Старухи у ведра не оторвались от картошки.
В дальнем углу, у шведской стенки, сидели дети, десятка полтора, в куртках и шапках. Перед ними на спортивных скамейках стояла старая школьная доска, настоящая, тёмно-зелёная — из какого чулана её достали, не знаю. Лет двадцать в этой школе учили по экранам. У доски стояла старушка в пуховом платке и выводила мелом крупные буквы. Мел крошился, рука в варежке слушалась плохо.
— «Мама мыла…» — сказала она. — Ну? Кто дальше прочитает?
Ребята молчали. Старшему было лет двенадцать. Девочка в первом ряду тихо спросила, а можно ли сказать так, чтобы оно само прочиталось. Старушка не засмеялась. Она терпеливо постучала мелом по первой букве и начала сначала.
Рон тем временем выбрался из одеяла и осматривал новое место с видом инспектора. Двое малышей сорвались со скамейки и замерли в двух шагах от него, не решаясь подойти. Рон подошёл сам, обнюхал обоих и улёгся между ними, подставив спину. Учительница на секунду обернулась, посмотрела на пса, потом на меня и кивнула, как кивают новому ученику.
За него я мог не беспокоиться.
Мужики ждали меня у заднего входа. Четыре снегохода, трое саней. В санях горой лежала детская одежда, перевязанная бельевой верёвкой: валенки парами, пуховики, комбинезоны, одеяла. Сверху сердито горбился красный снегокат.
Рядом с Серёгой стояла женщина в платке. Она шагнула ко мне и сунула в руки свёрток.
— Это Алёнкина. Она розовую любит. Пусть сразу своё наденет, ей так легче будет.
Розовая шубка с белым мехом на капюшоне. Одежду я убрал в рюкзак, а свёрток для девочки положил за пазуху, к тетради, и ничего женщине не пообещал.
— Ну? — спросил Ефим Петрович.
— Старая лесовозка. Отворот слева, сразу за мостом через Талый ключ. Четырнадцать километров от трассы.
Михалыч с Серёгой переглянулись. А Ефим Петрович прищурился, как человек, который ищет в памяти старую вещь и вдруг нащупывает её.
— Кондратьевская, что ли? Так её ж после пожара закрыли. Я по ней парнем лес возил, на «Урале». Она ж заросла вся, там пихта по пояс… Да нет, не по пояс уже, выше. Как туда автобус залез?
— Навигатор завёл. Перевал в тот день закрыли из-за ветра.
— Я про эту дорогу даже не слышал, — сказал Тимофей.
— А ты и не мог, — ответил Ефим Петрович без всякой злости. — Ты ещё в школу не ходил, когда её закрыли.
Тимофей посмотрел на меня. Вопрос у него на лице был тот же, что и вчера, но вслух он его не задал. А я не ответил.
— Там ещё зимовье должно быть, — сказал я. — В семи километрах дальше.
— Кондратьево, — кивнул Ефим Петрович. — Дед Кондрат там белковал. Печь там добрая была, из камня. Если не развалили.
— Аким про него знает? — спросил Серёга. Голос у него сел. — Аким знает, как думаешь?
Ефим Петрович надел ушанку.
— Аким там со мной лес валил. Знает.
Он повернулся к Тимофею:
— А ты, Тимоха, может, останешься? Здесь тоже руки нужны. Котёл вон капризничает.
— Я в котлах не разбираюсь.
— А в снегоходах?
— Тоже нет. — Тимофей смотрел в снег. — Я вообще ни в чём не разбираюсь, если честно. Там вожатая, Катя. Мы с ней в одном классе… ну, не в одном, она младше. Неважно. Я поеду. Хоть что-то я должен сделать сам. Руками.
Ефим Петрович хмыкнул в усы, но спорить не стал.
— Если они в зимовье, всех за один раз не вывезти, — сказал я. — Тридцать человек на четверо саней не поместятся.
— На два рейса бензина впритык, — сразу посчитал Михалыч. — И то если не застрянем.
— Значит, малых в сани, а кто покрепче — пешком по колее, — сказал Ефим Петрович. — По накатанному и взрослый не устанет, и детёныш дойдёт. Мы так в восьмидесятые скот с дальних стоянок гнали: трактор впереди, стадо сзади. И перекличку каждые полчаса. Чтоб никто не отстал.
Никто не спросил, как делается перекличка. Все, кроме Тимофея, знали.
Михалыч разлил по бакам бензин из двух канистр, проверил сцепки саней. Тимофей затянул капюшон своего горнолыжного комбинезона и неуверенно сел за руль снегохода. Жить без подсказок людям ещё предстояло учиться.
Из окна спортзала на нас смотрели люди. Среди них я разглядел седую морду Рона: кто-то поднял его и поставил лапами на подоконник.
Я поднял руку.
Пять снегоходов вытянулись в колонну и пошли на север, в серую мглу, где днём начинались сумерки и кончалась дорога, которую помнили люди.
Глава 4. Талый ключ
Первым шёл Ефим Петрович. Так решили без слов: дорогу знал он. За ним я, за мной Серёга и Тимофей, Михалыч замыкал. Из всех нас он один мог починить снегоход в лесу, и сзади он был нужнее всего.
Трасса шла вдоль реки, между склоном и обрывом. Река ещё держалась: посередине, где течение быстрее, чернела вода, а у берегов нарос лёд, белый, в застывших волнах. Над чёрной водой стоял пар. Река ещё помнила лето и отдавала его морозу по капле.
Машины начались за первым поворотом.
Они не стояли на обочине, как ставит машину человек, когда кончился бензин. Они выглядели так, словно их рассыпали с высоты. Одна уткнулась мордой в отбойник. Другая стояла поперёк дороги. Третья ушла в кювет и лежала на боку, вверх колёсами. Снег занёс их до стёкол, и там, где стёкла ещё видны, изнутри проступал иней.
В день выброса автопилоты отключились разом, на ходу. Люди за рулём не держали руля. Они смотрели фильмы, спали, разговаривали с помощниками. Настоящего водителя из них, наверное, не было уже лет пять.
Останавливаться мы не стали. Ефим Петрович обходил машины по дуге, не поворачивая головы. Я шёл за ним и тоже не поворачивал. Один раз всё-таки оглянулся на Тимофея. Он ехал, вцепившись в руль, и смотрел на каждую машину. На каждую. Может быть, в одной из них сидел кто-то, кого он знал.
У одной он всё-таки остановился. Белая машина, недешёвая, стояла правильно, параллельно обочине, и от этого выглядела страннее остальных. Тимофей заглушил мотор и пошёл к ней пешком. Мы остановились вслед за ним.
Он смахнул рукавицей снег с бокового стекла и заглянул внутрь. Я подошёл сзади.
За рулём сидела женщина в лёгкой куртке. Руки лежали на коленях ладонями вверх, голова чуть наклонена, глаза открыты. Словно она ждала ответа на запрос и не хотела пропустить. Машина не разбита, бензин, наверное, был. Она просто не знала, куда ехать, и осталась ждать, когда ей скажут.
Тимофей стоял и смотрел на неё.
— Знаешь её? — спросил я.
— Нет. — Он обернулся, и лицо у него было такое, словно он увидел в стекле себя. — Нет. Но я бы тоже сидел. Понимаешь? Я бы тоже вот так сидел и ждал.
Он вернулся к снегоходу и дальше уже не смотрел по сторонам. Смотрел в спину Серёге.
Через час с небольшим Ефим Петрович поднял руку и сбавил ход.
Впереди, в низине, лежал туман. Не серая мгла, к которой мы привыкли за эти дни, а белый плотный пар, тяжёлый, как от бани. Он полз из оврага на дорогу и скрывал мост до самых перил. На перилах наросла бахрома инея в ладонь толщиной.
Талый ключ не замёрз. Он и зимой никогда не замерзал, за то и назвали. Вода шла из-под земли тёплая, и теперь над руслом как будто дышала сама земля. Во всём замёрзшем мире это была единственная живая вещь, которую я видел за десять дней.
Мы переехали мост вслепую, в белом молоке, по следу Ефима Петровича. Иней оседал на лице, на ресницах, на мехе капюшона. Потом туман кончился, так же внезапно, как начался, и на другой стороне Ефим Петрович уже заглушил мотор и слезал с сиденья.
Отворота не было.
Слева от дороги стеной стоял пихтач, тёмный, сплошной, присыпанный снегом. Ни просвета, ни столба, ни таблички. Снег заровнял кювет с обочиной, и лес начинался прямо от асфальта, которого тоже не было видно.
Серёга подошёл ко мне и ничего не сказал. Он проезжал это место на прошлой неделе. Дважды. Я видел по его лицу, что он думает об этом.
Тимофей постоял, глядя на пихтач, и вдруг замер. Я уже знал этот взгляд — он отправил запрос. По привычке, телом, как рука сама тянется к выключателю в тёмной комнате, даже если тока нет неделю. Потом он мотнул головой, словно стряхивал с неё снег.
Ефим Петрович никуда запросов не отправлял. Он шёл вдоль кромки пихтача, проваливаясь по колено, и смотрел нев лес, а наверх, на старые деревья за молодым подростом. Метров через сорок он остановился у кедра.
Кедр был старый, в два обхвата. На высоте человеческого роста на коре темнела затёса, заплывшая смолой, почти сросшаяся с деревом. Ефим Петрович снял рукавицу и провёл по ней пальцами.
— Вот он, родимый, — сказал он. — Я его в восемьдесят седьмом затесал. Следующей зимой ехали, вот так же перемело всё, дороги не видать. Отсюда и сворачивали.
Он обернулся к Тимофею и сказал без всякого торжества, просто как факт:
— Вот он, твой маршрут, Тимоха.
За кедром пихтач редел. Не просека и не дорога — скорее место, где лес ещё не дорос до старого. Молодые пихты стояли там рядами, каждая в рост человека и выше, и ползти сквозь них на снегоходе с санями казалось делом безнадёжным.
А потом я увидел ветки.
У пихт по обеим краям старой дороги были сорваны ветки. Не сломаны ветром, а именно сорваны, содраны с ствола вместе с корой, на одной высоте — от колена и на два с лишним метра вверх. Свежие раны желтели даже в этом свете. На одной пихте висел лоскут жёлтой краски.
Ширина автобуса. Высота автобуса.
Он прошёл здесь. Продирался сквозь пихтач на автопилоте, слепо и упрямо, потому что в его картах здесь была дорога. И тридцать два ребёнка смотрели, как ветки скребут по стёклам.
Серёга тоже увидел. Он подошёл к пихте с жёлтым лоскутом, потрогал его и вдруг сел прямо в снег. Не упал, а сел, тяжело, как садятся на лавку на вокзале, когда поезд уже объявили.
— Здесь, — сказал он. — Здесь они.
Михалыч поднял его под мышки.
Первые пару километров автобус сделал за нас половину работы. Он проломил коридор, и мы шли по нему, как по тоннелю. Потом дорога нырнула в лог, и снег там лежал другой — рыхлый, нанесённый ветром, по пояс.
Первым сел Тимофей.
Он сделал всё, что делает человек, который никогда не застревал: почувствовал, что снегоход проседает, и дал газу. Гусеница взвыла, зад ушёл вниз, нос задрался, и через три секунды машина сидела в снегу по сиденье. Он давил на газ снова и снова, и каждый раз снегоход зарывался глубже.
— Стой! — Михалыч уже бежал к нему, проваливаясь. — Стой, не газуй! Ты себе могилу роешь!
Тимофей отпустил ручки так, словно они его ударили током.
Вытаскивали вчетвером. Михалыч распоряжался коротко, сердито, и никто с ним не спорил: утоптать снег вокруг, подложить под гусеницу лапник, трос на мой снегоход, и раскачивать, не дёргать. Тимофей ломал пихтовые лапы голыми руками, потому что ножа у него не оказалось, и пока Ефим Петрович не сунул ему свой топорик, успел разодрать перчатки в клочья.
За второй час сели все. По очереди и по двое. У Ефима Петровича на склоне лога опрокинулись сани, и валенки парами разлетелись по снегу. Мы собирали их молча, каждую пару отряхивали и клали обратно, и никто не сказал вслух то, о чём думал каждый: сколько из этих пар сегодня понадобится.
Михалыч на каждой остановке заглядывал в баки и что-то считал, шевеля губами. Расчёты ему не нравились. На застрявший снегоход бензин уходит втрое быстрее, чем на едущий.
На передышке Ефим Петрович налил из термоса чая в крышку и пустил по кругу. Чай был сладкий до приторности, с чабрецом.
— Аким в том пожаре сам чуть не сгорел, — сказал он ни с того ни с сего, глядя в пихтач. — Верховой шёл, с ветром. Мы тогда технику выводили, а он остался в Кондратьеве переждать. Облил зимовье водой из ручья, лёг на пол лицом в мокрую тряпку и перележал. Лес кругом выгорел, а зимовье стоит. Вышел чёрный, как головешка, и первое, что спросил, — курить есть?
Он усмехнулся в усы.
— Упрямый он, Аким. Знает, где сидеть, а где идти.
Серёга держал крышку термоса двумя руками, как вчера банку, и слушал так, что забыл пить. Я понял, зачем Ефим Петрович это рассказал. Не для меня и не для Тимофея.
Свет между тем начал садиться. И без того серый день при следующем взгляде на часы оказывался на тон темнее. Пихты сливались в сплошную стену, и только свежие срывы веток по обе стороны ещё вели нас вперёд жёлтыми пятнами, как разметка на ночной трассе.
На двенадцатом километре, по моим расчётам, мы возились с санями Ефима Петровича уже впятером, а Серёга вдруг бросил трос и пошёл вперёд пешком. Просто пошёл, без слова, проваливаясь по пояс и выбираясь и снова проваливаясь.
— Серёга! — крикнул Ефим
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов