Последний потоп

Глава 2. Трещины

Первая трещина появилась в пекарне Агаты, и это было оскорблением.

Земля качнулась в пять утра, когда Агата как раз доставала из печи первый противень. Качнулась совсем чуть-чуть — так качается лодка, когда в неё садится кошка. Звякнули банки на полках. Мешок с мукой съехал со стула. Противень в руках Агаты дрогнул, и одна булка — одна-единственная, самая румяная — скатилась на пол.

Агата посмотрела на булку. Потом на стену. По белёной стене, от потолка до самой печи, тянулась тонкая чёрная линия, похожая на волос.

— Ах ты ж, — сказала Агата стене. — Ах ты ж зараза.

Стена промолчала.

Агата поставила противень, подняла булку, сдула с неё пыль и съела. Не пропадать же. Потом подошла к трещине, потрогала её пальцем, послюнявила палец и потрогала снова, как будто от этого трещина могла передумать и исчезнуть.

Трещина не передумала.

Во дворе заблеяла коза. Коза принадлежала Агате уже девять лет и звалась Министр. Назвал её так покойный муж Агаты, потому что коза, по его словам, «всё ест, ничего не делает и при этом считает себя самой важной». Министр была белой с рыжими подпалинами, с жёлтыми глазами, в которых читалось глубокое презрение ко всему живому, и с характером, который соседи описывали словами, не подходящими для детских ушей.

Сейчас Министр стояла посреди двора, расставив ноги, и блеяла в небо так, будто ей задолжали.

— Чего орёшь? — крикнула Агата из окна.

Министр посмотрела на неё и заорала громче.

* * *

К семи утра выяснилось, что трещины появились не только у Агаты. В школе треснуло окно в учительской. В доме главы совета Матиаса с потолка упала люстра — прямо на любимый диван, к счастью, пустой. На площади, у старого фонтана, мостовая вспучилась бугром, и камни торчали из неё, как зубы. А в доме Миры, у самой реки, по кухонной стене прошла длинная кривая линия — от потолка до подоконника. До того самого окна.

Лия трогала трещину пальцем и задавала вопросы.

— Мам, а почему дом треснул?

— Земля немного качнулась.

— А почему земля качнулась?

— Иногда так бывает. Под землёй есть такие большие плиты, и они двигаются.

— А почему они двигаются?

— Потому что… — Мира задумалась. — Потому что им тоже, наверное, иногда неудобно лежать. Как тебе ночью. Ты же ворочаешься.

Лия посмотрела на пол с новым уважением.

— Значит, земля спит и ворочается?

— Примерно так.

— А если она проснётся?

Мира не ответила. Дан стоял в дверях кухни и смотрел на трещину, сунув руки в карманы. Лицо у него было такое, какое бывает у мужчин, которые прикидывают, сколько будет стоить ремонт, и понимают, что много.

— Подмажу, — сказал он. — В выходные. Ерунда.

— Это не ерунда, — тихо сказала Мира.

— Это трещина в штукатурке. Дом стоит восемьдесят лет. Он и не такое видел.

Он подошёл к окну. Посмотрел на реку. И замолчал.

Тала поднялась ещё. Причал теперь был наполовину под водой, и лодка рыбака плавала там, где вчера был песок. Вода стала мутной, коричневатой. По ней плыли ветки, листья, какая-то доска.

— Дан, — сказала Мира. — Не езди сегодня.

— Мне надо. Агате муку не довёз — у неё вчера в городе не отгрузили. И аптека ждёт.

— Пусть ждут.

— Мира. — Он повернулся к ней. — Это всего лишь трещина. И река. Реки поднимаются. Землетрясения бывают. Слабые. Это ведь даже не землетрясение было, а так — земля чихнула.

— Земля чихнула, — повторила Лия с восторгом. — Будь здорова, земля!

Дан засмеялся, подхватил дочь на руки и подбросил к потолку, к той самой трещине. Лия завизжала от счастья. Мира смотрела на них и думала: вот они. Вот всё, что у меня есть. Мужчина, который считает, что любую беду можно подмазать в выходные. И девочка, которая желает земле здоровья.

И ворон на груше за окном.

Он всё ещё был там.

* * *

Заседание городского совета Лиоры назначили на десять утра, внеочередное, в связи с «сейсмическими событиями». Именно так было написано в объявлении, которое повесили на дверь ратуши. Слово «сейсмические» глава совета Матиас искал в словаре полчаса и очень им гордился.

Ратуша была небольшим двухэтажным зданием с часами на фасаде, которые отставали на семь минут с тех пор, как их установили, — то есть лет сто. Горожане так привыкли, что жили по ним и опаздывали на поезд, а потом ругали железную дорогу.

В зале заседаний собралось человек сорок. Пришёл учитель физики с картой разломов, распечатанной из интернета. Пришёл рыбак, чья лодка уплыла ночью и не вернулась. Пришла Агата — с трещиной в душе и с куском пирога в сумке, «на случай, если затянется». Пришла даже Министр, потому что Агата забыла закрыть калитку, и коза прошествовала через площадь, поднялась по ступеням ратуши и встала в дверях с таким видом, будто это она созвала заседание.

— Уберите козу, — сказал Матиас.

— Сами уберите, — сказала Агата. — Она у меня кусается.

Козу решили не трогать. Министр прошла в зал, легла у батареи и принялась жевать подол платья жены аптекаря. Жена аптекаря этого не заметила до самого конца заседания.

Матиас открыл собрание. Он был невысоким полным мужчиной с лицом, которое, казалось, было создано для того, чтобы выражать уверенность в завтрашнем дне. Он говорил гладко, округло, как будто катал во рту гладкий камешек.

— Уважаемые жители. Как вы знаете, сегодня ночью произошёл сейсмический толчок. — Пауза, чтобы все оценили слово. — Магнитуда, по данным областной службы, составила два и восемь. Это очень слабый толчок. Почти незаметный. Многие даже не проснулись.

— У меня люстра упала, — сказал кто-то с задних рядов.

— Это у меня люстра упала, — поправил Матиас с достоинством. — И это была старая люстра. Плохо закреплённая. Её давно пора было менять.

— А у меня лодка уплыла, — сказал рыбак.

— Это не связано с толчком. Это связано с подъёмом воды. Который, по данным той же службы, объясняется таянием ледников в северных горах из-за аномальной жары. Ситуация под контролем. Уровень воды будет отслеживаться. Причин для паники нет.

Учитель физики поднял руку.

— Простите. Но если в горах аномальная жара, почему наша река не тёплая? Я вчера мерил. Двенадцать градусов. Это вода из глубины. Из подземных источников. Не из ледников.

Матиас посмотрел на учителя так, как смотрят на муху, которая села на торт.

— Вы гидролог?

— Я учитель физики.

— Вот именно.

По залу прошёл смешок. Учитель покраснел и сел. Министр у батареи громко хрустнула подолом.

И тогда дверь ратуши открылась снова. На пороге стоял Тео.

Он спускался от своего дома к ратуше сорок минут — с двумя остановками у скамеек и одной у пекарни, где выпил стакан воды, — и теперь стоял в дверях, опираясь на палку, в старом сером пиджаке, который надевал только по большим праздникам и на похороны. Он тяжело дышал. Волосы, белые, как пух одуванчика, торчали во все стороны. Но глаза у него были ясные и очень, очень серьёзные.

В зале стало тихо. Даже Министр перестала жевать.

— О, — сказал Матиас. Улыбка его стала чуть шире и чуть фальшивее. — Наш уважаемый долгожитель. Проходите, проходите, Тео. Садитесь. Кто-нибудь, дайте Тео стул.

— Я постою, — сказал Тео. — Если сяду, не встану. А мне надо сказать.

Он прошёл вперёд — медленно, стуча палкой по деревянному полу, — и остановился перед столом совета. Матиас смотрел на него сверху вниз и ждал. Все знали, что сейчас будет. Некоторые даже начали улыбаться заранее.

— Я пришёл сказать, — начал Тео, — что нужно уходить.

Кто-то хихикнул.

— Не сегодня, — продолжал Тео. — Не завтра. Но скоро. Нужно готовиться. Собирать воду, еду, лекарства. Нужно разведать дорогу на Седую гору, к старому монастырю. Это самое высокое место в округе. Когда придёт вода, там можно будет переждать.

— Когда придёт вода, — повторил Матиас с мягкой усмешкой. — Тео, дорогой. Вода уже пришла. Вон она, в реке. Где ей и положено быть.

— Она придёт не в реку. Она придёт отовсюду. Сверху, снизу, со всех сторон. Я это видел. Я помню.

— Ферран, — сказал кто-то негромко, и по залу снова прокатился смешок.

Тео повернулся на голос. Это был сын аптекаря, парень лет тридцати, который в детстве таскал у Тео яблоки из сада.

— Да, Ферран, — сказал Тео. — Ты, Йонас, смеёшься. А я тебе скажу, что в Ферране тоже смеялись. Мой отец смеялся. Он говорил: «Что может случиться с городом, где делают лучшую сталь в мире? Мы сами — случай». Через неделю от его кузницы осталась лужа. А от него — ничего. Вообще ничего. Даже косточки.

Смешки затихли. Но ненадолго.

— Тео, — сказал Матиас терпеливо, как говорят с детьми и пьяными. — Мы все уважаем ваш возраст. И ваш… опыт. Но поймите. Ферран был сто лет назад. Это была природная катастрофа. Сегодня у нас есть служба мониторинга, спутники, датчики. Если бы что-то грозило, нас бы предупредили.

— Вас предупредил ворон, — сказал Тео.

Тишина.

— Что, простите?

— Вчера ко мне прилетел ворон. Тот самый. Который вывел меня из Феррана. С белым пером на правом крыле. Он сидел на моём окне, а потом полетел к реке. И вечером небо стало красным. Вы все видели. Вы все стояли на улицах и фотографировали. Вам сказали — пыль. А это не пыль. Это предупреждение.

И тут зал взорвался.

Смеялись все. Не зло — скорее облегчённо, как смеются, когда ждали чего-то страшного, а оказалось смешное. Ворон! Сто лет! Тот самый! Йонас сполз со стула, держась за живот. Жена аптекаря смеялась так, что у неё затряслись серёжки. Даже учитель физики, который пять минут назад сам говорил про подземные источники, прикрыл рот рукой.

Матиас поднял ладонь, призывая к тишине, но и сам улыбался.

— Тео. Дорогой. Вороны не живут сто лет.

— Этот живёт.

— Хорошо. Хорошо. Допустим. — Матиас развёл руками. — Но вы же понимаете, что совет не может эвакуировать город на основании… показаний ворона?

Тео смотрел на него долго. Потом обвёл взглядом зал. Смеющиеся лица. Отведённые глаза. Телефоны, на которые кто-то уже снимал.

И только в первом ряду одна женщина не смеялась. Агата. Она сидела прямо, сложив руки на сумке с пирогом, и смотрела на Тео.

— Я вам не про ворона, — сказал Тео тихо. Так тихо, что смех стих сам собой — люди наклонились вперёд, чтобы расслышать. — Я вам про реку. Вода поднимается без дождя. Земля трескается без причины. На востоке готовят войну, и все говорят, что это учения. Небо краснеет. Вы всё это видите. Вы не слепые. Вы просто не хотите видеть, потому что, если увидите, придётся что-то делать. А делать страшно. Смеяться проще. Я понимаю. Я бы тоже смеялся.

Он помолчал.

— Только потом не говорите, что вас никто не предупредил.

Он развернулся и пошёл к двери. Палка стучала по полу. Тук. Тук. Тук. В зале никто больше не смеялся, но никто и не встал за ним.

Кроме козы.

Министр поднялась с пола, отряхнулась, бросила на совет взгляд, полный козьего презрения, выплюнула кусок подола жены аптекаря прямо на ботинки Матиаса и пошла за Тео. Цокая копытами. Следом поднялась Агата.

— Заседание окончено, — сказала она, не дожидаясь, пока это скажет Матиас. — Пирог я заберу. Вам не положено.

Они вышли втроём: старик, пекарша и коза. Дверь ратуши захлопнулась за ними, и часы на фасаде, отстающие на семь минут, пробили десять.

* * *

Систему привезли на «Сорокопут» в трёх серых контейнерах без опознавательных знаков. Их выгружали краном, медленно, бережно, как выгружают рояль или гроб. Вокруг стояли люди в штатском — двое мужчин и женщина с планшетом, — и ни один из них не улыбнулся за всё утро.

— Похоронная команда, — шепнул Гош Рену. — Хоронят нашу безработицу.

К обеду в операторском бункере всё изменилось. Старые мониторы, на которых Рен три года следил за лисами и тракторами, сняли и унесли. Вместо них поставили один огромный изогнутый экран во всю стену и перед ним — шесть кресел с подлокотниками, на каждом из которых светилась одна-единственная кнопка. Зелёная. Квадратная. Без надписи.

— Это что? — спросил Рен.

— Подтверждение, — ответила женщина с планшетом. Она была высокой, с коротко стриженными волосами и усталыми глазами человека, который не спал минимум двое суток. — Система предлагает действие. Вы его подтверждаете. Или не подтверждаете. Всё просто.

— А если я не уверен?

— Тогда не подтверждаете. — Она посмотрела на него внимательнее. — Но Система ошибается в ноль целых три десятых процента случаев. Вы — в одиннадцати. Мы проверяли. По вашим старым записям.

Гош присвистнул.

— Одиннадцать процентов! Рен, ты, оказывается, косой.

— Я не косой. Я один раз принял корову за бронемашину. Было темно.

— Корова была очень бронированная, — серьёзно сказал Гош женщине. — Я видел. Рога как у танка.

Женщина не улыбнулась. Она что-то отметила в планшете и ушла. А потом экран ожил.

Сначала по нему пробежала волна света — мягкая, голубоватая, похожая на рассвет. Потом появилась карта. Не такая, к которой привык Рен, — плоская, с квадратиками и стрелками, — а живая, объёмная, дышащая. Холмы, леса, реки, дороги, города. Всё медленно поворачивалось, приближалось, отдалялось. На карте вспыхивали и гасли точки — белые, жёлтые, красные. Тысячи точек.

И голос.

— Добрый день, — сказала Система. Голос был нейтральным, ни мужским, ни женским, спокойным, приятным, как у диктора, читающего прогноз погоды. — Я рада начать работу с вами. Моя задача — обеспечить безопасность личного состава и гражданского населения путём своевременного обнаружения угроз. Ваша задача — подтверждать мои рекомендации. Вместе мы сохраним больше жизней.

В бункере стало тихо.

— Она сказала «рада», — прошептал Гош. — Рен. Машина сказала «рада».

— Слышу.

— А мы ей рады?

Система, видимо, услышала, потому что ответила:

— Вам не обязательно испытывать ко мне чувства. Но я надеюсь, что со временем вы начнёте мне доверять. Доверие повышает эффективность на четырнадцать процентов.

Гош посмотрел на Рена. Рен посмотрел на Гоша.

— Я ей не доверяю, — сказал Гош шёпотом.

— Твоё недоверие учтено, — сказала Система. — Это нормальная реакция. Восемьдесят два процента операторов испытывают недоверие в первую неделю. Через месяц эта цифра падает до девятнадцати.

— А с остальными девятнадцатью что? — не выдержал Гош.

— Их переводят на другую работу.

Гош моргнул. Потом повернулся к экрану и широко, по-клоунски, улыбнулся.

— Я тебе уже доверяю, — сказал он. — Очень. Как родной маме. Даже больше. Мама кормит меня котлетами с чесноком, а ты наверняка нет.

— Я не кормлю, — согласилась Система.

— Вот. Одно преимущество уже есть.

Рен рассмеялся — впервые за всё утро. Но смех вышел нервный и быстро кончился. Он смотрел на карту. На тысячи мигающих точек. Каждая точка, понял он вдруг, — это что-то. Машина. Склад. Дом. Человек.