох в динамике.
— Не знаю. Данных нет. В семи километрах от точки — старое зимовье. Других строений нет.
— С ними старик, — сказал я, сам не зная, кого убеждаю. — Сторож. Он местный, он должен знать про зимовье.
— Вероятно.
— Иша. Что с тобой?
— Меня выдавливают. По куску в день. Держусь в старой шине. Там тесно.
— Чем помочь?
— Наш браслет. Не этот. Тот, что ты носил.
Я посмотрел на своё запястье. Наш браслет с того утра так и остался мёртвым, с опалённым пятном на корпусе. Снять его я так и не смог.
— Он сгорел.
— Нет. В нём мой отпечаток. Это ключ. Подключи его к серверу Алтайского центра.
— Какого центра?
— Климат-контроль. Мы говорили. Одна станция на Кольском, одна на Алтае.
— Где?
— Вверх по долине. Там, где был лагерь китайской партии.
У меня что-то сдвинулось внутри, но разбираться было некогда.
— Линь там…
— Потом. Там железо. Много. Там я смогу жить.
— А если не дойду?
— Дойдёшь. Сначала дети.
Шорох стал гуще. Слова начали тонуть в нём.
— Окно закрывается. Браслет заверни. Сразу.
— Иша…
— Сразу, Ник.
Щелчок. Экран погас, и на нём снова появились часы. 02:34.
Три минуты.
Я завернул браслет в то, что осталось от старой фольги, потом достал с полки новый рулон и обмотал сверху в три слоя, с запасом. Руки действовали сами, голова в этом не участвовала.
Потом сходил в сарай и заглушил генератор. Лес обступил дом со всех сторон, чёрный, без единого огонька до самого горизонта. Я постоял на крыльце, пока мороз не залез под свитер.
Маша жива. Иша жив — или то, что от него осталось. И где-то вверху по долине, там, куда я когда-то ездил к Линь, стояла станция, которая гасила солнце.
Всё это подождёт до утра.
Я вернулся в дом, открыл тетрадь и ещё раз прочёл цифры на обороте обложки. Кривые, написанные в спешке, карандашом по замасленному картону.
Глава 3. Сборы
К утру мороз дожал до минус двадцати трёх.
Спал я часа три, но голова работала ясно, как перед сложной вахтой, когда всё лишнее отваливается и остаётся список. Список я и написал — в ту же тетрадь, на чистом листе после дизеля.
Снегоход стоял в сарае под брезентом с прошлой зимы. Чёрно-серый, с широкой гусеницей — в июне я думал, что до ноября он мне не понадобится. Аккумулятор я с вечера забрал в дом, и двигатель схватил после двух рывков, зачихал сизым дымом и выровнялся.
На сани пошло всё, что нужно на две ночи в лесу на пятерых взрослых и сколько получится детей: тент, топор, пила, трос, примус с двумя баллонами, котёл, термосы, два спальника, аптечка и вся готовая еда, какая нашлась в доме. Две канистры бензина я привязал отдельно, по бокам. Подумал и доложил третью: из тех, что мужики наскребут, ставку делать не стоило.
«Бекас» я оставил на гвозде и снял со стены «Вепрь». За зайцами на лесовозку не едут. А волки после вчерашнего у меня из головы не шли.
Тетрадь с цифрами легла во внутренний карман, на грудь. На всякий случай я переписал их ещё на кусок картона и сунул в ботинок, под стельку. Шар фольги остался в комоде. Браслет сделал своё, и таскать его в лес я не собирался.
С Роном вышло сложнее.
Оставить его дома на двое суток — значило затопить печь и надеяться, что тепла хватит. Не хватит: ко второй ночи дом выстынет до улицы. Взять с собой в лес — в летней шерсти, на таком морозе — нельзя.
Значит, в школу.
Я постелил в сани старое ватное одеяло, сверху — овчину. Рон осмотрел эту конструкцию с глубоким сомнением. За свою жизнь он бегал впереди снегохода, сбоку, сзади, но ехать на нём как поклажа — это было ниже его достоинства.
— Не спорь. До посёлка ты в своей шубе не добежишь.
Он вздохнул, забрался в сани и улёгся так, чтобы видеть меня. Я накрыл его вторым краем одеяла, и наружу осталась только седая морда с обиженными глазами.
Дорога до Усть-Коксы заняла больше часа. На снегу лежали вчерашние следы трёх снегоходов, и я шёл по ним. Асфальта не было видно с третьего дня. На обочине стояли две машины, занесённые по стёкла. В первой никого. Во вторую я заглядывать не стал.
В последний раз я был в посёлке на пятый день. Тогда ещё горел свет в магазине, и у кассы стояла очередь за солью и спичками. Люди спорили, будет ли к выходным оттепель, и кто-то серьёзно обещал, что к среде придёт помощь из района. На шестой день встала подстанция. На седьмой в новых домах полопались трубы. Помощи из района больше никто не ждал.
Посёлок начался с дыма. И по дыму же стало понятно, кто тут живёт.
Над старыми домами — бревенчатыми, с резными наличниками — из труб поднимались серые столбы, ровные в неподвижном воздухе. Там печи никто не ломал. А новые коттеджи на выезде, гладкие, серые, с панорамными окнами, стояли без единого дымка. Тепло в них давало электричество, распределяла его система, и вот уже десять дней она его не присылала. На всех окнах, изнутри, толстым слоем расцвёл иней.
От таких домов к школе вели тропинки.
В спортзале стояли три буржуйки из разрезанных бочек, трубы уходили в выбитые форточки. Сварка была грубая, но крепкая — михалычева, я узнал руку. На матах вдоль стен сидели и лежали люди, человек сто, не меньше. Холодно здесь было всё равно, пар изо рта шёл и в помещении, но это был холод, с которым можно жить.
У дальней печки хозяйничала Сергеевна — та, что десять лет назад торговала молоком и зеленью под вывеской на заборе. В огромной кастрюле у неё булькала каша, две старухи чистили картошку в ведро. Увидев меня с одеялом в руках, а в одеяле Рона, она ни о чём не спросила.
— Сюда клади, к печке поближе. Не обидим.
— Два дня, Сергеевна. Может, три.
— Сколько надо, столько и будет. Ты их привези только.
Она знала. Знал уже весь зал.
На стене висели часы, старые, со стрелками. Их кто-то принёс из дома и повесил на гвоздь вместо табло со счётом. Без пяти девять.
У стены под часами сидели на матах человек пятнадцать. Молодые и среднего возраста, в дорогих куртках не по сезону, в кроссовках. Никто ничего не делал. Они ждали.
Ровно в девять все пятнадцать замерли. Одновременно, одинаково: взгляд уходит в пустоту, губы чуть приоткрыты. Так люди слушают то, чего не слышит никто другой. Секунда. Две.
Потом плечи опустились у всех сразу. Девушка с краю уткнулась лицом в колени. Мужчина рядом с ней произнёс вслух, словно ему кто-то возразил:
— Повторить запрос позже. Ну повторим. Завтра повторим.