Волчья кровь. Война девяти земель
— Лодки здесь приставали, — сказал Бажен, когда дошли до низких свай. — Три. Две большие, третья без паруса. Последнюю увели против течения.
Невзор осмотрел грязь между корнями, не нагружая повреждённое левое плечо. Правой рукой раздвинул сухую траву.
— Сколько людей сошло?
— Не считал.
— Считать придётся сейчас. По эту сторону полоз от лодки, вот здесь груз перекатывали на бревне. Отпечатков узкой обуви семь. Дальше следы мешаются. Босых нет. Значит, по крайней мере здесь их не волокли.
— Ты думаешь, они сами пошли? — спросил Тихон.
— Следы так не думают. Они только лежат.
Ольша пригнулась возле сваи. В щели дерева застряла клочковатая шерстяная нить — синяя, какого цвета в тех краях обычно красили женские чулки. Она вложила находку в ладонь Любавы.
— Смотри, не от ярма. Если кто-то станет говорить, что везли соль, покажем.
Они двинулись над рекой цепью, не растягиваясь. Старый соляной двор вырос из тумана после полудня: четыре низкие постройки под почерневшими крышами, пустые чаны у берега, рассохшийся ворот для подъёма соли. Над трубой главного варочного сарая шёл тонкий дым.
— Двор закрыт десять лет, — прошептал Бажен. — Откуда дым?
Ратмир посмотрел на него.
— Это у тебя спрашивать.
— Я сюда раньше сборов не приезжал.
Млада повела двух добровольцев к овражку за сараем. Невзор остался на склоне и объяснил Драгуну, по каким окнам следить: верхнее было чёрным, нижнее запотело от тепла. Сам он держал свисток в здоровой руке; за тетиву браться не собирался.
Ратмир подошёл к открытому двору без звериной шкуры на плечах, чтобы не пугать работающих. За воротом возился старик в коротком кожаном фартуке. Увидев незнакомцев, он поставил ведро и крикнул в сарай:
— Устина! Опять приехали!
Из-под крыши вышла женщина лет пятидесяти с неподвижной левой щекой. На поясе у неё висела связка мерных дощечек, а на пальцах — чёрные следы чернил. Она посмотрела сперва на Ратмира, затем на Бажена.
— Этого я знаю. С тебя за прошлый раз ещё двадцать мер соли.
— Какие меры? — выдохнул Бажен. — Тут не варят!
— Ну наконец-то кто-то заметил.
Она распахнула дверь сарая. Внутри действительно не было ни котлов с кипящим рассолом, ни кристаллов на полках. За длинными столами сидели люди и переписывали одни и те же листы. Старик подал гостям табуреты, словно это была обычная мастерская.
Гостята увидел письмо, к которому прижимали деревянную линейку, и остановился.
— Вы переписываете расписки о хлебе?
— О трудовых местах, — ответила Устина. — На бумаге все тут работают. Так дешевле содержать живых: казённый хлеб положен работнику, а пленному нужна охрана.
— Кто их нанял?
— Иди спроси у тех, кто привёз. Только нынче поздно. Утром увели вторую партию.
На дальней скамье зашевелилась женщина с припухшими веками. У неё на руках спал ребёнок, а рядом лежала стопка плохо вырезанных деревянных жетонов. Любава подошла без оружия.
— Вас записали по вашим именам?
Женщина поколебалась.
— По каким назвали, по тем и пишем.
— А домой отпустят?
— Если бумагу примут в Крутине. Нам обещали жалованье и возвратные пропуска. Мой муж уже там.
— Ты видела его там?
— Нет. Мне сказали, что он там.
За дверью послышались шаги. Млада вернулась с двумя людьми в серых кожухах. Они не были связаны. Один держал пустой арбалет, другой — деревянный свисток.
— Сторожа, — сказала она. — В овраге ждали лодку с едой. Я предложила проверить, сколько у нас хлеба; решили поговорить здесь.
Устина выругалась, увидев сторожей.
— Я вам велела стоять у дороги! Если пришёл новый наниматель, где его грамота?
— Никакой я не наниматель, — сказал Ратмир. — Хочу знать, кто увёл людей.
— Тех, что ночью привезли? Одиннадцать ушло до полудня. Семеро остались здесь. Один мужчина не дошёл от причала: свалился в воду. Двое выбежали из сарая ночью. Куда делись, не знаю.
Гостята поднял голову.
— Одиннадцать, семеро, один, двое — двадцать один. Бажен сказал, что лодками везли пятнадцать или двадцать.
— Он видел не все лодки, — отрезала Устина. — Я четыре ночи считала выдачу хлеба. Взгляни.
Её книга лежала на первой полке за дверью, под глиняным кирпичом. Буквы были мелкими, аккуратными, с красной чертой по каждой строке. Трижды встречалось имя человека, которому причиталось по две порции за один вечер: в одной строке стояло имя, в другой — номер, в третьей — отметка «предъявлен». Плату по всем трём строкам получал один и тот же конюх.
Гостята перелистнул страницы, указательным пальцем не касаясь чернил.
— Почему вы не разделили записи?
— Разделила. За это мне забрали старшего писца и запретили выпускать работников за ворота. Ты бы тоже разделил. Только бумаги забрали бы раньше, чем успел спрятать.
— Кому забрали?
— Человеку с серебряной застёжкой, который не называл себя. Здесь он не размахивал печатями. Садился в конце стола, слушал, как люди сами рассказывают, чьи они дети и на какой земле стоял их дом.
Любава взяла у женщины с ребёнком недопитую чашку воды и подала её мальчику. Тот проснулся, кашлянул и показал на её дорожную книжку.
— У тебя там есть Климка из Третьей улицы?
— Я могу поискать. Скажи, сколько ему лет.
— Мне столько. Только меня теперь зовут Остромир. Мама велела выучить.
Женщина торопливо прижала ребёнка к груди.
— Его оставят у меня, если он ответит на это имя, — сказала она. — Не надо его испытывать.
Ратмир вывел Бажена на двор. Воздух пах не солью, а подгоревшей кашей и сырыми досками.
— Ты знал, что здесь делают?
— Мне сказали, что записывают рабочих. Я привёз один ящик жетонов, когда сын пропал. На второй раз отказался. Тогда показали письмо, будто он умер в восточной сотне.
— И ты продолжил.
Бажен не опустил глаз.
— Ты же видел списки. Я продолжил.
В дверях показалась Устина с пустым мешком. Она бросила его к ногам Бажена.
— Вот мешок от муки, которую присылали на ваших лодках. На нём клеймо Ярова Перевоза. За две недели нам не хватило трёх мешков. Скажи своим сборщикам, что мёртвые в сарае едят меньше, но живым надо добавлять.
Бажен прижал мешок сапогом. Из сарая вышел Ждан и попросил тёплой воды. Женщины притихли. У одной из переписчиц лихорадило уже третий день. Её считали ленивой, потому что к полудню она не могла держать перо.
К вечеру выяснилось, что уйти согласны не все. Четверо работников хотели добраться до Крутина: там им обещали найти мужей, сыновей, жалованье. Трое готовы были вернуться к переправе, но требовали, чтобы им дали настоящие дорожные грамоты, иначе в ближайшем селе задержат как беглых. Устина оставаться на пустом дворе не собиралась, пока не получит подтверждения, что за книгу не повесят её дочь.
— Где дочь? — спросила Млада.
— Возле Крутина, — ответила женщина. — Я её туда послала с прошлой партией. Она хоть читать умеет, когда ей говорят «подпиши».
Ольша принесла из повозки настоящий мешок соли. Взяла горсть, раскрошила на столе между тремя деревянными чашками.
— На завтра у нас будет хлеба на два дня, если разделим со всеми. Лошадям — ещё на один. Четверых, желающих идти дальше, не удержим. Остальным можно дать наших людей до моста. Кто сможет там поручиться за вас?
— Северьян, — сказал Бажен прежде, чем успел подумать.
— Он бы тебя не поблагодарил, — заметила Ольша. — Но имя записали.
Ратмир позвал Драгуна и ещё двух бойцов, велел проводить троих возвращавшихся. Устина передала уходящим выписку из своей книги; второй список Гостята переписал с нею за столом. Он не забрал листы без её подписи. Она поставила вместо обычного имени знак солеваренного крюка.
Ночью, когда остальные укладывались под навесом, к Ратмиру подошла Млада.
— Двое из беглецов не выбежали сами. На задней стене есть след от вытащенной доски, снаружи — сапожные отпечатки. Их кто-то вывел. Третий шёл за ними, но вернулся. Хотел предупредить сторожей.
— Нашла его?
— Сидит у печи. Одна рука обожжена. Сказал, что беглецы шли к старому каменному мосту у Крутина.
За рекой тяжело ударил колокол — один раз, затем два. Устина, услышав, стала собирать бумаги в жестяную коробку.
— Развозные сани, — сказала она. — Из Крутина ещё не бывало, чтобы ночью везли пустые.
Ратмир взглянул на тёмную полосу дороги и отправил Младу с Драгуном сменить наблюдателей. Сам остался у стола. На одном из листов, которые они не успели переписать, стояла короткая строка: «Подтверждение чужими допустимо при отсутствии первых». Под ней — число, написанное уже другой рукой.
Гостята поднёс лист к огню, чтобы рассмотреть различие чернил.
— Тебе понятно? — спросил Ратмир.
— Пока понятно только, что её кто-то добавил позже.
Глава пятая. Места за столом
В Белояре девять мест для судей поставили до того, как нашли девять судей.
Стулья для девяти земель собирали по всему Белояру: разные спинки, разные ножки, один длинный стол. Яромил поставил у дверей караул, а Лисава спасала промокшие письма, над которыми протекла крыша оружейной.
Мировету задержали торговки с зерном. Одна требовала разрешить вывоз хлеба, другая — запретить. Обе ссылались на старые грамоты.
— Пусть город хотя бы до вечера проживёт без нового приказа, — сказала княгиня Гориславу. Снаружи уже ждали представители земель.
Во дворе уже стояли три делегации. Из Студёных гор приехали двое воинов с намерзшим на воротниках инеем и женщина в тёмно-синей одежде; она назвалась старшей над зимними перевозами и принесла счета на четырнадцать погибших возчиков. От Чернолесья явился худой посадский служитель с обожжённым рукавом. Верховье представляли избранные горожанами сапожник, кузнец и пекарка. Остальные земли прислали гонцов, но не людей, которым доверили бы решение о казни князя.
Добромир явился с вооружёнными слугами и двумя сундуками. Один наполнил грамотами, другой — вином и сушёными грушами. Пекарка из Верховья попросила вместо груш муку. Добромир приказал убрать угощение.
За столом спорили, кто даст охрану свидетелям. Горислав отказался впускать боярских солдат к судейским местам: их хозяин сам участвовал в прежней власти.
Женщина из Студёных гор положила перед ними счёт четырнадцати погибших возчиков. Чужие отряды остановили хлебные телеги под белыми лентами, а потом сослались на приказ Миротвора. Служитель Чернолесья признал, что дома у свидетелей уже отнимали, стоило им выехать с жалобой.
— Вот зачем нам свои представители, — сказала северянка. — Не чтобы занимать высокий стул. Чтобы наши родные не пропадали на обратной дороге.
Мировета согласилась назначить охрану для прибывших и велела привести конюха, последнего живого свидетеля южной перевозки.
Конюх уверял, будто своими глазами видел пять телег с детьми на южном дворе. Сапожник из Верховья спросил, шёл ли тогда дождь; конюх назвал дождливый день, хотя весь город помнил пыльную ярмарку.
— Вчера ты говорил про три телеги, — напомнила Лисава.
Мужчина вытер лицо. Он стоял у ворот лишь до полудня; остальное почерпнул из листа, который ему велели прочесть, обещая вернуть должность. Теперь, закрывая глаза, он видел пять телег так ясно, словно сопровождал их.
— Кто дал лист? — спросила Мировета.
— Писец у южных ворот. У него были ещё два.
Сапожник отошёл от стола. Лисава отделила увиденное конюхом от заученного и позвала следующего свидетеля: больше никто не хотел слушать чужую память вместо живой.
Добрын вошёл с мальчишкой, собиравшим на площади подписи против «судей пришлых земель». Парень вцепился в шапку так крепко, что согнул поля. На вопрос Горислава он указал на дом Добромира: туда велели приносить заполненные листы, там же выдавали новые.
— Мало ли кто ходит у моего двора, — сказал боярин. — Слуги, просители, разносчики. Не всякий, кто меня видел, служит мне.
— Этот видел, куда относить подписи, — ответил Добрын. — Он провёл нас к кладовой, где складывают такие же бланки.
Горислав обернулся к первому сундуку Добромира. На крышке лежала дорогая ткань, которую слуги постелили ещё утром. Один из них уже опустился перед замком. Добромир резко шагнул к нему и захлопнул крышку ладонью.
— Это вещи моего дома. Ты не станешь рыться в них перед чужими послами.
— Вино и груши ты велел унести, — сказал Горислав. — Что осталось в этом?
Боярин не убрал руки. Двое его вооружённых слуг придвинулись к сундуку, и Добрын встал между ними и Гориславом. У двери заскрипели ремни городского караула. На мгновение в зале стало слышно только дыхание мальчишки.
— Я требую отложить осмотр до законного суда, — произнёс Добромир.
— Суд мы и собираем, — ответила Мировета. — А пока велю открыть сундук при всех. Если там твои личные письма, их никто не станет читать вслух.
Добромир отступил. Добрын открыл замок и откинул крышку. Сверху лежали чистые листы со знаком княжеского двора; ниже — готовые бланки с печатями и пустыми строками для имён. Одни давали Добромиру власть над судами Верховья, другие разрешали неизвестному «княжескому племяннику» набирать воинов на востоке.
Горислав взял бланк с княжеской печатью и поднёс к свету. Край воска имел ту же косую вмятину, что и приказ, по которому накануне пытались свезти к дворцу дрова для поджога. В том листе имя получателя уже стояло. Здесь оставили пустое место для следующего.
— Это заготовки, — сказал Добромир. — Неподписанный лист ещё не приказ.
— Для моего брата хватило и такого, — раздалось от крыльца. Один из возчиков шагнул вперёд, держа снятую с лошади узду. — На заставе к пустой строке вписали его имя. Забрали вместе с конём. Мы третий день ищем обоих.
Добромир посмотрел на возчика, будто не замечал его раньше. Затем впервые отвёл глаза от сундука.
— Бумаги готовил Долгуша, — сказал он. — Писец. Я не видел, кому их выдавали.
— Тогда ты останешься в городе и расскажешь, когда он приходил, — ответил Горислав. — А твои слуги до вечера сдадут оружие у ворот.
Мировета приказала охранять свидетелей смешанным караулом; самого Добромира оставили под надзором, не объявляя виновным до проверки. Гонцов отправили к заставе искать брата возчиков и к дому Долгуши — прежде, чем тот исчезнет вместе с печатями. К вечеру признали представителей трёх земель из девяти. Приговора Всевладу никто не выносил.
О признании конюха рассказали Всевладу. Он назвал человека, который ведал тем южным двором: бывшего казначея, якобы утонувшего три года назад. Но сам князь отправлял его на север за серебром, и по реке тот не ездил.
Лисава нашла две записи: о гибели казначея на пристани и о выплате ему жалованья на следующий день на востоке. Под обеими стояла одна подпись. Горислав приказал разыскать помощников Долгуши, пока те не исчезли вместе с книгами.
У крыльца тем временем ждали родные пропавших возчиков. Северная представительница смотрела на их пустые телеги и спрашивала, сколько ещё людей придётся потерять, чтобы суд поверил хотя бы одной смерти.
* * *
Крутин ещё недавно был деревней. Теперь возле мельничного колеса выросли новая застава и ров, а на воротах вывели непривычное название «Волостной град». Лада Устинина могла бы доказать, что никакой грамоты на основание города не было, но доказательство не вернуло бы хлеб людям, копавшим этот ров.
В приёмной восточной канцелярии работали шесть писцов. На деревянных пластинках уже стояли имена двадцати будущих работников, которых никто пока не привёл. Младший писец Анисим объяснял это сроком: завтра явятся, сегодня надо закончить книги.
Лада вытащила пластинку. У имени не хватало конца родового прозвания, зато отметка о подтверждении уже была готова.
В соседней комнате спорили двое. Лада узнала голос человека с серебряной застёжкой — управляющего по имени Неждан, которого здесь все называли надворным счётчиком. Второй говорил размеренно, не повышая голоса. Он приехал ночью, и при нём было столько вооружённых людей, что хозяин мельницы уступил ему свою спальню.
— Мне нужны не сорок имён, — сказал незнакомец. — Мне нужна земля. Земля, которую никто не сможет оспорить, когда мы поставим на ней заставу.
— У вас будет земля, когда жители её признают, — ответил Неждан. — У нас всё готово.
— Отчего же люди ещё спорят, куда им возить хлеб?
— Не все привыкли к новой грамоте.
— Тогда перестаньте заставлять их переписывать её и дайте прочесть старую.
Лада подняла голову. Такого она от гостей Неждана не слышала.
Дверь открылась. Вышел высокий мужчина в меховой шапке с узким серебряным поясом. У него были разные перчатки: одна мягкая кожаная, другая толстая, с металлическими накладками на двух пальцах. Он остановился возле Лады.
— Ты здесь старшая?
— Старшая над копиями.
— Кто решил сделать из деревни город?
Лада на секунду взглянула на Неждана.
— Наказ о воротах подписан управляющим. Наказ о рве — военным сотником. О названии нет отдельного решения.
Неждан досадливо кашлянул.
— Девка не умеет отделять важное от малозначительного.
— Напротив, — сказал гость. — Именно поэтому я спрашиваю её.
Он представился: сотник Рудомир, посланный охранять восточную дорогу. В речи его не было обещаний о скором великом князе. Он спрашивал о досках для моста, о запасе зерна и о числе возчиков. Сначала Лада решила, что этот человек действительно сможет остановить нелепую запись городских прав, но затем он попросил у неё готовые списки работников.
— Я возьму двадцать мужчин для строительства южной заставы, — сказал Рудомир. — Взамен оставлю половину воинского обоза. Мука нужна сейчас, не через месяц.
— В списке только семь работников, которые соглашались уходить, — ответила Лада.
— Остальные откажутся, когда увидят место работы?
— У остальных здесь семьи.
— У моих людей тоже семьи. Они зимуют в поле.
Рудомир взял одну пластинку, повертел и положил на край стола.
— Считай тех, кто может работать, не тех, кто умеет подписываться. Плату выдадим в конце месяца.
Он ушёл. Неждан приблизился к Ладе так тихо, что она услышала лишь царапанье металлической застёжки о край стола.
— Ты обошла мой приказ, — сказал он.
— Он спросил.
— Ему требуется застава. Мне — подтверждённые свидетели, а не разговоры о голодных детях. Составь два списка. В первом работники по числу рук, во втором — по числу имён. Никому не показывай оба сразу.
Лада не ответила. Отложила чистые пластинки и пошла в заднюю комнату, где сидели приезжие из соляного двора. Среди них оказался мужчина с зашитой на локте шубой и мальчик, который отказывался говорить новое имя. Мужчина держал в руках сапог ребёнка, словно именно он мог провести его через чужое свидетельство.
— Нам дадут пропуск? — спросил мужчина.
— После вечерней поверки.
— А жена здесь? Её с дочкой увезли раньше.
Лада проверила листы. Женщина значилась не как привезённая, а как получившая хлеб и отправленная к южной мельнице. По месту работы рядом стояла отметка «свидетель другого лица».
— Я узнаю, — сказала Лада.
— Она умеет читать, — добавил мужчина. — Может, её отдали писцам.
Мальчик поднял голову:
— Меня всё равно зовут Клим.
— Назови мне это при людях, — сказала Лада. — Там я запишу то, что услышала.
В переднем помещении её ждал Анисим. Он держал записку, доставленную с северной соляной дороги: на дворе появились волчьи, списки будут проверять. Лада узнала почерк матери, хотя слова были переписаны чужой рукой. В конце стоял маленький крюк, которым Устина всегда отмечала недостачу.
— Волчьи? — переспросил Анисим. — Те, что разрушили белоярскую стену?
— Те, что выжили после княжьего пира.
— Неждан велел запирать ворота, если появятся.
Лада взяла у него записку. Подлинное имя её матери в ней отсутствовало. Это было разумно: теперь всякий, кто привезёт письмо с личным именем, мог попросить конюха найти нужную семью.
К полудню во двор втащили мужика с подвязанной к груди рукой. Он был мельником с западной мельницы и требовал отдать ему обратно лошадь. Двое дружинников Рудомира утверждали, что лошадь взяли на строительные работы. Мельник отвечал, что у него осталось два ребёнка, а мельница без лошади остановится.
— Она и так стоит, — сказал старший воин. — Вода замерзает.
— Пока только у берегов, — возразил мельник. — Колесо крутится. Не твоё дело.
Рудомир вышел сам, взглянул на обвязку руки и велел вернуть лошадь.
— За это привези к вечеру пять мешков муки, — добавил он. — Столько люди могли намолоть за три дня.
— И меня повесите, если не привезу?
— Не успеешь — запишем долг.
Мельник рассмеялся, но не от радости. Забрал повод и повёл коня домой. Лада знала, что у него не наберётся пяти мешков даже к концу недели.
Неждан развернул перед Рудомиром карту речного пути. Красные круги уже стояли по обе стороны реки: завтра жители должны были подтвердить, что всё пространство между ними принадлежит восточной власти.
— Они получили здесь землю от вас вчера, — сказал сотник, выслушав перечень свидетелей. — Старая граница от этого не станет старее.
Рудомир всё же приказал охранять переправу: без моста его люди зимой останутся без зерна. Но запретил поджоги и самовольное переселение на своём берегу. Вечером западная мельница загорелась.
Сначала запахло подпалённой соломой. Затем из западной мельницы вырвалось пламя, сквозь дым посыпались искры. Мельник пытался вытянуть мешки через боковую дверь; рядом металась лошадь, которую ему только что вернули. Трое ребят носили воду из протоки ведром с дырявым дном.
Рудомир с полудюжиной воинов прибежал раньше городского караула. Они сорвали с петель боковую дверь, вытащили две бочки зерна и принялись тушить крышу. Кто-то на улице закричал, что огонь пустили люди с северного берега. Кто-то другой — что видели всадников с волчьим знаком. Лада слышала оба крика, но сама видела только конюха Неждана, который незадолго до пожара вынес из приёмной глиняный кувшин.
Мельник кинулся к своему коню, привязанному возле сушильни. Гнилая балка рухнула и придавила его. Рудомир успел добежать до ворот, но вынести мельника уже не смог. Лада видела, как сотник сел на снег у стены, снял кожаную перчатку и долго разжимал онемевшие пальцы.
Когда огонь притушили, Неждан вынес на площадь список двадцати шести семей, которым следовало переселиться на восток из «опасной черты». Он предложил отправить их немедленно, под защитой воинов Рудомира.
— Подожди до рассвета, — сказал сотник. — Надо найти хозяев, которых сегодня не было дома.
— Сейчас они сами придут. Их дом горит.
— Дом мельника, — ответил Рудомир. — Пока одного.
Неждан повысил голос, чтобы услышала толпа:
— Они подожгли его, потому что у нас появился законный управляющий! Завтра на вашем берегу будет так же!
— Кто «они»? — спросила Лада.
Неждан повернулся резко.
— Волчьи. Их следы были у северного соляного двора.
Лада взглянула на старый каменный мост: на нём уже зажгли факелы и поставили вооружённых людей. Если утром они встретят волчьих с оружием, никто в толпе не станет разбираться, кто поджёг мельницу.
Она вернулась в приёмную, взяла лист, на котором отмечали выдачу масла и светильного жира, и положила его между страницами своей книги. Из списка за утро исчезла строка о трёх кувшинах масла, выданных конюху Неждана; бумагу переписали. Но на подложке остались вдавленные следы от пера.
Лада села возле окна, под которым ночь собирала сугробы, и аккуратно провела угольной пылью по шероховатому листу. Буквы проступили одна за другой. Последней была подпись самого Неждана.
С улицы раздался звук трубы. На южной дороге показался обоз со знамёнами, которых прежде в Крутине не видели. Четыре знамени принадлежали разным землям, но на каждом поверх старого герба нашили одинаковый пустой круг.
Глава шестая. Четыре знамени
Ратмир увидел дым раньше, чем услышал голоса.
Он поднимался с дружиной по дороге от соляного двора. Устина шла вместе с ними, закутавшись в старый овчинный платок. Четверо работников, которых она уговорила оставить за собой, несли мешки с хлебом и свои маленькие узлы. Они говорили мало, зато с рассвета дважды пытались повернуть назад. В Крутине им обещали встречи с родными, но никто не знал, живы ли эти родные и кому теперь следует верить.
На верхнем повороте Невзор остановил колонну. С юга шло больше следов, чем с севера: колёса повозок, тяжёлые копыта и узкие полозья. Между двумя рядами деревьев кто-то поспешно вырубил ветки, чтобы протащить высокий обоз.
— Вчера, — сказал Невзор. — Не раньше. Вон стружка ещё светлая. На заставе теперь большое войско.
Берест, державший правую руку в перевязи, посмотрел на столбы дыма.