Сладкая магия и осколки сердца

В коридоре стоял узкий столик с кувшином и запасными бокалами, оставленными для гостей западного крыла. Я принесла два в комнату, налила вина, а потом едва не перепутала их, потому что переставила лампу и потеряла из виду первый. Тогда я обвязала ножку своего бокала ниткой, оставшейся после подшивки платья, и только после этого наклонила чашку с зельем над вторым.

Я взяла оба бокала, дошла до двери и вернулась, чтобы поставить их на стол. Решила, что спущусь с пустыми руками, а если Гаспар позовёт Лорана, скажу всё сама, пока они не успели решить за меня. Затем представила, как писарь в приёмной выводит на чистом листе имя Мары Вейль, и снова подхватила бокалы, уже сердясь на собственные руки за то, что они держат их так уверенно.

Во второй раз я поставила вино, когда снизу донёсся мужской смех и мне на мгновение почудилось, что это Теодор. Он смеялся совсем иначе, и я прекрасно это знала, но всё равно постояла у стола, ожидая, пока пройдёт дурацкое желание оглянуться. Потом взяла бокалы в третий раз, погасила лампу и вышла, пока не начала искать ещё одно оправдание тому, что собиралась сделать.

До сада я добралась через боковую дверь, где слуги держали наготове зонты и щётки для обуви. Камень под ногами был влажным, и я шла медленно, придерживая бокалы у груди, словно только боялась пролить дорогое вино. Когда за живой изгородью показался фонтан, на его краю уже сидел Гаспар и сбивал носком башмака лист, прилипший к дорожке.

Он встал при моём приближении, отряхнул перчатку о колено и оглянулся на освещённые окна. Я успела заметить, что отсюда видна часть лестницы западного крыла, а из зала можно разглядеть только верхушку фонтана. На дорожке мы казались одни, но я не знала, сколько окон выходило в сад за тёмными кронами.

— Вы принесли вино, — сказал Гаспар, как будто это было самым неожиданным моим поступком за вечер. — Я полагал, вы явитесь с Лораном или пошлёте слугу передать, что у вас болит голова. Скажите сразу, где Эвелина, и я смогу предложить вам сесть, не притворяясь, что мы вышли любоваться садом.

Я поставила бокалы на каменный край и села сама, потому что стоя мне труднее было удержать голос ровным. Вода падала в чашу с таким шумом, что я могла говорить без шёпота, если Гаспар подойдёт ближе. Он остался на дорожке и ждал ответа, не касаясь вина.

Он подошёл и положил перчатки на камень между нами, будто обозначил границу, через которую нам обоим следовало перейти по очереди. Сказал, что видел руку без шрама и охранную грамоту, которую привратник держал так бережно, как держат подлинную вещь. Затем спросил, много ли я заплатила Теодору, и добавил, что задаёт этот вопрос лишь потому, что заранее знает ответ.

— Он бы её не продал, даже если бы заложил последний клочок земли, — продолжал Гаспар, не глядя на меня. — И если вы сейчас начнёте уверять, что нашли грамоту на дороге, я всё равно пойму, что вас кто-то послал. Хотелось бы знать, кто настолько хорошо изучил наши дела, что сумел отыскать бумаги, о которых мы сами давно перестали спрашивать.

Я услышала в его голосе почти ту же боль, которую сама испытывала, когда в зале говорили о графе, а потом перешли к приданому. От этого стало труднее держаться за мысль, будто передо мной всего лишь сытый человек, которому захотелось развлечься чужой бедой. Я ответила, что Теодор ничего не продавал и до конца жизни хранил вещи Эвелины так, как хранят то, за чем однажды могут вернуться.

Гаспар повернулся ко мне всем телом, и я поняла, что сказала больше, чем собиралась. Он спросил, видела ли я футляр, и в ту же секунду поправился, будто хотел сделать вид, что слово вырвалось случайно. Я вспомнила записку Теодора о возвращении вещей семье и впервые подумала, что с этим человеком, возможно, можно было бы договориться, если бы я пришла в сад с пустыми руками.

— Вы знали о футляре, — сказала я и посмотрела, как вода стекает по каменному желобу. — Значит, вам было известно, что у неё остались вещи в поместье, но вы двенадцать лет за ними не приезжали. Почему теперь вы спрашиваете меня так, будто я последняя, кто может сказать вам правду?

Он провёл ладонью по лицу, и на миг с него сошла та учтивость, с которой он только что поклонился мне у винного стола. Потом ответил, что иногда люди оставляют вещи там, где хотят однажды снова оказаться, и забирать их раньше срока кажется предательством. Я не знала, говорил ли он об Эвелине или о собственном ожидании, но мне уже не хотелось задавать следующий вопрос.

Я предложила выпить за Теодора и подняла бокал, вокруг ножки которого едва виднелась нитка. Гаспар помедлил, словно решал, не пытаюсь ли я купить ещё несколько секунд, затем взял оставшийся и произнёс имя графа. Я коснулась своего вина губами, а он сделал несколько глотков и поставил бокал так близко к краю, что мне пришлось его подхватить.

— Вы сказали, что он хранил… — начал Гаспар и нахмурился, будто я перебила его посреди фразы. — Простите, о чём мы говорили? Я вижу, что вы ждёте от меня ответа, но, кажется, я даже не спросил, как вас зовут.

Я могла бы сказать своё имя и посмотреть, что он запомнит к утру, но мне впервые за вечер стало страшно произнести любое из них. Гаспар оглядел фонтан, посмотрел на свои перчатки и спросил, чей это сад. Он произнёс вопрос обыденным тоном человека, у которого есть полное право знать, где он оказался, а я стояла перед ним с двумя бокалами и понимала, что сама отняла у него ответ.

Гаспар решил, что экипаж ждёт за кустами, и направился прямо через клумбу, хотя дорожка огибала её слева. Он поставил ногу на рыхлую землю, и край его тяжёлого плаща зацепился за низкую ограду. Я опустила бокалы на край фонтана, схватила его за рукав и позвала на помощь прежде, чем он потянулся освободиться и окончательно потерял равновесие.

Первым прибежал парень с кухонным полотенцем на плече, за ним показался слуга, который прежде предлагал принести мне накидку. Они подхватили Гаспара с обеих сторон и вывели на камень, а тот сердито попросил поставить его на землю, хотя уже стоял на ногах. Потом он вгляделся в лицо парня и спросил, не нанял ли его вчера вместо другого человека, имени которого сейчас почему-то не мог вспомнить.

— Господин Ренн, обопритесь на меня, мы сейчас отведём вас в тепло, — сказал старший слуга, придвигая его локоть к своему плечу. — Дорога скользкая, вы наверняка просто оступились. А если вы ищете своего человека, я пошлю за ним, он должен быть в людской возле кухни.

К дверям сада вышли трое гостей, и один с весёлой снисходительностью заметил, что хозяева нынче подают крепкое вино даже после поминального тоста. Женщина рядом велела ему замолчать и спросила меня, давно ли Гаспар был на воздухе. Я ответила, что встретила его у фонтана, где он внезапно перестал понимать, куда идти, и пока говорила, смотрела на пальцы слуги, побелевшие от усилия.

Я не сказала, что Гаспар напился, зато услышала, как эту версию повторили у меня за спиной и как кто-то уверенно подтвердил, что видел у него бокал ещё до танцев. Объяснение складывалось без моей помощи с такой лёгкостью, что от меня требовалось только не мешать. Я вспомнила, как боялась за Теодора всякий раз, когда чужой человек уверенно объяснял его слабость, не зная, что с ним происходит.

— Позовите лекаря, если ему станет хуже, — сказала я старшему слуге, когда Гаспара наконец усадили у боковой двери. — Он едва не упал и всё ещё путает людей, так что лучше не оставлять его одного. Не давайте ему больше вина, даже если он сам попросит.

— Хозяин обычно знает, когда пора остановиться, — возразил появившийся из дома мужчина в потёртой ливрее, и я поняла, что это человек Гаспара. — Впрочем, с каждым может случиться неловкость, особенно если он весь день ничего не ел. Я отвезу его домой и пришлю утром весть, чтобы господа не беспокоились.

Гаспар посмотрел на него с недоверием, но позволил застегнуть плащ и поднялся со стула, опираясь на знакомое плечо. У порога он поблагодарил меня за помощь и даже попытался поклониться, прежде чем его отвели к экипажу. Мне пришлось сделать шаг назад, потому что эту благодарность я перенесла хуже его вопросов у фонтана.

Возле калитки я услышала, как он спросил слугу, были ли у них на этот вечер назначены какие-нибудь дела. Тот ответил, что можно будет посмотреть в записной книжке, а сейчас лучше поберечь силы, потому что мостовая вся в рытвинах. Экипаж тронулся, и я ещё какое-то время смотрела на погасший свет в дверце, соображая, что означал бы этот отъезд, если бы Гаспар так и не пришёл в себя.

Музыканты в зале, успевшие прерваться, начали ту же мелодию сначала, и кто-то захлопал в ладоши, возвращая танцующих на середину. Слуга собрал бокалы у фонтана, а мой, полный почти до края, оставил на подоконнике возле двери. Я забрала его оттуда, заметив нитку на ножке, и понесла наверх, придерживая второй рукой подол, чтобы не наступить на него в темноте.

У лестницы госпожа Летта спросила, не случилось ли в саду чего серьёзного. Я сказала, что Гаспара забрал его человек и до утра мы вряд ли узнаем больше. Она поправила лежавшие на сгибе руки карточки и попросила прийти к ней после первого колокола, потому что посыльный собирался уехать раньше обычного.

Таким образом у меня оставалась встреча, ради которой я всё и затеяла, и впервые за этот вечер я могла не торопиться. Я поднялась в комнату, поставила нетронутый бокал рядом со склянками и попыталась развязать нитку, пока ещё помнила, зачем она там. Узел затянулся от влаги, и я всё тянула за один конец, когда в дверь постучали так, как умел только Брен, двумя короткими ударами с длинной паузой между ними.

Брен вошёл, не снимая куртки, и сначала посмотрел на мои башмаки, чтобы понять, действительно ли я была в саду. Потом увидел бокал и три открытые склянки, которые я так и не успела убрать со стола. Он закрыл дверь за собой, не сказав ни слова, и в наступившей тишине я снова услышала музыку снизу, хотя прежде мне казалось, что в этой комнате её почти не слышно.

— Меня нашли у стойла и спросили, не вы ли гуляли с господином Ренном, — сказал он, оставаясь у двери. — Я ответил, что не знаю, и это было правдой, хотя человек, который спрашивал, явно надеялся на другой ответ. Теперь мне хотелось бы узнать, почему мне приходится объяснять, где я был, пока вас искали в саду.

Я попросила его сесть, но он качнул головой, и тогда пришлось говорить стоя, не пряча лица за лампой. Рассказала про ожог на ладони Эвелины, про обещание Гаспара пойти к Лорану и про четверть часа, которую сама у него выпросила. До этого места всё звучало так, будто меня действительно загнали в угол, а потом я посмотрела на склянки и сказала, что дала ему выпить зелье.

Брен не спросил сразу, какое именно, и я увидела, как медленно он снял перчатки, по одной стягивая их с пальцев. Потом поинтересовался, может ли Гаспар умереть, и я не смогла ответить так быстро, как мне хотелось. Я сказала, что помню человека, который после такого состава пришёл в себя, но не знаю, сколько времени понадобится Гаспару и какой вечер он будет считать последним.

— Вы помните одного человека, — повторил Брен, внимательно глядя на меня. — А если этот очнётся и не узнает сына, к кому вы пошлёте за помощью, пока нас обоих будут спрашивать, откуда взялось вино? Мне бы хотелось знать, успели ли вы задать себе хоть один из этих вопросов до того, как спустились в сад.

Я ответила, что думала о возможности признаться и о том, чтобы попросить его задержать Гаспара. Сказала, что времени на другое решение оставалось мало, и сразу поняла, какой удобной стала эта фраза теперь, когда решение уже было принято. Брен поставил перчатки на спинку стула, и одна соскользнула на пол, но ни он, ни я не наклонились её поднять.

— Мне бы хватило времени дойти до фонтана, если бы вы велели, — сказал он. — Я мог бы узнать, чего ему нужно, или хотя бы стоять рядом, пока вы с ним говорите. А теперь люди слышат от меня, что я ничего не знаю, и я выгляжу человеком, который либо врёт им, либо вообще не понимает, за кем приехал.

От последней фразы мне стало больнее, чем от вопроса о Гаспаровом сыне. Я уже собралась напомнить, что Брен сам согласился ехать со мной и знал, какие бумаги я покажу у ворот, но он бы ответил, что именно поэтому заслуживал знать остальное. Мне пришлось сказать вслух, что у фонтана я рисковала и за него, хотя даже не дала ему возможности возразить.

Брен поднял перчатку, положил её на стол и спросил, что я буду делать утром. Я рассказала про отправку письма, а потом пообещала, что при первой дурной вести о Гаспаре пойду к лекарю и объясню, что было в бокале. Он выслушал меня до конца и попросил, чтобы в следующий раз я сперва нашла его, даже если смогу сказать только одно слово и показать, куда идти.

Уже у порога Брен вспомнил, что перед встречей с Гаспаром один из слуг бегал за чернилами в гостевые комнаты. Он слышал, как слуга сетовал, что господин Ренн поднялся к себе только за письменными принадлежностями и из-за такой мелочи приходится отвлекать людей от ужина. Брен не видел, что тот написал, но теперь счёл нужным сказать мне об этом, хотя прежде не обратил бы на такую жалобу внимания.

Я села, потому что ноги наконец перестали меня держать, и посмотрела на бокал. Гаспар мог записать имя Эвелины, указать, где видел меня, или послать кому-нибудь записку ещё до того, как я вошла в сад. Мне не пришло в голову спросить его, с кем он успел поделиться подозрением, и теперь он сам, возможно, не смог бы ответить на этот вопрос.

— Я останусь у конюшни, — сказал Брен, открывая дверь. — Если захотите узнать, ушло ли письмо, сперва дождитесь госпожи Летты, потому что поднимать весь дом раньше колокола сейчас ни к чему. А если вам просто станет страшно одной, пришлите за мной и скажите именно это, мне будет легче понять, зачем я иду.

Я кивнула и на этот раз дождалась, пока он увидит, что я услышала каждое слово. Когда шаги стихли, я вылила своё вино в пустой таз, собрала склянки и оставила на столе только бокал с ниткой. Потом легла поверх одеяла и до самого рассвета вспоминала не лицо Гаспара, а его голос, когда он спросил, чей это сад.

Колокол прозвонил, когда я сидела на краю кровати и пыталась распутать волосы, зацепившиеся за шпильку. За дверью уже ходили люди, и каждый раз, когда шаги замедлялись, я ждала вести из дома Гаспара. Наконец служанка принесла горячую воду и сказала, что внизу мне оставили записку, которая не похожа на приглашение к завтраку, потому что её велено передать лично.

Записку написал человек в потёртой ливрее, подписавшийся просто Ремом. Гаспар проснулся, узнал домашних и поел, но не мог вспомнить, зачем вечером выходил в сад и кто проводил его до двери. Рем уверял, что хозяин сердится на собственную слабость и просит никому не пересказывать подробности, а в самом низу приписал, что лекарь не нашёл причины оставаться при больном.

Я прочла записку ещё раз, задержавшись на слове «узнал», и только после этого заметила, как сильно сжимала бумагу. Теперь я могла бы сказать Брену, что Гаспар пришёл в себя, а себе — что всё кончилось благополучно. Но между этими двумя фразами оставался целый вечер, который один человек прожил, а другой за него вычеркнул, и никакая весть из дома уже не могла вернуть его на место.

Госпожа Летта ждала меня в комнате для переписки, где от нагретых солнцем стёкол пахло старым деревом и чернилами. Перед ней лежал лист с именем Гирта, а возле двери посыльный проверял ремешок на кожаной сумке. Лоран стоял у окна, перечитывая что-то в журнале, и поднял голову так спокойно, что я сразу заподозрила, будто он уже успел обо всём узнать.

— Мы спросим, сохранились ли записи и кому могут выдать заверенную выписку, — сказала Летта, протягивая мне лист. — Имя, которое вы написали на карточке, я сверила дважды. Если в лечебнице окажется несколько пациентов с такой фамилией, им поможет указанный здесь срок, а все прочие сведения они затребуют сами.

Я просмотрела лист и не нашла в нём ни имени Эвелины, ни подписи, которую мне пришлось бы повторять за ней. Лоран объяснил, что резиденция вправе задать предварительный вопрос от своего имени и что ради этого нет нужды ждать окончания моей проверки. Потом попросил Летту поставить печать, а я дождалась, пока посыльный уберёт письмо в сумку и скроется за воротами.

Во дворе Брен ждал меня возле скамьи с узким свёртком, перевязанным бечёвкой. Я сперва сказала ему, что Гаспар узнал домашних и лекарь ушёл, и увидела, как у Брена опустились плечи. Он ничего не прибавил к сказанному ночью, только протянул свёрток и объяснил, что его привезли утренней почтой из поместья и отдали ему, узнав печать Вальденов.

Внутри лежала расходная книга, которую я сама оставила Марте, и короткое письмо. Поверенная свела оставшиеся деньги, ближайшие платежи и ожидаемые поступления, отметив отдельно те суммы, на которые можно было рассчитывать лишь после оформления наследства. Я открыла книгу на заложенной странице и сначала решила, что смотрю не в ту колонку, потому что остаток был слишком мал даже для привычной закупки муки и дров.

Мы с Бреном сели рядом, и он показал мне две строки, которые Марта обвела. Жалованье следовало выдать через девять дней, а чуть позже наступал срок платежа по старому долгу, о котором Теодор при мне почти не говорил. Вместе эти две суммы превышали всё, что можно было потратить сейчас, и я ещё даже не дошла до корма, припасов и ремонта крыши над кухней.

— Если отложить жалованье, у кого-нибудь дома не окажется еды, — сказала я, проводя ногтем по первой строке. — Если отложить платёж, придёт человек, которому всё равно, сколько мы успели сделать во флигеле. Марта спрашивает, чего мы хотим добиться отсрочкой, а я пока вижу только то, что отсрочка понадобится всем сразу.

Брен сказал, что можно узнать цену дальней полосы земли, и я записала это на полях, хотя рука сама остановилась, не дописав последнего слова. Именно с той полосы каждую осень привозили часть зерна, и продажа помогла бы заплатить за этот месяц, оставив следующий таким же пустым. Я вспомнила, как Теодор спрашивал, откуда возьмутся дрова для второго очага, и впервые услышала в его вопросе не только желание поговорить со мной подольше.

Из кухни вынесли корзину с тёплым хлебом для людей, которые с рассвета работали у конюшни, и Брен взял один ломоть, разломил его и подал мне половину. Я ела, глядя на цифры, и думала о том, сколько таких корзин нужно дому за неделю и кому придётся сказать, что следующей не будет. Письмо в лечебницу уже покинуло городские ворота, а мне предстояло выяснить, чем кормить людей в доме Теодора, пока я жду ответа.

Глава 3

На полях расходной книги я всё-таки дописала слово «продать», а потом закрыла его большим пальцем. Брен доел хлеб и терпеливо ждал, пока я перестану смотреть на страницу так, словно в ней от одного моего взгляда могли прибавиться деньги. Из конюшни позвали его по имени, но он только махнул рукой и остался сидеть рядом.

— Давай посчитаем, сколько нам даёт эта земля за год, — сказала я, переворачивая лист. — Если за неё предлагают столько, сколько она принесёт за двадцать лет, я ещё могу понять, зачем о ней говорить. Только я хочу знать, сколько она приносит на самом деле, а в книге вместо денег стоит какое-то сокращение возле каждой осенней записи.

Брен объяснил, что сокращение обозначало меру зерна, и отыскал в кармане огрызок карандаша. Мы пересчитали долю поместья за три последних урожая, учли плату возчику и прикинули, сколько ушло бы у нас на покупку того же зерна в городе. Наконец он сам подвинул книгу так, что слово на полях оказалось вверх ногами, и сказал, что продавать землю в спешке ему теперь нравится гораздо меньше.

Мне стало легче ровно до того места, где Марта перечислила расходы последних месяцев. Я знала, сколько дней Арден провёл в доме и сколько раз за ним посылали, но прежде эти дни помещались у меня в памяти между сменой белья, разведённым огнём и голосом Теодора. Здесь за ними шли жалованье, проценты и пошлины, причём одна из пошлин была внесена наутро после того, как Теодор уверил меня, что никакого нового письма из канцелярии не было.

— Он заплатил, чтобы тебе дали время, — сказал Брен, увидев, где я остановилась. — Я сам ездил с поручением и думал, что он потом тебе скажет. Если будешь теперь сердиться на него за каждую такую строчку, предупреди меня, чтобы я успел уйти поить лошадь.

Я рассмеялась, хотя ещё секунду назад мне казалось, что для смеха в моём теле больше нет места. Потом сказала, что сердиться буду, и попросила Брена остаться, пока я пишу Марте. Он вырвал из старой тетради чистый лист и подложил его под расходную книгу, чтобы перо не цеплялось за щель между досками скамьи.

Я попросила поверенную предложить кредитору отсрочку с первым небольшим взносом и выяснить, какое обеспечение тот согласится принять вместо продажи земли. Про жалованье написала отдельно: его следовало выплатить полностью, даже если ради этого придётся урезать закупки для дома и отложить работы во флигеле. Отправлять письмо пошёл Брен, а я осталась во дворе и до обеда ловила себя на желании побежать следом, выхватить лист и вписать хоть какой-нибудь способ заработать обещанные деньги.

Ответ Марта принесла сама на следующий день, когда приехала в город по делам поместья. Мы устроились в маленькой комнате у ворот, куда посетителей пускали без предварительной записи, если они готовы были сидеть на жёстких стульях и ждать, пока освободится стол. Марта положила на него три листа, сняла дорожные перчатки и, прежде чем поздороваться как следует, спросила, осталось ли у меня собственное жалованье.

— Осталось, но если просто вложить его в общий кошель, мы потратим всё за несколько дней, — ответила я, невольно потянувшись за её листами. — Скажи, сколько нужно именно к первому сроку. Я больше не могу смотреть на общую сумму и гадать, где в ней заканчивается ближайшая неделя.

Она показала мне письмо кредитора, который согласился пока оставить землю в покое при условии, что через месяц получит восемь серебряных монет. Жалованье можно было выдать из остатка, если не трогать его до расчёта, а затем в кассе почти ничего не оставалось. Марта велела мне считать восемь монет первым сроком и подчеркнула, что согласие кредитора держится на своевременном платеже, поэтому обещать ему больше на словах она не стала.

Я сообщила дежурному, что иду на рынок и вернусь до вечернего колокола. Брен хотел проводить меня, но я попросила его узнать, какие припасы можно привезти из поместья, чтобы за дорогу не вышло дороже самой покупки. У ворот он всё же сунул мне в ладонь медяк и велел на этот раз попробовать городской хлеб, прежде чем рассуждать, как его лучше печь.

На рынке я сперва купила у женщины возле водоразборной колонки маленькую лепёшку и села там, где было видно весь ряд. Утром грузчики брали еду, которую можно съесть по дороге, к полудню служанки приходили за хлебом к обеду, а после обеда люди в потёртых куртках спрашивали вчерашний товар подешевле. Я прождала до смены караула и поняла, что в здешних очередях есть свой распорядок, почти такой же точный, как звон колокола у резиденции.

Лепёшка пахла дымом, и с одной стороны у неё осталась сырая полоска теста. Я всё равно доела её, потому что женщина у колонки успела продать целую корзину, пока я жевала первый кусок, и мне хотелось понять, зачем за этой лепёшкой возвращаются. Оказалось, она подавала её горячей, заворачивала в бумагу и помнила, кому из покупателей нужно дать сдачу так, чтобы не пришлось снимать рукавицу.

— Если брать муку по мешку, мельник будет считать дороже, чем за три сразу, — сказала она, когда я дождалась передышки. — Но за три мешка придётся платить возчику, а если у тебя сырой подвал, последний ещё и выбросишь. Сначала узнай, где будешь хранить, иначе сэкономишь только в той тетрадке, которую держишь под мышкой.

Я спросила про дрова, выслушала ещё два совета и записала цену возле муки, оставив место для мелочей, о которых пока не догадалась. Женщина заглянула в мою тетрадь и спросила, собираюсь ли я торговать на улице или ищу крышу. Услышав, что мне нужна печь, она указала на дом за рядом плетёных корзин и сказала, что ключи от пустой пекарни держит хозяин переплётной мастерской по соседству.

Хозяина звали Савел, и, пока он искал ключ, я успела увидеть три книги, зажатые в деревянных тисках, и чашку с остывшим чаем. Он предупредил, что пекарня закрылась зимой, а предыдущий арендатор оставил прилавок в таком состоянии, что на него страшно поставить даже пустую миску. Я ответила, что пришла посмотреть прежде всего на печь, и он захлопнул ящик с ключами так решительно, словно этот ответ уже склонял его в мою пользу.