Пик неизбежности. Светлое будущее

Автор: Алекс Карсимб

Нулевая глава. Картография

ВИДЕОДНЕВНИК. ЗАПИСЬ 001-А.

Я включаю камеру. Стекло объектива смотрит мне в глаза. Кресле скрипнуло, когда я откинулся. На столе распечатка. Мятая. Пахнет термобумагой и озоном.

Экран передо мной чёрный. За пластиком вентилятор гудит на одной ноте, ровно. Я знаю этот звук. Он всегда здесь.

Я нажимаю кнопку. Экран загорается.

— Запись протокола 001-А. Оператор: я, Иван Сергеевич Приходько. Тема: обоснование выбора субъекта для операции «Единая Задача».

Я искал его везде. Во всех ветках. В богатых, где люди не болеют. В технологичных, где летают между мирами. Там все подходят под расчёт. Их можно просчитать — как задачу с тремя рыбаками.

Я нажимаю следующую кнопку.

На экране — тепловая карта А-1984. Мёртвой ветки. Чёрное поле. В центре — фигура.

Коля Герасимов. Он горит.

Я смотрю на термографию. Температура среды — зашкаливает. Реальность А-1984 вспыхивает вокруг него. 1991 год. Август. Путчисты в Москве.

За день до этого — ультиматум. Текст на нескольких языках, переданный по всем каналам. Правительство США обвиняется в мировом колониализме, во вмешательстве во внутренние дела СССР, в развязывании гонки вооружений. Срок — 24 часа. Ответа не последовало.

Американские радары фиксируют ложный старт. Но они уже ждали этого. Ультиматум сидит в головах операторов. Они не проверяют. Они верят. Ответный удар. Через сорок минут — огонь.

Люди начали огонь. Но они не закончили его. Через двадцать три года после того, как остыли эпицентры, на кладбище А-1984 пришла Галактическая Тень. Она не разбирает, кто прав. Она доедает то, что люди не дожгли.

Я вижу это на карте — не как историю, а как слои: тепловые волны расходятся от эпицентров. Вашингтон. Москва. Лондон. Пекин. Коля стоит в центре одного из них. Какого — неважно. Пламя везде.

Я вижу цифры: 300°C, 500°C. Информационная плотность его структуры — не падает. Она растёт. Как сахар в кипятке, когда размешиваешь — кристаллы не исчезают, они расходятся, но остаются.

Сигма выводит строку слева:

Субъект стабилен. Причина — отказ от интеграции.

Я откидываюсь. Кресло скрипит снова.

Он стоит в центре пожара своего мира. Огонь, который начали люди. Путчисты, выдвинувшие ультиматум. Операторы, не проверившие данные. Генералы, которые ждали этого сигнала. Тень, которая пришла потом. Он — ребёнок в этой мясорубке. Но его структура — синяя. Холодная. Целая.

Он был целостнее своего мира. Когда А-1984 начала умирать, он не пытался её спасти. Он просто стал выше и исчез раньше, чем Тень успела его стереть.

Я встаю. Иду к капсуле.

СЕАНС ХРОНОВИРТА. ЗАПИСЬ КОММУНИКАЦИИ.

Я закрываю дверцу. Пахнет озоном и пластиком. Темнота. Сеанс.

Я стою в комнате. Стены — как мутное стекло. Сквозь них видна серая пустота. Не чернота — серая. Как бетонная пыль на стройке. Как пепел после пожара.

На столе дневник. Корочка потёртая. Я вижу выцветшую надпись. Пальцы хочу провести по обложке, но это эхо. Я не могу её тронуть.

Напротив Юля. Сидит на стуле с деревянной спинкой. Её руки на столе. Она смотрит на меня.

— Мы искали везде, — говорю я. Мой голос в капсуле звучит глухо, как в пустом подъезде. — В процветающих ветках. В стабильных. Все поддавались расчёту.

Юля не улыбается. Смотрит прямо на меня.

— Вы нашли его здесь. В ветке, которую уже съели.

— Почему он?

Она смотрит вниз на дневник. Её пальцы проходят сквозь обложку.

— Он пропал. Не умер — пропал. Реальность пыталась его выкинуть. Морозом — минус восемнадцать. Двойками — четыре штуки за один урок. Правилами, которых он не знал.

— А потом пришёл август, — продолжает она. — За день до этого по телевизору зачитали ультиматум. США обвинили во всём — в колониализме, во вмешательстве, в том, что мы бедные, а они богатые. Никто не воспринял это всерьёз. Думали, блеф.

— Началось в Москве. Танки на улицах. Путчисты. Американцы не поверили, что это мятеж. Они уже получили ультиматум. Они решили, что ядерная война уже идёт. Ответный удар. Через сорок минут мы все горели.

Она говорит это ровно. Без голоса.

— Он спал на балконе зимой, — говорит она. — В одних носках. На ящике из-под картошки. Проверял, где заканчивается мир и начинается он сам. Граница оказалась не там, где мы думали.

Она поднимает глаза.

— Он не боролся за мир. Он просто перестал быть его частью.

Её лицо начинает расплываться. Я вижу за ней серую пыль — она плотнеет.

Она исчезает.

ВИДЕОДНЕВНИК. ЗАПИСЬ 001-А. ПРОДОЛЖЕНИЕ.

Я выхожу из капсулы. Сажусь за стол. От меня пахнет озоном. Я жду, пока пройдёт головокружение.

— Сигма, — говорю я. — Данные.

Я жду. Тишина. Только вентилятор гудит.

Экран загорается.

Узел 1. Кабинет математики.

Я вижу класс. На доске — мел. Запах влажной тряпки — я помню этот запах из своей школы.

Учитель диктует. Я слышу его голос:

— Три рыбака поймали 96 рыб. Первый поймал в 2 раза меньше, чем второй, а третий — на 8 рыб больше, чем второй. Сколько?

Коля поднимает руку.

— У первого 22, у второго 44, у третьего 52, — говорит он.

Учитель проверяет. 22 + 44 + 52 = 118.

— Два, Герасимов. Садись.

Коля садится. Не краснеет. Я вижу его лицо — спокойное. Он смотрит в парту. Шевелит губами — считает.

Поднимает руку снова.

— У вас ошибка. Нет целочисленного решения.

Учитель краснеет. Я вижу, как его шея наливается. Он переписывает условие: третий на 8 больше первого.

Коля поднимает глаза.

— У первого 22. У второго 44. У третьего 30.

Учитель проверяет. Молчит.

— Решил? Хорошо.

Он пишет на доске новую задачу. Я вижу мел в его руке. Он пишет быстро, с нажимом, крошки сыплются на пол.

«Квадрат разбит на 5 равных прямоугольников. Периметр каждого — 12 см. Чему равен периметр большого квадрата? Герасимов, к доске. Решишь — „5“. Не решишь — „2“.

Коля выходит. Берёт мел. Рисует квадрат. Делит на пять прямоугольников.

— 20 см, — говорит он.

Учитель смотрит на доску. Я вижу его глаза — он злится.

— Решил? Хорошо. А теперь докажи на уровне методов, которые мы будем изучать через год. Ты их не знаешь?

— Я решил, — говорит Коля. — Ответ правильный.

Учитель подходит вплотную. Я вижу его указку — она дрожит. Он тычет ею прямо в красный галстук Коли.

— Что ты мне здесь написал?! Что это за система? Ты написал y + x = 6, y = 5x. Ты не знаешь, как это называется!

Коля смотрит на указку. Потом на учителя.

— Вы показываете на красный галстук. Я пионер.

Класс затихает. Я слышу, как скрипит стул у окна. Кто-то кашлянул.

Учитель багровеет. Я вижу жилы на его лбу.

— Ты идиот! Садись! Два за умничество! И два за то, что не знаешь элементарных вещей!

Он ставит две двойки в журнал. Я вижу его руку — она трясётся. На столе у Коли уже четыре двойки.

Коля садится.

Юля встаёт. Я вижу её лицо — спокойное, как у Коли.

— Анастасий Петрович, вы не имеете права ставить две двойки за правильное решение.

— Ты что, вступаешься за него?

— Я вступаюсь за справедливость. Он решил правильно. Вы поставили двойку за то, что он не назвал систему уравнений. Это не ошибка.

— Садись, Грибкова. Это не твоё дело.

— Это моё дело, Анастасий Петрович. И вы это знаете.

Класс молчит. Я слышу, как за окном проезжает грузовик — гулко, с вибрацией.

Узел 2. Балкон.

Я вижу ночь. Зима. На термометре за окном — минус восемнадцать. Я вижу цифры — они выведены в углу записи.

Коля выходит на балкон. На нём — носки, штаны и футболка. Он закрывает дверь — я слышу щелчок. Не до конца. Оставляет щель.

Садится на ящик. Я вижу ящик — деревянный, с щепкой на краю. На нём надпись: «Картошка».

Он сидит.

Пять минут. Я вижу, как он дышит — пар валит изо рта. Пальцы сжимает в кулаки, разжимает. Снова. Снова.

Десять минут. Он трёт руки друг о друга. Я слышу шорох ткани.

Час. Я вижу, как он перестаёт шевелить пальцами ног. Он смотрит вниз. Шевелит ими — я вижу движение под носками. Шевелит. Значит, живой.

Два часа. Я вижу его лицо — щёки белые, губы потрескались. Он облизывает их. Я вижу, как язык касается губ — медленно, сухо. Во рту — металлический привкус. Я знаю этот вкус — когда долго дышишь на морозе.

Под утро он встаёт. Я вижу, как он заходит внутрь. Закрывает дверь — щелчок. Снимает носки. Ложится.

Термометр показывает температуру тела — 39.8.

Три дня. Я вижу жар. Влажная простыня. Он мечется. Я слышу его голос — неразборчиво, бред.

На четвёртый день он открывает глаза. Садится на кровати. Я вижу его руки — худые, с синими венами. Он шевелит пальцами.

Встаёт. Идёт на кухню. Открывает кран. Пьёт воду из кружки. Я вижу кружку — белую, с отбитым краем. Он пьёт и смотрит в стену.

Я знаю, что он проверяет: «Остался ли я тем же?»

Он ставит кружку. Я слышу звон — металл о металл. Раковина.

Остался.

Я выдыхаю. Сам не заметил, что не дышал.

Узел 3. Шахматы.

Спортзал школы. Я вижу линолеум — серый, в пятнах. Пахнет потом и мастикой. На стене часы — 14:30. Слышно, как тикают — сухо, металлически, каждая секунда.

Коля и Филя сидят за досками. Напротив — двое из параллельного класса. Те смотрят на доску как на учебник. Я вижу их глаза — они ищут знакомые ходы.

Коля не смотрит на фигуры. Он смотрит между ними. Я вижу его взгляд — он скользит по диагоналям, по вертикалям.

Он двигает коня. Не туда, где его ждут. Туда, где нет угрозы в книге.

Противник хмурится. Я вижу его лоб — складки. Он смотрит на доску. Пальцы задерживаются над пешкой. Двигает её автоматически.

Коля ставит мат. Четырнадцатый ход.

Противник смотрит. Молчит. Трёт затылок. Пахнет потом от его рубашки — резко, кисло.

Филя усмехается — коротко, через нос. Двигает своего коня. Шестнадцатый ход — мат.

Противник откидывается на спинку стула. Я слышу, как стул зло трещит. Проигравший смотрит в потолок.

Судья записывает результаты. Я вижу его ручку — синюю, шариковую. Слышу, как стержень скрипит по бумаге.

Никто не хлопает.

ВИДЕОДНЕВНИК. ЗАПИСЬ 001-А. ОКОНЧАНИЕ.

Я выключаю экран. Темнота.

Нажимаю другую кнопку — снова карта А-1984. Горящий силуэт Коли. Термография показывает: его тело — 36.6. Среда — 500°C.

Я смотрю на эту разницу.

Август 1991. Ультиматум — за день. Обвинения в колониализме и вмешательстве. Путч. Танки на улицах. Американские операторы уже ждали. Боевой ИИ показал пуски — операторы не стали перепроверять. Они поверили высокой технологии. Сорок минут до ответного удара. Мир сгорел за сорок минут.

Люди начали огонь. Они не хотели — но начали. А Тень пришла потом. Она не спрашивала, кто виноват. Она просто съела то, что осталось.

Но Коля не сгорел.

В нашей памяти есть актёр, который играл этого мальчика. Он сгорел в другой ветке. Реальность забрала его лёгкие, кожу, волосы. Я помню его имя — Алёша Фомкин.

Здесь — Коля не сгорел. Его структура — как старый кирпич в печи. Он раскалён, но не крошится.

Я беру лист бумаги. Вставляю в старинный матричный принтер. Я люблю его за шум. Иголки бьют по красящей ленте — грубо, с вибрацией, которая чувствуется в столе. Принтер гудит.

ПРОТОКОЛ 001-А. ОПЕРАЦИЯ «ЕДИНАЯ ЗАДАЧА».

ЦЕЛЬ: ИЗВЛЕЧЕНИЕ СУБЪЕКТА ГЕРАСИМОВ К. ИЗ ВЕТКИ А-1984.

МЕХАНИЗМ: ИМПУЛЬС ГЧД (АКТ ПОЛИНЫ М.).

ПРИМЕЧАНИЕ: СУБЪЕКТ НЕСГОРАЕМ.

КОНЕЦ ВИДЕОДНЕВНИКА. КАМЕРА ВЫКЛЮЧЕНА.

Я встаю. Кресло скрипит — тот же звук, что и в начале записи. Не выключаю принтер — тот продолжает стучать, допечатывая протокол. Иголки бьют по ленте, и вибрация идёт через стол, через пол, через подошвы моих ботинок.

Лист допечатан. Беру лист. Краска ещё влажная — это чувствуется пальцами, когда беру лист за край. Лист тёплый. Нервно складываю его пополам, потом ещё раз. Кладу во внутренний карман пиджака.

Выхожу в коридор.

Подошвы моих ботинок стучат по кафелю. Глухо. Ритмично. Двенадцать шагов до поворота. Сорок три — до двери Полины.

Коридор пуст. Свет — белый, больничный, ровный. Горит каждая лампа. Никаких теней. Только я и звук шагов. Строго и романтично, за что люблю свой сверхпроект.

Я останавливаюсь перед дверью. Она белая, с табличкой: «Лаборатория пространственных переходов. Метелкина П.А.» Не стучу. Открываю.

Полина стоит у окна. Смотрит на небо. Для неё это не звёзды. Сетка координат. Точки прыжков.

На столе осциллограф. Зелёная линия ползёт по экрану. Ровная, как дыхание. В углу чайник. Кипит, щёлкает, выключается. Пар поднимается над носиком, оседает на холодном стекле.

Я кладу лист на стол. Полина поворачивается.

— Подпиши, — говорю я. — Нужен импульс. Ты прыгаешь. Мы забираем мальчика.

Она берёт лист. Читает. Её глаза бегут по строкам. Останавливаются на примечании. Там одно слово. «Несгораем».

— Почему не ты? — спрашивает она. Не поднимая глаз.

Я молчу. Секунду. Две. Считаю удары чайника.

— Сигма заблокировала мою подпись на прямое вмешательство, — говорю я. — Слишком много веток я уже переписал. Если я прыгну сейчас — суперпозиция схлопнется. Это не обсуждается.

— Тогда зачем я?

— Операция «Единая задача», — говорю я. Голос ровный, почти сухой. — Ты рожаешь Плазмион.

Полина поднимает глаза. Зелёные. Холодные. В них ни удивления, ни страха. Только вопрос, на который она уже знает ответ.

— Ты выбрал меня, потому что я архейная женщина, — говорит она.

Я киваю. Пальцы мои лежат на столе — неподвижно. Я держу их так, чтобы она не видела, как они дрожат.

— Плазмион может быть рождён только через архейную женщину, — говорю я. — Мужчина не сосуд. Мужчина — катализатор.

Она смотрит на меня. Она не отводит взгляда.

— Я не хочу этого делать, — говорит она. — Это рискованно. Это — попасть в Историю с большой буквы. Стать Богоматерью.

Её голос становится тише, острее. Я знаю этот тон. Это тон человека, который уже всё решил, но хочет, чтобы я это услышал.

— Я религиовед по основному образованию, Иван Сергеевич. Я знаю, что это такое. Это кошмар до конца жизни. Моё имя будут смешивать с Богоматерью и с низкой субстанцией тоже. Меня будут обожествлять и проклинать. Я не хочу этого.

Она кладёт лист на стол. Не бросает — кладёт.

— Может, родить Плазмион где-нибудь тихо? В лаборатории на Меркурии. А потом забрать мальчика из альтерреальности? Зачем делать всё вместе?

Я молчу. Долго. Смотрю на неё — не как на оператора, не как на подчинённую. Как на равную, которая имеет право знать.

— Плазмион не пальцем деланный, — говорю я наконец. — Чтобы родить просто ребёнка, нужен страстный секс. Это самая настоящая калибровка зачатого существа на всю жизнь.

Я делаю паузу. Чайник за моей спиной щёлкает. Пар идёт над носиком, оседает на стекле. Я смотрю на это стекло, потому что не могу смотреть ей в глаза.

— Чтобы родить Бога, нужно упасть вообще во все тяжкие. Вот ты и будешь падать от притяжения чёрной микродыры до притяжения Земли. В прекрасной страсти и плазменной энергии. Калибровка что надо.

Она криво усмехается. Без тепла.

— И кто же будет моим партнёром?

— Плазмоид Рекс, — говорю я. — Он такой же, как ты. Страстный. Боевой. Тоже хитрый.

Она смотрит на меня. В её взгляде — не удивление. Только тихая, холодная ярость.

— Ты серьёзно?

— Я серьёзно.

Она отводит взгляд. Смотрит в окно. На звёзды, которые для неё — точки прыжков.

— Ты не понимаешь, что ты просишь, — говорит она тихо.

— Понимаю, — говорю я. — Поэтому я прошу.

Она молчит. Я жду. Я слышу, как осциллограф рисует зелёную линию. Ровную, как дыхание. Её дыхание. Моё дыхание.

— Что касается похищения, — говорю я, когда тишина становится невыносимой. — Ты рождаешь не только Плазмион. Ты открываешь четырёхчасовую реанимацию реальности Коли. И соединяешь судьбу Коли и его друга в тот же момент рождающейся альтернативной реальности — реальности Микояна.

Она поворачивается ко мне. В глазах — вопрос. Она ещё не знает. Я должен сказать ей всё.

— Это большая глубокая программа, — говорю я. — Управляемая нашей Сигмой. Задача — одновременная динамика рождающихся тел. Плазмиона. Альтерреальности Микояна, где он будет расти. И уникальный шанс для Коли — ожившего мальчика из атомного пожара.

Я подхожу к столу. Коснаюсь пальцами планшета.

— По-другому эта комбинация не срастётся. Если хочешь, я покажу тебе все вычисления хронодинамик.

Я поднимаю глаза. Встречаюсь с ней взглядом.

— Ну?

Она молчит. Потом медленно убирает руки со стола.

— Ты это серьёзно.

— У меня нет другого пути, Полина, — говорю я. — И у тебя тоже.

Она смотрит на лист. На подпись, которой ещё нет.

Потом берёт ручку. Снимает колпачок. Щелчок — сухой и короткий.

— Когда? — спрашивает она.

— Сейчас.

Она подписывает. Стержень скрипит по бумаге, оставляет синюю линию. Я смотрю, как её рука движется. Она не дрожит.

— Я сделаю это, — говорит она. — Но я не прощу тебя.

— Я знаю, — говорю я. — Ты не должна.

Она опускает ручку. Смотрит на меня. Секунду. Две.

В зелёных глазах Полины я на мгновение вижу улыбающуюся Юлию Грибкову. Тот же взгляд. Та же прямая линия губ. Та же тихая ясность, которая не просит пощады.

— Я готова, — говорит Полина.

Я киваю. Чайник стынет. Пар больше не идёт.

— Начинаем.

Глава 1. Рождение Плазмиона

СЦЕНА 1. ПРЕЛЮДИЯ

Коридор Института Времени пах озоном и старой бумагой.

Пол был холодным. Полина чувствовала это каждой клеткой — холод поднимался от ступней, выше, к голеням, к коленям. Не больно. Остро. Как сигнал, который тело ждало, даже не зная, что ждёт.

Она шла босиком, на кончиках пальцев — не потому, что пол обжигал, а потому что так было точнее. Касание тоньше. Отклик быстрее.

В детстве мать водила её на балет. Старый зал, скрипучий паркет, холодный даже летом. Педагог заставлял повторять позиции: пятки вместе, носки врозь, колени выпрямлены. Спина — струна. Голова — поднята. Тогда это казалось пыткой. Сейчас — спасением. Постановка ног собирала тело в стержень, отключала страх, оставляла только одну задачу: ступать точно, не терять равновесия.

И внутри неё, в такт с этим холодом, начинала просыпаться симбокожа. Сначала — лёгкая дрожь на пальцах. Потом — плёнка, тонкая, как паутина. Она не думала об этом — просто чувствовала, как тело настраивается на что-то, чего ещё не случилось, но уже было заложено.

Она ступала мягко, почти бесшумно. Кончики пальцев — самая тонкая точка контакта с холодом. Они знали, что делать.

Вертера стояла у входа в зал космолифта. Серебряный металлизированный комбинезон. Светлые волосы собраны в тугой пучок. Лицо — как у куклы, которую сделали взрослой, но забыли научить улыбаться. Или научили — но неправильно. Губы сжаты, глаза смотрят сквозь. Она не мигала — просто ждала.

— Печальный вид, — сказала Полина. Голос прозвучал глухо, будто из другого конца коридора. — Что случилось?

Вертера моргнула. Один раз. Медленно. Движение — с едва заметной задержкой, как у механизма, который носит свою память в каждой детали.

— Обдумываю анекдот.

Полина остановилась. Посмотрела на неё.

— Расскажи. Согреюсь.

Вертера повернула голову. Взгляд всё ещё сквозь. Но голос стал тише, почти человеческим.

— Пьеро признаётся Мальвине: «Люблю тебя сильнее, чем чёрная дыра любит свет.» Мальвина: «Ой, правда?» Пьеро: «Да, меня тоже всё засасывает, а наружу ничего не выпускает.»

Пауза. Тишина.

Полина усмехнулась. Коротко. Без тепла.

— Та-ак, я согрелась. Надеюсь, меня не засосёт.

Вертера не ответила. Она смотрела на Полину, и в её механическом взгляде было то, чего не должно быть у куклы: знание. Она знала, что Полина не вернётся. Что та, кто войдёт в космолифт, и та, кто выйдет из него — будут разными.

— Он уже готов, — сказала Вертера. — Сигнал получен. Плазмоиды Лунного экзорхата ждут. Прибудут за десять секунд.

Полина кивнула. Шаг за шагом — в зал космолифта.

У дверей она остановилась. Обернулась.

— Дорогу осилит идущий, — сказала она. — Дальше я одна.

Вертера не двинулась. Она осталась на пороге. Её функция — довести до края и отпустить.

— Знаю, — сказала она. И в голосе мелькнула та самая холодная печаль. Не маска. Лицо.

Двери закрылись.

Вертера смотрела на сталь. На своё отражение в ней. Она не плакала — она не умела. Но она знала: Пьеро остался на месте. А Мальвина ушла рожать бога.

Двери космолифта закрылись с мягким шипением. Полина осталась одна в тесной кабине. Стены — полированный металл, в котором её отражение дробилось на сотню тёмных осколков. Она смотрела на них, но видела не себя — видела то, что должно было случиться.

Космолифт дрогнул. Подъём начался.

Ускорение вдавило её в пол — мягко, но настойчиво. Перегрузка росла, сжимая внутренности, вытесняя воздух из лёгких. Полина не сопротивлялась. Она дышала — редко, глубоко, как учили. Каждый вдох превращался в ритм, который синхронизировал тело с подъёмом.

Симбокожа отреагировала мгновенно — загустела, уплотнилась, впитывая нагрузку. Чёрная плёнка растянулась по всему телу, закрывая лицо, шею, пальцы. Только глаза остались открытыми — две зеленые точки в тёмном овале.

Подъём продолжался. Мимо пролетали слои атмосферы: тропосфера, стратосфера, мезосфера. За пределами кабины ревел ветер, температура за бортом падала до минус пятидесяти, но внутри было тихо и пусто. Только гул — ровный, далёкий — напоминал, что она движется.

Космолифт замедлился. Ещё один толчок, более резкий, и кабина замерла.

Двери открылись.

СЦЕНА 2. СВИДАНИЕ

Венец термосферной станции встретил её тишиной. Полина шагнула на балкон без ограды — он выступал над бездной, как камень, брошенный в небо. Она не смотрела вниз. Она знала, что там — Земля. Синий шар, укутанный в облака, хрупкий и беззащитный.

Взгляд был прикован к центру венца — кольцу чёрной микродыры. Оно пульсировало редко, едва заметно, как сердце спящего зверя. Микродыра служила антенной, каналом для хроногенерации. Через неё пространство связывалось с комплексом чёрных дыр сферы Дайсона, а через них — с галактической черной дырой.

Полина шагнула в пустоту.

Гравитация микродыры перехватила её — мягко, но настойчиво. Потянула вверх, к кольцу чёрной пульсации. Полина не поддалась. Она выдохнула, напрягла тело, удерживая себя в точке равновесия.

Симбокожа откликнулась первой. Чёрная плёнка засветилась тускло-красным — вырабатывая плазму из самого потока притяжения. Архейные микроаккумуляторы включились, питая ткань. Она не летела вверх — она стояла в пустоте, как канатоходец, который не смотрит вниз.

Плазменный щелчок.

Сигнал вырвался из неё и ушёл к Луне. Лунный экзорхат услышал.

И тогда — плазма победила. Гравитация перестала удерживать. Напряжение разорвалось — рывок, обратный тому, что держал её. Чудовищный, выворачивающий, как удар снизу.