Живая надежда

Это просто лихорадка. Я слишком устала. Мне нужно отдохнуть.

Но она знала, что это не так.

Это не лихорадка. Это он.

День четвёртый

Он начал сидеть.

Она приносила ему еду — жидкую похлёбку, хлеб, воду. Он ел мало, но с аппетитом. Она сидела напротив, на лавке, и смотрела, как он держит ложку.

Не смотри. Смотри в свою миску. Смотри куда угодно, только не на него.

Его пальцы были длинными, сильными. Она видела, как напрягаются сухожилия на его предплечье, когда он поднимает ложку ко рту. Как сжимается мышца на плече. Как двигается кадык, когда он глотает.

Она поймала себя на том, что смотрит на его рот.

На то, как его губы смыкаются вокруг края ложки. Как язык проходит по нижней губе, когда он пьёт воду. Как уголок рта чуть приподнимается, когда он пробует похлёбку.

Боги. Боги. Боги.

Она отвела взгляд, уткнулась в свои колени. Её собственные пальцы сжимали ложку так, что побелели костяшки.

— Ты смотришь на меня, — сказал он.

Она подняла голову. Он улыбался — криво, с той стороны лица, где волосы были тёмными. В его янтарном глазе плясали искры.

Он знает. Он всё видит. Он чувствует, как я на него смотрю.

— Я проверяю, не умер ли ты, — огрызнулась она.

— Я ещё жив.

— Это видно.

— Тебе нравится то, что ты видишь?

Она встала так резко, что лавка скрипнула. Кровь бросилась ей в лицо, залила уши, щёки, шею.

Он не должен так говорить. Он не должен. Я не выдержу.

— Ешь свою похлёбку, — бросила она и вышла из дома.

На крыльце она прислонилась спиной к стене и закрыла лицо ладонями. Сердце колотилось так громко, что она была уверена — он слышит его из комнаты.

Что он делает со мной? Что он делает со мной?

За стеной она услышала его тихий смех. Хриплый. Тёплый.

И её колени подкосились.

День пятый

Он впервые встал.

Она услышала, как он опускает ноги на пол, как его ступни касаются пола. Тихий шорох. Потом — напряжение. Она обернулась — и увидела, что он стоит, шатаясь, держась за край кровати.

Он был обнажён — только в штанах, которые она ему дала. Его тело — смуглое, с синяками и шрамами — было покрыто гусиной кожей от холода. Мышцы напряглись, когда он попытался удержать равновесие.

Он красивый. Боги, он красивый. Даже сейчас, слабый, едва стоящий на ногах — он красивый.

— Не двигайся, — сказала она, бросаясь к нему. — Ты ещё слаб...

Она положила ладонь ему на грудь, чтобы поддержать, и почувствовала, как его сердце бьётся под её рукой. Быстро. Сильно. Как птица, бьющаяся в клетке.

Оно бьётся так сильно. Оно живое. Оно здесь.

Он посмотрел на неё сверху вниз. Его разные глаза — один холодный, один горячий — смотрели прямо в её душу.

— Я не упаду, — сказал он тихо.

— Ты едва стоишь.

— Я стою.

Его рука поднялась, и он коснулся её щеки. Его пальцы были горячими, когда они скользнули по её коже. Медленно. Осторожно. Как будто он боялся, что она исчезнет.

Она замерла.

Не двигайся. Не дыши. Не дыши.

Его большой палец прошёлся по её скуле — лёгкое, почти невесомое прикосновение. От него по её телу прошла волна жара, начиная с щеки и спускаясь вниз, к животу, к коленям.

— Твоё имя, — сказал он. — Скажи мне своё имя.

Она открыла рот, чтобы ответить. Губы дрогнули. Слово уже было на языке. Луна. Меня зовут Луна.

Но в этот момент за дверью послышались шаги. Голоса.

Она отдёрнулась, как от огня. Его рука упала, и на его лице мелькнуло что-то — разочарование? боль? — но исчезло так быстро, что она не успела разглядеть.

Кто там? Кто идёт?

— Ложись, — прошипела она. — Быстро.

Он не двигался. Смотрел на неё — долго, пристально. Как будто пытался запомнить её лицо в этот момент.

— Ложись! — она толкнула его в грудь, и он пошатнулся, но удержался. — Если они увидят тебя...

Если они увидят тебя, они убьют тебя. Или сожгут. Или бросят обратно в реку.

Он посмотрел на неё — долго, пристально. Потом медленно, не отводя взгляда, лёг обратно на кровать. Его глаза не отпускали её ни на секунду.

Она накинула на него одеяло, быстро, нервно. Её пальцы дрожали так, что она не могла попасть в край ткани.

Спрячь его. Спрячь его. Спрячь.

Шаги приближались. Дверь скрипнула.

Глава 3. Имена и искры

Дверь открылась.

На пороге стоял Переплут. Его серые, мутные глаза скользнули по Луне — быстро, оценивающе — и устремились мимо неё, в полутьму комнаты.

Он вошёл, не спросив разрешения. Посох стучал по полу — медленно, размеренно. Три шага. Четыре. Он остановился у кровати.

Лириан лежал под одеялом, но его глаза были открыты. Янтарный горел в полумраке, как уголёк. Голубой был холодным, настороженным. Он смотрел на старика, и в его взгляде не было страха. Только ожидание.

Переплут смотрел на него долго. Потом медленно втянул воздух носом. Его ноздри дрогнули.

— Волк, — сказал он тихо. Не вопросом. Утверждением.

Лириан не ответил. Его челюсть сжалась.

Переплут усмехнулся — без злобы. Потом повернулся к Луне.

— Он останется, — сказал он. Это было не предложение. Приказ.

Луна открыла рот, чтобы ответить, но Переплут уже шёл к двери. У порога он остановился, не оборачиваясь.

— Я приду через три дня, — сказал он. — К этому времени он встанет. И тогда мы поговорим.

Дверь закрылась.

С тех пор прошло три дня

Переплут приходил на следующий день после того, как шаги за дверью оборвали их первый, неоконченный разговор. Он вошёл, тяжело опираясь на свой резной посох, долго смотрел на Лириана, оставил на столе тёмный корешок и ушёл, отстучав свои три медленных удара.

С тех пор прошло ещё три дня.

Лириан восстанавливался неестественно быстро. Синяки, которые ещё вчера были багровыми, сегодня пожелтели и позеленели. Рваная рана на плече затянулась, оставив после себя лишь бледный, ровный шрам. Он уже не лежал.

Но всё ещё был чертовски упрямым.

Луна стояла у очага, помешивая отвар. Спина её напряглась, когда она услышала за спиной шаркающий шаг. Она обернулась.

Лириан шёл от кровати к столу. Он держался за спинку тяжёлого дубового стула, костяшки его пальцев побелели от напряжения.

Я не сломанная кукла, — думал он, чувствуя, как дрожат мышцы ног. Я не позволю ей смотреть на меня с жалостью. Я должен встать. Я должен доказать, что я чего-то стою.

— Я сказал, я сам, — пробормотал он. Его голос всё ещё был хриплым, но в нём появились твёрдые нотки.

— Ты пошатнёшься, — сказала она, вытирая руки о передник. — Твои ноги ещё не держат вес.

— Держат.

Он сделал ещё шаг. И тут его колено дрогнуло. Мир накренился.

Луна бросилась к нему.

— Я же говорила! — выдохнула она, подхватывая его под локоть.

Но он был тяжёлым. И падение было неизбежным.

Он дёрнулся, пытаясь удержать равновесие, и его рука, вместо того чтобы найти опору, сжала её талию. Луна потеряла баланс. Мир наклонился, пол ушёл из-под ног, и они рухнули.

Матрас из мешковины глухо скрипнул.

Он упал на спину, увлекая её за собой. Луна оказалась сверху. Её колени упирались в матрас по обе стороны от его бёдер, ладони инстинктивно легли ему нагрудь, чтобы смягчить удар.

Тёмные волосы упали вперёд, создавая вокруг них тесный, полумрачный полог. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в ставне, падал прямо на его лицо, подсвечивая белую прядь и янтарный глаз.

Она замерла.

Двигайся. Встань. Отойди, — приказала она себе. Но она не двигалась.

Под её ладонями его грудь вздымалась и опускалась. Сердце билось ровно, мощно, отдавая тяжёлыми толчками прямо в её кожу. Он пах озоном, раздавленной хвоей и чем-то ещё — горячим, диким, от чего у неё перехватило дыхание и где-то глубоко внизу живота разлилась тяжёлая, жидкая волна жара.

Она хотела встать. Правда хотела. Но тело не слушалось. Руки не отталкивались. Колени не разжимались.

Почему я не могу встать? Почему я не хочу вставать?

Для Лириана мир сузился до одной точки.

До неё.

Её вес был почти невесомым — она была лёгкой, как перо, как птица, которая села ему на грудь и не улетает. Но запах... Запах ударил в его голову сильнее любого удара. Озон, дикие травы, молоко и что-то ещё — горячее, пряное, сводящее с ума.

Она сверху. Она держит меня. Она не уходит.

Тепло. Мягко. Своя. Вдохни. Ещё. Ещё.

Зверь внутри него, спавший глубоким, болезненным сном, вдруг открыл один глаз. Он не зарычал. Он принюхался. И впервые за двадцать лет в его сознании промелькнула мысль, не окрашенная болью.

Лириан замер, боясь пошевелиться. Под её ладонями его сердце билось — часто, испуганно, но она не отстранялась.

Она боится. Я чувствую, как она боится. Но она не уходит. Почему она не уходит?

МОЯ. ПАХНЕТ ГРОЗОЙ. ПОМЕТЬ. УКУСИ. ЗАБЕРИ.

Его руки, сильные и тяжёлые, легли на её талию. Большие пальцы медленно, почти неосознанно, провели по её рёбрам сквозь тонкую ткань рубахи. Он почувствовал, как она вздрогнула.

Она подняла глаза.

Он смотрел на неё снизу вверх. Его лицо было так близко, что он видел, как расширяются её зрачки. Янтарный глаз, скрытый в тени чёрной пряди, горел тусклым, раскалённым углём. Голубой, обрамлённый белыми ресницами, оставался холодным, но в его глубине плескалось что-то тёмное и тягучее.

— Ты... — его голос упал до низкого, вибрирующего шёпота. — Ты лёгкая. Как перо.

Как будто я могу сломать тебя одним движением, — с горечью подумал он. Но я скорее откушу себе руку, чем причиню тебе вред.

Луна сглотнула. Её собственные губы пересохли.

— Пусти меня, — прошептала она. Но в её голосе не было ни капли убеждения.

— Не хочу, — ответил он просто.

Его рука скользнула вверх, от талии к шее. Горячие пальцы легли на её затылок, запутались в тяжёлых тёмных кудрях. Он слегка потянул, и её лицо опустилось ещё на сантиметр. Их дыхание смешалось.

— Как тебя зовут? — спросил он. Его взгляд скользнул по её губам, и у него закружилась голова.

— Луна, — выдохнула она.

— Луна, — он повторил её имя, и оно прозвучало в его хриплом голосе совсем иначе. Не как слово. Как заклинание. Как обещание. Его большой палец провёл по её нижней губе, слегка приоткрывая её. — Как луна над рекой.

Её сердце билось так громко, что он слышал каждый удар. Тук-тук. Тук-тук. Оно пело для него.

— А тебя? — её голос дрогнул. — Как тебя зовут?

Рука в её волосах напряглась. Янтарный глаз дёрнулся, в нём мелькнула тень — острая, болезненная, как осколок стекла.

Пустота. Внутри него была чёрная, холодная пустота. Он не помнил своего имени. Не помнил, как его звали те, кто любил его. Не помнил, как его звали те, кто сбросил его со скалы. Только боль. Только падение. Только ледяная вода.

ИМЯ. ГДЕ ИМЯ? СПРОСИ У НЕЁ. ОНА ЗНАЕТ. ОНА ПАХНЕТ ПРАВДОЙ.

— Я... — он запнулся. Его челюсть сжалась. — Я не помню.

Луна замерла.

Она смотрела на его лицо — разделённое надвое, прекрасное и трагичное. Она видела шрам над бровью, чувствовала ту бездну пустоты и боли, которая открылась в его памяти. Река забрала его прошлое. Смыла имя. Смыла дом.

Слово пришло к ней само. Оно всплыло из глубины её сознания, оттуда, где только что зародился её дар. Не из памяти. Извне. Тихий, звенящий голос, похожий на шум ветра в верхушках деревьев, прошептал его прямо ей в разум.

— Лириан, — сказала она.

Он моргнул. Холодный голубой глаз сузился.

— Что?

— Лириан, — повторила она увереннее, и её пальцы, лежащие на его груди, слегка впились в кожу.

Лириан.

Звук этого имени ударил в его грудь. Не в уши — в грудь. Там, где билось второе, звериное сердце.

ДА. ЭТО МОЁ. Я — ЛИРИАН. Зверь внутри него вздрогнул, поднял голову и тихо, почти благоговейно, выдохнул.

Слёзы — горячие, предательские — подступили к его глазам. Он смотрел на неё долго. В его взгляде было недоверие, но под ним — узнавание. Будто это имя было выжжено на его душе, и она просто стерла с него пепел.

— Лириан, — он медленно выдохнул это имя. Уголок его тёмной губы дрогнул в подобии улыбки, но в глазах стояли слёзы. — Да. Лириан.

Его рука скользнула с её затылка вниз, по шее, к ключице. Он медленно приподнялся на локте, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. Его лицо оказалось в сантиметре от её. Он чувствовал жар её кожи, видел каждую ресницу, каждую пору.

— Луна, — прошептал он, и его дыхание обожгло её губы. — Ты пахнешь... как буря перед грозой.

Она закрыла глаза. Её веки дрожали.

Лириан подался вперёд. На миллиметр. На волосок. Его зубы — чуть более острые, чем должны быть у человека — слегка царапнули её нижнюю губу. Зверь внутри него рычал, требуя поцеловать её, пометить её, сделать своей.

Она так близко. Если я поцелую её, я не смогу остановиться. Я потеряю контроль. Я разрушу всё,— паниковал разум.

ЦЕЛУЙ. ХВАТАЙ. ОНА НАША. НАВСЕГДА. СЕЙЧАС.

И тут раздался звук.

Не шаги. Не скрип половиц.

Тук. Тук. Тук.

Три медленных, размеренных, тяжёлых удара деревянного посоха о дверь.

Лириан замер. Его тело под ней мгновенно окаменело. Янтарный глаз вспыхнул, зрачок сузился в вертикальную щель.

Шаги. Старик. Переплут. Он не враг,— быстро проанализировал человек.

ЧУЖАК! УГРОЗА! РВИ! ЗАЩИЩАЙ ЕЁ! СМЕРТЬ! — взревел зверь, заливая его сознание красной пеленой ярости.

Лириан оскалился, его рука на её талии сжалась до боли, готовая в любую секунду броситься на дверь.

— Переплут, — выдохнула Луна, не отстраняясь, но и не приближаясь. Она застыла в этом сантиметре между ними. — Он уже у двери.

Она спокойна. Значит, не враг. Успокойся. Слышишь меня? Успокойся!— приказал он зверю, с трудом сдерживая рвущуюся наружу ярость. Ему потребовалось всё его самообладание, чтобы заставить мышцы расслабиться.

НЕ ВРАГ? ПАХНЕТ МАГИЕЙ. НЕ ДОВЕРЯЙ. НО... СЛУШАЙ ЕЁ. Зверь неохотно отступил в глубины сознания, продолжая рычать и скалить зубы.

Луна медленно отстранилась, опираясь ладонями о его грудь. Её ноги были ватными, щёки горели огнём, а губы всё ещё помнили его жар. Она быстро поправила волосы, провела ладонью по пылающим щекам, стараясь унять дрожь в руках.

И только когда она подошла к двери и взялась за засов, раздалось:

Тук. Тук. Тук.

Три медленных, размеренных, тяжёлых удара деревянного посоха.

Она отдёрнула засов и открыла дверь.

На пороге стоял Переплут. Его серые, мутные глаза смотрели сквозь неё, прямо в полумрак комнаты, где на кровати, тяжело дыша и скаля клыки, сидел мужчина с двумя разными глазами.

Шаман медленно втянул воздух носом. Его ноздри дрогнули. Он почувствовал этот запах — озон, страх, желание и дикую, первобытную ярость, смешанные в густой, тяжёлый аромат.

— Я же говорил, девочка, — тихо произнёс шаман, и в его голосе не было ни удивления, ни осуждения. Только тяжёлая, древняя усталость и что-то похожее на грусть. — Река ничего не приносит просто так.

Он переступил порог, опираясь на посох, и его взгляд скользнул по Лириану.

— Здравствуй, волк, — сказал Переплут.

Глава 4. Между двух миров

Сентябрь 1784 года.

Луна открыла дверь. Переплут стоял на пороге. Высокий, худой, с лицом, похожим на кору старого дуба. В руках он держал небольшую связку сухих трав, пахнущих полынью и морозом. Ветер трепал полы его плаща, принося с полей запах гниющей соломы и приближающейся зимы.

Его серые, мутные глаза смотрели сквозь неё, прямо в полумрак комнаты.

Он посмотрел на неё — долго, пристально. Потом медленно перевёл взгляд ей за спину.

— Можно войти? — спросил он. Голос был сухим, как шорох опавших листьев.

Она молча отошла в сторону, пропуская его.

Он знает. Он всегда знает больше, чем говорит. Почему он смотрит на меня так, будто видит мою душу насквозь?

Переплут вошёл. Его глаза сразу нашли кровать.

Лириан лежал под одеялом, но оно было скомкано — видно, что он только что резко двигался. Его лицо — с резкими чертами, обрамлённое чёрными и белыми прядями — было обращено к стене. Но Луна видела, как напряглись мышцы его спины под тонкой тканью рубахи. Он слышал. Он всё слышал.

Лириан почувствовал, как в комнату вошёл чужак.

Запах старого дерева, полыни и чего-то древнего, что не поддавалось определению. Его мышцы мгновенно напряглись, готовясь к прыжку. Зверь внутри него поднял голову, настороженно принюхиваясь.

Кто это? Почему он так смотрит на неё?

ЧУЖАК. СТАРЫЙ. СИЛЬНЫЙ. НЕ ДОВЕРЯЙ.

— Встань, — сказал Переплут. Не громко, но так, что слова заполнили всю комнату, вытесняя воздух.

Лириан не двигался. Он не подчинялся приказам. Не больше.

— Встань, волк, — повторил Переплут — тише, но твёрже, с той самой древней властью, от которой закладывало уши.

Волк? Он назвал меня волком. Но я не волк. Я ничто.

ОН ЗНАЕТ. ОН ВИДИТ НАС. НЕ ДВИГАЙСЯ. НЕ ПОКАЗЫВАЙ СЛАБОСТЬ.

Лириан медленно повернул голову. Его разные глаза — один голубой, как лёд, другой янтарный, как огонь — смотрели на шамана.

— Я не волк, — сказал он. Голос его был хриплым, но твёрдым.

— Нет, — согласился Переплут. — Ты не волк. Ты — то, что хуже. Ты — между.

Между. Да. Я между. Не человек. Не зверь. Ничто.

МЫ — ОДНО. МЫ — СИЛЬНЫЕ. ОН ЛЖЁТ.

Он повернулся к Луне.

— Выйди.

— Нет, — сказала она. Её голос дрогнул, но она не отступила ни на шаг.

Она остаётся. Она защищает меня. Почему? Почему ей не всё равно?

ЕЁ ЗАПАХ. ЕЁ ГОЛОС. ОНА НАША. ЗАЩИТИ ЕЁ.

Переплут посмотрел на неё — и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. Но не злую. Скорее — усталую, бесконечно старую.

— Тогда стой тихо.

Он снова повернулся к Лириану.

— Кто тебя сбросил?

Лириан молчал. Его челюсть сжалась так, что мышцы на шее напряглись, превратившись в твёрдые жгуты.

Не говори. Не вспоминай. Боль. Падение. Холодная вода.

СКАЖИ. НАЗОВИ ИМЯ. ОН ДОЛЖЕН ЗНАТЬ.

— Альфа, — сказал Переплут сам себе, кивая. — Или старейшина. Те, кто решает, кто достоин стаи, а кто должен умереть.

Он наклонился ближе. Его длинные седые волосы упали вперёд, и Луна увидела, как на верхушке его посоха слабо пульсирует резная руна.

— Покажи мне свои руки.

Лириан медленно откинул одеяло. Сел, опираясь на локоть. Его кожа была смуглой, тёплой, покрытой сетью старых и свежих шрамов. Но она была ровной. Единой. Он поднял руки — ладонями вверх.

Смотри. Смотри на мои шрамы. На мою слабость. На то, кем я был.

Переплут взял его правую руку. Пальцы шамана были холодными, как лёд, и Луна увидела, как Лириан едва заметно вздрогнул. Переплут перевернул его ладонь, посмотрел на неё. Потом взял левую.

— Две крови, — сказал он тихо. — Две природы. И ни одна не принимает тебя полностью.

— Я знаю, — сказал Лириан. Его голос был плоским, как будто он говорил о ком-то другом. О чужаке.

Я знаю. Я чувствую это каждый день. Человеческая кровь держит зверя. Зверь рвётся наружу. И я разрываюсь на части.

МЫ — ОДНО. МЫ — ЦЕЛОЕ. ОН НЕ ПОНИМАЕТ.

Переплут посмотрел на него — долго, пристально. Его серые глаза стали почти прозрачными.

— Ты не можешь превращаться.

Это было не вопросом.

Лириан опустил руки. Его пальцы дрожали — едва заметно, но Луна увидела.

— Нет.

— Зверь внутри тебя есть. Я чувствую его запах. Он прячется глубоко, потому что ему больно. Ты — как волк, который забыл, как выть. И боится, что если завоет, его снова ударят.

Он прав. Я боюсь. Я боюсь боли. Я боюсь, что она увидит во мне монстра.

Я НЕ БОЮСЬ. Я ХОЧУ ВЫТЬ. Я ХОЧУ БЕЖАТЬ. Я ХОЧУ ЕЁ.

Лириан не ответил. Но его челюсть сжалась так сильно, что Луна услышала, как скрипят зубы.

Переплут выпрямился. Его посох глухо стукнул о пол.

— Альфа сбросил тебя, потому что ты был позором. Потому что ты не мог стать тем, кем должен был быть по их законам.

— Хватит, — сказала Луна. Она шагнула вперёд, вставая между ними. — Хватит о нём так говорить.

Я не вынесу. Я не могу слушать, как он называет его позором. Лириан не позор.

Переплут повернулся к ней. В его взгляде не было гнева. Только тяжёлая, древняя правда.

— Нет, девочка. Не хватает. — Он посмотрел на неё, и его голос стал тише. — Ты должна знать, кто лежит в твоей кровати. Он не человек. Он не зверь. Он — то, что осталось, когда двое стали одним и не смогли стать целым.

— Я знаю, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Я видела его лицо. Я видела его боль.

Я знаю, кто он.Он не причинит мне вреда.

— Ты видела его лицо. Но ты не видела его зверя. А он сам его не видит.

Она посмотрела на Лириана. Он сидел на кровати, опустив голову. Чёрно-белые волосы падали на лицо, скрывая глаза. Его пальцы сжимали край одеяла так сильно, что костяшки побелели.

Он страдает. Я вижу, как он сжимает кулаки. Я хочу подойти. Я хочу обнять его. Но я не могу.

— Что вы хотите сказать? — спросила она.

Переплут положил связку трав на стол.

— Это для него. Укрепит зверя. Может быть, научит его слушаться. Может быть — нет.

Он повернулся к двери. Но у порога остановился.

— Девочка, — сказал он, не оборачиваясь. — Река принесла его не просто так. Вы — два осколка одного разбитого зеркала. Но если ты хочешь, чтобы он выжил... ты должна понять, кто ты на самом деле. И он должен понять, кто он.

Он вышел.

Дверь закрылась.

Тук. Тук. Тук.

Три медленных, размеренных удара посохом изнутри. Прощание.

Луна осталась стоять посреди комнаты. Воздух был тяжёлым, пахло травами и напряжением.

Лириан сидел на кровати, не поднимая головы.

— Луна, — сказал он тихо. — Уйди.

— Нет.

— Ты слышала, что он сказал. Я — позор. Даже для своего рода. Я не могу стать тем, кем должен был.

Я позор. Я знаю это. Я не хочу, чтобы она видела меня таким. Слабым. Сломанным.

МЫ НЕ ПОЗОР. МЫ СИЛЬНЫЕ. ОНА ЗДЕСЬ. ОНА НЕ УШЛА.

Она не подошла к нему. Она медленно опустилась на деревянную лавку у стены, держа спину идеально ровно. Её руки легли на колени, пальцы крепко сжали грубую ткань юбки. Внутри всё тянулось к нему — встать, сесть рядом, утешить, — но она заставила себя остаться на месте.

— Так ты волк? — спросила она тихо. — Оборотень?

Он горько усмехнулся. Звук получился сухим, надломленным.

— Да, — сказал он, наконец поднимая взгляд. — Полукровка. Но да, волк.

— В этих местах оборотней боятся, — сказала она, глядя на его напряжённую спину. — Хуже, чем лесных духов. Говорят, по зиме ходят охотники... Те, кто выслеживает таких, как ты.

При слове «охотники» его тело мгновенно окаменело. Плечи поднялись, шея втянулась в плечи. Инстинкт. Он знал об охотниках. Он знал, что они делают с теми, кого находит.

Охотники. Те, кто убивает таких, как я. Они придут за мной. И они причинят ей боль. Я не могу этого допустить.

ОХОТНИКИ — ВРАГИ. УБЕЙ ИХ. ЗАЩИТИ ЕЁ. РВИ.

Он медленно повернулся к ней. В его глазах — и в янтарном, и в голубом — стоял страх. Не за себя. За неё.

— Тогда почему ты не выгнала меня? — прошептал он. — Почему не позвала их? Я опасен, Луна. Даже если сейчас лежу здесь беспомощный. Мой отец был альфой. Волком. А мать... мать была человеком. Обычной женщиной. Во мне две крови, и они воюют. Зверь внутри меня есть, но он не может выйти. Человеческая кровь держит его. А когда я пытаюсь... мне просто адски больно. Кости хрустят, но не перестраиваются. Для стаи я позор. А для людей я просто чудище. Ты ведь тоже это видишь, да?

Скажи, что видишь. Скажи, что я монстр. И уйди. Пожалуйста, уйди, пока я не причинил тебе боль.

Луна молчала. Она смотрела на него — на его разные глаза, на его бледное лицо, на то, как его грудь тяжело вздымалась. Она слышала его сердце. Оно билось неровно, сбиваясь с ритма от стыда и ожидания её ответа.

— Ты боишься меня? — прошептал он.

— Нет, — ответила она. Без колебаний. Без тени страха.

Он замер. Его янтарный глаз расширился.

Она не боится. Почему она не боится? Все боятся. Все всегда боятся.

ОНА НЕ БОИТСЯ. ОНА НАША. ОНА ПРИНЯЛА НАС.

— Не боишься? — переспросил он, словно не веря своим ушам. — Я же зверь. Я могу разорвать тебя во сне.

— Если суждено умереть от волчьих лап, — сказала она, глядя ему прямо в душу, — значит, так тому и быть.

Он смотрел на неё долго. В его взгляде было недоумение, смешанное с чем-то тёплым, хрупким. Он ждал, что она сейчас встанет, отодвинется подальше. Или наоборот — бросится его утешать, как жалкое существо.

Но она не сделала ни того, ни другого.