Сладкая магия и осколки сердца

Глава 1

— Наконец-то вы нашлись, госпожа. Ваша семья ждёт объяснений уже двенадцать лет. Полагаю, несколько минут в приёмной после такого срока никому не повредят, — сказал человек в тёмном плаще и протянул мне руку, будто мы только что встретились на пороге после долгой, но вполне обычной поездки.

Я позволила ему взять меня под локоть и едва не поблагодарила за то, что он не назвал меня по имени. Собственное я ещё могла бы произнести без запинки, а чужое, только что сказанное у ворот, всё ещё саднило во рту. За спиной Брен кашлянул, и я обернулась раньше, чем вспомнила, что женщина, приехавшая домой, вряд ли стала бы искать глазами своего конюха с таким отчаянием.

Двое мальчишек в одинаковых куртках подошли к экипажу и потянулись к поводьям. Брен велел одному сперва отвести лошадь в сторону от каменной тумбы, а второму — снять с козел дорожную сумку, не переворачивая её. Потом посмотрел на меня и коротко кивнул, как кивал дома, когда я оставляла ему ключи от кладовой и не могла удержаться от последнего напоминания.

— Моего человека зовут Брен, — сказала я, заметив, что мужчина собирается продолжить путь. — Он знает, как обращаться с лошадью, и я хотела бы, чтобы у него была возможность самому проверить стойло. Если вам понадобятся сведения о дороге, я предпочту отвечать за себя, а ему дайте сначала снять мокрые сапоги.

Представитель взглянул на мои собственные башмаки, покрытые грязью до щиколоток, и распорядился отвести Брена к конюшне. Сам он представился Лораном Дорсом, двоюродным братом Эвелины, и задержался, давая мне возможность отозваться на родство. Я сказала, что помню его имя по письмам Теодора, хотя имя это видела только на обороте одного из листков в футляре, и он с лёгким удивлением убрал руку с моего локтя.

По обе стороны от крыльца тянулась низкая каменная ограда с тёмными металлическими шипами. За ней виднелись сад и крыша небольшого павильона, а дальше, уже за стеной резиденции, зажигались окна городских домов. Я подумала, что оттуда до канцелярии Северина можно добраться пешком, и невольно ускорила шаг, словно одна лишняя ступенька могла увеличить расстояние между нами.

В приёмной пахло мокрой шерстью и горькой апельсиновой кожурой, которую сушили возле печи. За столом сидел писарь, совсем молодой, с пятном чернил на белой манжете. Он приподнялся, чтобы поклониться Лорану, и сел, не отрывая взгляда от листа, на котором моё появление уже успело стать делом с датой и номером.

— Откуда вы ехали, госпожа? — спросил Лоран, помогая мне снять плащ. — У ворот вы просили о защите, а такие просьбы мы обязаны рассматривать вместе с обстоятельствами дороги. Если кто-то вас преследует, лучше сказать сейчас, пока вашим экипажем занимаются только конюхи.

Я назвала развилку, через которую мы проехали после выезда из поместья, и постоялый двор, где Брен поил лошадь. Ни на дворе, ни на развилке нас никто не остановил, и эту часть я могла рассказать с такой точностью, что писарь переспросил название трактира. О том, откуда приехала в усадьбу сама Эвелина, я благоразумно не заговорила, зато попросила не посылать за вещами никого, кроме Брена.

— «На дороге меня никто не остановил», — прочёл писарь, водя кончиком пера над строкой. — Мне записать, что угрозы не было? Обычно мы уточняем это сразу, чтобы потом в журнале не появились две разные версии одного ответа.

Я попросила записать именно то, что сказала, и он поправил лист, чтобы Лоран мог увидеть каждое слово. Ничего хитрого в его вопросе не было, но от того, как легко моя фраза могла превратиться в другую, мне стало холодно даже возле печи. В прежней жизни я уже сидела напротив человека, который из моего «я не видела документов» сумел сделать «у меня не было возражений».

— Вы довольно скоро научились беречь свои слова, — заметил Лоран, и я не поняла, счёл ли он это похвалой. — Хотелось бы знать, чему мы обязаны вашим возвращением именно сегодня. Грамота давняя, и для временного допуска мне понадобится ещё удостоверение подданства, если оно у вас сохранилось.

Я расстегнула внутренний карман плаща, лежавшего у меня на коленях, и нащупала плотный угол сложенной бумаги. В футляре Эвелины эти документы лежали рядом, и дома мне казалось, что стоит достать их один за другим — и мне дадут хотя бы сесть и согреться. Теперь я уже сидела возле огня и отлично понимала, что самая опасная часть разговора начинается именно потому, что бумаги настоящие.

Лоран принял удостоверение обеими руками и передал его человеку с тяжёлой связкой ключей, которого позвали из соседней комнаты. Тот развернул лист на столе, подставил лампу и предложил мне назвать год рождения, пока надпись закрыта его ладонью. Я назвала год, мысленно увидев строку в футляре, и с неожиданной обидой подумала, что день собственного рождения мне здесь ни разу не пригодился.

Второй вопрос касался места выдачи, и на него я ответила после короткой паузы, будто вспоминала название города, где давно не бывала. Служащий сравнил ответ с записью и принялся разглядывать края печати. Писарь опять поднёс перо к листу, но я попросила оставить за нами возможность поговорить о годах отсутствия без посторонних, пока не стало ясно, какие сведения вообще относятся к проверке.

— Можете сказать мне, если дело касается семьи, — ответил Лоран и отослал писаря за чаем. — Ссоры переживают и более долгую разлуку, а у нас есть родственники, которые до сих пор разговаривают через поверенных из-за места на кладбище. Я бы предпочёл узнать от вас, кого вы опасаетесь увидеть в этом доме.

Мне очень хотелось ответить, что опасаюсь всех, кто когда-либо держал Эвелину за руку, сидел с ней за столом или помнил, как она заправляла волосы за ухо. Вместо этого я сложила ладони поверх сумочки и сказала, что граф Теодор Вальден умер. До этой минуты я готовилась произнести новость для чужих людей и была уверена, что теперь она прозвучит ровно, но на слове «умер» голос всё равно сломался.

Лоран убрал руку со спинки стула и спросил, когда это произошло. Я назвала день, вспомнила Ардена, который остался при нас после тяжёлой ночи, и объяснила, где искать запись о погребении. Потом зачем-то добавила, что к полудню Теодор пришёл в себя и захотел поговорить о входе во флигель, хотя поверить мне могли и без этой подробности.

— Он собирался принимать больных со стороны сада, — сказала я, чтобы закончить мысль, раз уж начала. — Сухой порог, две комнаты и скамья для тех, кто не может долго стоять. Мы никак не могли решить, куда поставить шкаф для белья, и я, кажется, до сих пор жду, что он предложит ещё одно место.

Человек с ключами перестал вертеть удостоверение и положил его на стол, заслонив пальцами печать. Лоран попросил его отметить дату и послать за подтверждением в канцелярию прихода, но на этот раз говорил мягче. Затем достал из кармана платок, положил рядом с моей рукой и не стал делать вид, что я обязана тут же им воспользоваться.

— Теодора здесь помнят, — сказал он, когда я смогла на него посмотреть. — В своё время он помог семье вернуть несколько ящиков вещей, оставшихся по эту сторону границы, и ни разу не потребовал благодарности. Я распоряжусь, чтобы сегодня его помянули, а до окончания проверки вы сможете пользоваться комнатой в западном крыле.

Удостоверение и грамоту мне вернули под расписку, на которой значился срок до повторной беседы, а ниже — правила выхода за ворота. Брену отвели койку при конюшне и обещали пропуск во внутренний двор, чтобы я могла видеть его без особого разрешения. Я перечитала всё дважды, обнаружила, что от меня пока требуется лишь сообщать, куда я выхожу, и наконец отпустила край стула, в который успела вцепиться.

У двери я спросила, может ли резиденция обратиться в лечебницу Святой Ирисы. Лоран остановился и внимательно посмотрел на меня, потому что я заговорила слишком быстро для человека, который только что просил оставить его в покое. Я объяснила, что речь идёт о записях Гирта Холлена, бывшего пациента лечебницы, и что Теодор хотел узнать, в каком состоянии этот человек покинул Лирен.

— Для начала можно спросить, сохранилась ли запись и кто вправе получить выписку, — ответил Лоран, обдумав просьбу. — Семейная почта уходит завтра, и её ведёт госпожа Летта, которую вы увидите за ужином. Поговорите с ней сами, если у вас хватит сил спуститься, а я передам ей имя больного и попрошу приготовить лист для запроса.

Только в отведённой мне комнате я сообразила, что Лоран назвал предстоящее собрание ужином, а говорили мы о поминках. На постели уже лежало сложенное платье, и служанка объяснила, что его одолжила одна из женщин дома, заметив, как мало у меня вещей. Я потрогала тёмно-зелёную ткань, плотную и прохладную, и подумала, что ради одного листа из лечебницы мне придётся провести вечер среди людей, каждый из которых вправе спросить, помню ли я его.

Платье оказалось впору в плечах, зато на талии его пришлось стянуть лентой, а подол поднять на два стежка. Служанка принесла иголку и предложила сделать всё сама, но я попросила оставить работу мне, потому что давно ничего не делала руками без того, чтобы кто-нибудь наблюдал. Пока она грела воду, я подшила ткань изнутри и с трудом удержалась от привычки прикинуть, сколько стоило бы такое платье вместе с переделкой.

Из зеркала на меня смотрела женщина, которую в сумерках можно было принять за хозяйку собственной жизни. Я подняла волосы, потом распустила их, так и не решив, что носила Эвелина и насколько опасно это угадывать. В конце концов попросила служанку просто сколоть пряди у затылка, чтобы они не падали в бокал, и та впервые за всё время засмеялась.

— Вот и госпожа Летта говорит, что за вечер приличия успевают надоесть, а волосы в вине остаются до конца, — сказала она, выбирая две простые шпильки. — Вам её искать у малого стола, там обычно лежат карточки с именами гостей. Если увидите женщину, которая одним взглядом может вернуть слугу на кухню за забытым блюдом, это она.

Я поблагодарила её, спрятала письмо Теодора во внутренний карман дорожной сумки и оставила сумку возле кресла. Мне не хотелось брать его с собой туда, где о нём собирались говорить по правилам хорошего тона. У лестницы я ненадолго остановилась, послушала, как внизу пробуют струны, и только потом спустилась, подбирая подол на поворотах.

У дверей зала Лоран представил меня нескольким гостям и попросил отнестись с пониманием к тому, что я устала с дороги. Дама с жемчужными застёжками взяла меня за руку и сказала, что граф был редким человеком, у которого даже просить взаймы можно было без унижения. Я не знала, просила ли она сама, но улыбнулась, потому что легко могла представить, как Теодор отодвигает от неё счётную книгу и предлагает сперва выпить чаю.

На каминной полке поставили свечу, а рядом лежала ветка белых роз. Лоран произнёс короткий тост, назвал Теодора другом дома и напомнил о его помощи в годы, когда дорога к границе неделями стояла закрытой. Я выпила один глоток и обнаружила, что слушала, ожидая услышать что-нибудь ещё, хотя о его голосе, привычках и последней весне здесь никто не мог сказать за меня.

Сразу после тоста заиграли музыканты, слуги подали горячие пироги, и гости расступились перед первой парой. У камина уже спорили о цене земли возле нового моста, а дама с жемчугом объясняла соседке, почему её племяннице лучше отдать в приданое городской дом. Я оставила бокал на подносе и собралась выйти, пока ещё могла спокойно пройти через зал и ни с кем не столкнуться.

— Летта, завтра я передам вам письмо к сестре, — сказала за моей спиной та самая дама. — Только пусть его опять не отправят через западную заставу, там с пакетов срезают обвязку, и она получила мои выкройки без половины пометок. Если придётся платить за отдельного посыльного, пришлите счёт мужу, он всё равно считает, что мы слишком редко пишем друг другу.

Я повернулась и увидела женщину с гладко зачёсанными седыми волосами, которая проверяла карточки у малого стола. Она выслушала просьбу, переставила одну карточку и тихо сказала служанке, что человеку с больной ногой лучше сидеть ближе к двери, а не напротив старшего по чину. Когда та ушла, я подошла и назвала Гирта Холлена, решив, что лучшего случая уже не будет.

— Лоран предупредил меня, что вы хотите справиться о пациенте, — сказала госпожа Летта и перевернула одну из карточек чистой стороной вверх. — Напишите имя сами, чтобы мы не сделали ошибку в первой же строке, и утром я покажу вам, что отправлю. А если из лечебницы ответят, что нужна доверенность, дальше поговорите с поверенной, у нас для такой переписки есть установленный порядок.

Я написала имя, сверилась с памятью и добавила, что больной уехал до того, как его доставили к травнице Маре Вейль. Летта прочла обе строки и спросила, уверена ли я, что лечебница носит имя Святой Ирисы, потому что в горах есть обитель с тем же посвящением. Я сказала, что уверена, и она сложила карточку так, чтобы написанное оказалось внутри, пообещав встретить меня утром в комнате для переписки.

Между нами тут же вклинился человек с жалобой на чужую карточку, и я отступила к столу с вином, чтобы дать им поговорить. Свеча возле роз ещё горела, хотя в танце уже успели смениться три пары. Я решила, что теперь могу уйти, но, едва протянула руку за салфеткой, мужчина по другую сторону стола перестал слушать собеседника и посмотрел прямо на мою раскрытую ладонь.

Первым я заметила его перстень, широкий, с тусклым камнем, который он медленно поворачивал на пальце. Сам мужчина был грузный, с тяжёлыми щеками, редкими бровями и лицом, на котором даже приветливая улыбка выглядела привычкой, выученной ради дела. Он поклонился собеседнику, извинился за то, что оставляет его посреди фразы, и шагнул ко мне так ловко, что я не успела подобрать салфетку.

— Гаспар Ренн, если за двенадцать лет я успел измениться, — произнёс он, подавая мне её сам. — Мне говорили, что вы вернулись, но я решил дождаться, пока освобожусь от любопытных слушателей. Позволите выразить соболезнования по поводу Теодора, с которым я, к сожалению, так и не договорился об одном давнем деле?

Я поблагодарила его и сказала, что сегодня у меня уже было больше разговоров о графе, чем я могла выдержать. Он принял ответ с лёгким наклоном головы и предложил отойти от стола, чтобы слуги могли переставить кувшины. Я сделала полшага следом, а он развернулся так, чтобы нас закрыла от зала широкая каменная колонна, и попросил показать левую руку.

— Простите, я не поняла, — сказала я, сжав салфетку. — Если вы хотите узнать, есть ли у меня кольцо, можете спросить об этом словами. После такого дня мне бы хотелось хотя бы самой решать, кому давать руку.

Он не потянулся ко мне и даже чуть отодвинулся, уступив место женщине, которая подошла за вином. Мы переждали, пока она выберет бокал, поблагодарит слугу и вернётся к танцующим. Тогда Гаспар заговорил снова, сохранив тот же учтивый тон, каким только что просил разрешения выразить соболезнования.

— На левой ладони Эвелины был ожог, — сказал он, опустив взгляд на мою руку. — Я сам её перевязал и помню, что след должен был идти от основания большого пальца к середине ладони. Когда вы потянулись за салфеткой, я увидел всю руку, и теперь мне очень хочется узнать, отчего кожа на ней такая гладкая.

Мне сразу пришло в голову сослаться на лекаря, но я не знала, что здесь считают возможным лечением и давно ли существовал ожог. Ещё можно было возмутиться, позвать Лорана и заставить Гаспара объяснять при гостях, почему он так хорошо помнит чужую ладонь. Эта мысль продержалась до тех пор, пока я не увидела его взгляд и не поняла, что он уже предусмотрел подобный разговор.

— Вы уверены, что видели именно её руку? — спросила я и тут же услышала собственную ошибку. — В зале свечи, кругом люди, а вы запомнили случай двенадцатилетней давности. Я бы на вашем месте прежде убедилась, что не причиняю неприятность человеку по ошибке.

— Именно поэтому я пока обращаюсь к вам, — ответил он и положил ладонь на край стола, перестав вертеть перстень. — Если память мне изменяет, вы назовёте хотя бы место, где это случилось, и мы оба сможем вернуться к ужину. Если вам нужно, чтобы я назвал его первым, лучше сразу позвать Лорана, он тоже захочет услышать ваш ответ.

У дальнего окна Летта беседовала с дамой в жемчугах, а сложенная карточка уже исчезла со стола. Я успела представить, как Лоран просит вернуть выданный мне пропуск, как писарь дописывает к моим показаниям ещё несколько строк и как запрос остаётся лежать до выяснения личности. Хуже всего было то, что Гаспару не требовалось доказывать подмену этой ночью, ему хватило бы заронить сомнение у людей, которые и так собирались меня проверять.

— Прогуляемся по саду, — предложил он, взяв со стола свой бокал. — Там я спрошу только о том, что касается меня, и у вас будет возможность ответить без зрителей. Если вы уйдёте к себе и решите, что разговор окончен, я обращусь к представителю семьи прежде, чем гости разъедутся.

Я посмотрела на его бокал, на тёмное вино, оставившее узкую полосу на стекле, и неожиданно вспомнила, как пахло в кладовой Мары после того, как оттуда выносили настои. Воспоминание было короткое, почти без цвета, и я могла бы отмахнуться от него, если бы ладонь сама не сжалась так, будто в ней уже находилось горлышко маленькой склянки. Гаспар принял моё молчание за нерешительность и подождал, придерживая бокал у самого края стола.

— Хорошо, я выйду в сад, — сказала я, глядя на него, пока голос не перестал дрожать. — Дайте мне четверть часа, чтобы взять накидку и предупредить, что я ушла с вечера. Ждите у фонтана, его видно от крыльца, и мне не придётся спрашивать дорогу у каждого встречного.

Он оглянулся на часы возле камина, поставил недопитый бокал на поднос и согласился. Мне показалось, что он хотел добавить ещё что-то, но мимо прошли двое гостей, и Гаспар отступил, пропуская их к столу. Я успела уйти прежде, чем он передумал, и на ходу вытерла ладонь салфеткой, которая так и осталась у меня в руке.

У лестницы стоял слуга с охапкой женских накидок, и я сказала, что поднимусь за своей. Он предложил принести её, если я назову номер комнаты, и пришлось улыбнуться и объяснить, что заодно хочу поменять башмаки. Слуга отошёл, а я посмотрела на подол у щиколотки и подумала, что даже для нескольких шагов до спальни мне теперь требовалась маленькая ложь с правдоподобной подробностью.

Проще всего было спуститься обратно и позвать Лорана самой. Я могла сказать ему, что бумаги подлинные, что Теодор хранил их до смерти и что я взяла их, потому что иначе не получила бы времени защититься. Если бы он выслушал меня, потом пришлось бы просить его передать те же сведения в канцелярию, где Северин ещё вчера мог потребовать вернуть меня под стражу.

На площадке открывалось узкое окно во внутренний двор, и я увидела свет над конюшней. Брен наверняка ещё не лёг и сумел бы вывести меня к экипажу, если бы я сказала, что у нас больше нет времени. Только пропуск уже был записан на его имя, лошадь стояла в чужом стойле, а за воротами знали, в какую сторону мы приехали, потому что я сама только что перечислила все места.

Я представила другой разговор, в котором просила Брена задержать Гаспара, увезти его со двора или хотя бы заставить подождать до утра. Он бы спросил, сколько ему нужно выиграть времени и что я собираюсь делать потом. У меня не было ответа даже для себя, а посылать его к человеку, которого он впервые увидит у фонтана, означало дать ему очередное поручение с условиями, о которых он узнает последним.

В кармане оставалась расписка, выданная Лораном, и я достала её, чтобы перечитать имя госпожи Летты на приписке внизу. Можно было дождаться утра, встретить её у дверей комнаты для переписки и проследить, чтобы имя Гирта попало в письмо. Но до утра оставалась целая ночь, а у Гаспара были четверть часа, два свидетеля у стола с вином и право в любую минуту подойти к своему знакомому.

Я подумала о Марте, которой понадобилось бы меньше минуты, чтобы задать мне первый разумный вопрос. Она спросила бы, чего именно Гаспар хочет и почему предпочёл сад разговору при представителе семьи. Ответа я не знала, а письмо к Марте не успело бы пройти даже через ворота прежде, чем мне самой следовало спуститься вниз.

В комнате горела одна лампа, оставленная возле зеркала, а над тазом сушилось влажное полотенце. Я закрыла дверь, повернула ключ и только после этого заметила, что по-прежнему держу салфетку, теперь уже измятую и мокрую от пота. Положила её на стол рядом с чистым платком Лорана и впервые за вечер увидела обе руки сразу, обыкновенные руки без шрама, который мог решить мою судьбу.

Дорожная сумка стояла там, где я её оставила, и под крышкой лежало письмо Теодора, прижатое свёрнутой рубашкой. Я отодвинула рубашку и достала маленький полотняный мешочек со склянками, которые брала на случай болезни в дороге. Несколько из них я давно научилась узнавать на ощупь, а одну, с гладкой узкой пробкой, всё время переставляла подальше, когда разбирала припасы.

Я выставила её на стол и сразу вспомнила, почему однажды не смогла выбросить, хотя собиралась. В памяти Мары была комната, где человек после нескольких глотков перестал понимать, о чём только что говорил, и принял знакомую дверь за чужую. Я не видела его лица и не знала, кто дал ему пить, зато узнала неприятное ощущение, с каким сама когда-то отложила эту склянку на дальнюю полку.

Внизу музыканты закончили танец, и на несколько мгновений стало слышно, как в саду бьёт вода. Я достала из мешочка ещё два пузырька и поставила рядом, не снимая пробок. Руки знали, что должно было случиться дальше, а у меня оставалось несколько минут, чтобы решить, позволю ли я им это сделать.

Глава 2

Я сняла пробку с первой склянки и услышала, как внизу опять заиграли музыканты. Значит, пока я сидела перед тремя пузырьками, гости успели отдышаться и выбрать себе пару на следующий танец. Весь мой запас времени можно было измерить музыкой, которая доносилась сюда сквозь пол, и я поймала себя на том, что надеюсь услышать особенно длинную мелодию.

От склянки пахло холодной золой, хотя внутри лежало что-то прозрачное и неподвижное. Запах я узнала раньше, чем вспомнила комнату с низким потолком, стол в пятнах и мужчину, сидевшего боком к двери. Он держал кружку обеими руками и с неподдельным удивлением спрашивал, кто переставил выход, хотя дверь была у него перед глазами.

На этом воспоминание могло бы кончиться, но за ним пришло другое, более тихое. Тот же мужчина стоял у открытого окна при дневном свете и помнил имя своего сына, дорогу домой и цену сломанного колеса, которое собирался чинить. Только о разговоре накануне он спрашивал снова и снова, словно был уверен, что собеседник из упрямства отказывается повторить услышанное.

Мне хотелось узнать, о чём был тот разговор, и ещё сильнее хотелось увидеть, кто подал ему кружку. Память Мары не показывала лица женщины за столом, зато я чувствовала, как она стиснула пальцы, услышав вопрос в третий раз. Теперь мои пальцы сжимали пробку точно так же, и это сходство испугало меня больше, чем знакомый запах.

Я придвинула лампу и посмотрела на письмо Теодора, оставшееся под краем рубашки. Мне пришло в голову взять его с собой и показать Гаспару, чтобы он увидел, каким почерком граф писал в последние дни, и поверил хотя бы в нашу близость. Но для этого пришлось бы отдать в чужие руки то единственное, чего Теодор не предназначал ни семье Дорс, ни суду, и я опустила крышку сумки.

Оставалось поговорить с Гаспаром и надеяться, что он согласится хранить тайну, которую уже начал разгадывать. Я знала о нём только то, что он помнил ожог на чужой ладони и умел угрожать так тихо, что никто рядом не поворачивал головы. Отдать ему грамоту значило лишиться защиты, а рассказать о Гирте значило дать ему ещё одно имя, которое можно будет вписать в донесение.

В пузырьках хранились вытяжки из растений, которым я поначалу даже не умела подобрать названий. Я различала их по блику и по тому, как менялся цвет, если склянку поднести к огню. Теперь память Мары собрала эти приметы в знакомую последовательность, и я увидела над чашкой на мгновение замкнувшийся ободок света, похожий на кольцо от зимней луны.

Когда свет погас, на дне осталась капля с таким же безобидным блеском, как у простой воды. Мне хотелось верить, что она отнимет у Гаспара только то мгновение, когда он заметил ладонь, но в памяти Мары человек потерял гораздо больше одного мгновения. Я могла выбрать, дам ли ему выпить, и понятия не имела, где кончится действие моего выбора.