Протокол для мёртвого
— А вы что ответили?
— Что если сам нарушил, так и надо было писать. Я бы злилась, плакала, но знала бы правду. Сергей сказал, что правда оставила бы нас без денег.
Нина подняла аптечный пакет. Ручки натянулись, внутри звякнули стеклянные флаконы.
— Я эти деньги потратила, — продолжила она. — Кредит закрыла, сыну за общежитие заплатила, памятник поставила. Вернуть уже не могла. С этого и началось. Они сделали так, что согласия не спросили, а долг получился мой.
— Что Ракитин требовал потом?
— По-разному. Иногда позвонит и спросит, не приходил ли кто из полиции. Иногда попросит сказать, что Родион выпивал на смене. Он не выпивал. Один раз велел забрать из камеры хранения сумку и оставить у автовокзала.
— Когда это было?
— Три года назад, весной.
— Что было в сумке?
— Не открывала.
— Размер, вес?
— Обычная спортивная, тяжёлая. Килограммов десять. Может, бумаги, может, железо. Я донесла до такси, сама не таскала.
— Номер камеры хранения помните?
— Семнадцать. Код он прислал сообщением.
— Телефон сохранился?
— Тот нет. Этот новый.
— Ещё просьбы?
— Перед прошлым Новым годом велел позвонить Льву Гущину и попросить встретиться. Будто по делу Родиона. Лев пришёл, а там ждал Ракитин. Я ушла.
Андрей почувствовал, как старая история соединяется с новой не через догадку, а через конкретную встречу. Но значение встречи пока оставалось неизвестным.
— Почему Гущин согласился прийти к вам?
— Он работал с Родионом в одной смене. После похорон приносил продукты. Думал, наверное, я что-то нашла.
— Что произошло после встречи?
— Не знаю. Лев вышел через полчаса, бледный. Сказал, чтобы я больше его не звала. Ракитин остался и напомнил, что квартира у меня куплена на страховые деньги.
— Квартира ведь получена после сноса дома.
— Он и этого не знал. Ему не деньги были нужны. Ему нужно было, чтобы я каждый раз вспоминала: всё, что у меня есть, будто бы дал он.
По дороге проехала машина скорой помощи без сирены. Нина проводила её глазами.
— Вы говорили об этом сыну? — спросил Андрей.
— Нет. Он думает, Ракитин просто хороший начальник отца, помог с выплатой. Если узнает про заявления, спросит, почему я подписывала.
— Что ответите?
— Что боялась вернуть деньги. Это не красивый ответ, но другой будет ложью.
Андрей вспомнил, как Сергей у воды назвал давний подлог помощью семье. Помощь, о которой получателю нельзя рассказать, быстро превращалась в собственность того, кто помог. Сергей, возможно, действительно хотел избавить вдову от долгого спора. Но выбрал за неё не только деньги. Он выбрал, какую правду ей можно знать, что она должна подписывать потом и сколько лет Ракитин сможет приходить к её двери.
— Нина Михайловна, вы готовы повторить это следователю?
— По делу Павла?
— Сначала ему. Он решит, к какому производству относятся сведения.
— А выплату заберут?
— Я не могу обещать, что последствий не будет. Сроки, основания выплаты и ваши подписи должен оценивать юрист. Но молчание уже не защищает ни деньги, ни Сергея. Ракитин использует старый документ сейчас.
— Сергей вам друг?
— Был напарником.
— Это не ответ.
— Друг. Поэтому я не хочу, чтобы его ложь называли добрым делом. Доброе дело не должно оставлять другого человека в залоге.
Нина долго смотрела на аптечный пакет. Потом достала телефон.
— Звоните вашему следователю. Только я сама скажу, где встречаться. Домой не поведу.
Андрей набрал Тарасова и включил громкую связь после разрешения Нины. Он сообщил только необходимое: Нина утверждает, что не просила менять протокол; Ракитин показывал ей фотографию вскрытой пломбы и требовал ложных заявлений; три года назад использовал её для передачи сумки; год назад через неё назначил встречу Гущину.
— Нина Михайловна, — сказал Тарасов, — вы согласны дать показания официально?
— Согласна. Но не в порту и не у меня дома.
— Подойдёт кабинет в районном отделе на Садовой? Я направлю женщину-сотрудника и сам приеду.
— Сегодня?
— Если вам удобно.
— Сегодня. И Сергея там не должно быть.
Тарасов подтвердил. Встречу назначили на шесть.
До отдела оставалось полтора часа. Нина отказалась от кафе и предложила пройти две остановки пешком. Андрей шёл рядом, не задавая вопросов. У хлебного киоска она сама заговорила:
— Вы тогда почему ушли из полиции?
— Не из-за дела вашего мужа.
— Я не спрашиваю из-за чего. Спрашиваю почему.
— Не согласился подписать рапорт так, как требовал начальник. Потом сделал другую глупость: решил, что если уйду сам, то никому ничего не должен объяснять.
— Получилось?
— Нет.
— У Сергея тоже не получится.
— Похоже, нет.
На Садовой они пришли раньше. Дежурная провела Нину в комнату для посетителей. Андрей остался в коридоре. Через двадцать минут приехал Тарасов с молодой сотрудницей в гражданском. Следователь поздоровался, забрал у Андрея записку с номером Нины и попросил ждать только в том случае, если она захочет, чтобы он подтвердил обстоятельства встречи.
— Есть ещё одно, — сказал Андрей. — Нина описала фотографию Родиона у контейнера: кусачки, проволока, красная жилетка с прожогом. Ракитин держал снимок у себя.
— Время на фотографии?
— По её словам, дата той ночи. Точное время не спросил.
— Почему?
— Потому что она согласилась говорить с вами, а не со мной. Не хотел продолжать допрос.
Тарасов кивнул.
— Правильно. Гущин признал, что Ракитин встречался с ним через Крупину. Содержание разговора пока скрывает. Теперь связь подтверждается с другой стороны.
— Сергей знает, что она здесь?
— Нет. И вы ему не сообщайте.
Андрей сел на деревянную скамью у окна. За матовым стеклом кабинета двигались тени. Он слышал отдельные слова, но не пытался разобрать. Через час сотрудница вышла за водой. Ещё через сорок минут Тарасов попросил Андрея войти.
Нина сидела за столом. Перед ней лежали исписанные листы. Она выглядела уставшей, но аптечный пакет больше не держала на коленях — поставила у стены.
— Подтвердите, — сказал Тарасов, — что не обещали Нине Михайловне сохранение выплаты, освобождение от ответственности или защиту Сергея Баженова.
— Не обещал. Сказал, что последствий не знаю и их должен оценивать юрист.
— Вы предлагали ей определённую версию событий?
— Нет. Спросил, просила ли она менять протокол. Остальное она рассказала сама.
Нина подписала последнюю страницу и вернула ручку.
— Я ещё одну вещь вспомнила, — сказала она. — В тот первый раз Ракитин пришёл не один. В машине сидел мужчина из страховой. Фамилия начиналась на «К». Он не вошёл, только забрал конверт.
Тарасов посмотрел на неё.
— Вы видели лицо?
— Видела в окно. И потом узнала его на фотографии в газете. Он сейчас в порту работает, во внутреннем контроле.
— Фамилию знаете?
— Котов. Кажется, Аркадий Котов.
Андрей вспомнил обрезанный адрес в распечатке Павла: первая буква фамилии — «К». Человек из внутреннего контроля предупреждал ревизора, что без входящего номера не сможет защитить документ. Если это был тот же Котов, он мог семь лет назад забрать конверт Ракитина, а теперь пытаться помочь Павлу. Или делал вид, что помогает. Одна буква позволяла обе версии.
— Не соединяйте пока, — сказал Тарасов, заметив его взгляд. — Сначала установим адресата письма.
— Согласен.
Нина застегнула пальто.
— Я могу идти?
— Сотрудница вас проводит, — сказал следователь. — Номер Ракитина заблокируйте, но сообщения не удаляйте. Если он свяжется другим способом, не отвечайте и звоните нам.
— Сергею тоже не отвечать?
Тарасов немного помедлил.
— Если разговор касается дела — сначала сообщите мне. В бытовом разговоре я запретить не могу.
— У нас с ним давно нет бытовых разговоров.
Она взяла пакет и повернулась к Андрею.
— Семь лет назад вы окно закрыли, а Сергей сказал, что сквозняк полезен. Я тогда подумала: один замечает, что мне холодно, другой уже решил, что для меня полезно. Надо было запомнить.
— Тогда никто не обязан был разбираться один, — ответил Андрей.
— Но разбираться всё равно пришлось.
После её ухода Тарасов открыл электронную копию показаний и указал на абзац о первой встрече с Ракитиным.
— Она запомнила номер машины. Частично: семь, четыре и регион. Проверим старую регистрацию. Если подтвердится Котов, вызовем отдельно.
— А Сергей?
— Его вызову после того, как закрепим фотографию и заявления. Вы не предупреждаете.
— Не предупрежу.
— Вам это трудно?
Андрей посмотрел на тёмное окно. Сергей однажды выбрал за Нину быструю выплату и назвал выбор состраданием. Теперь предупредить его заранее значило бы сделать то же самое: решить за другого, какая правда ему полезнее и когда он должен её услышать.
— Трудно, — сказал Андрей. — Поэтому и не предупрежу.
На улице уже зажглись фонари. Андрей дошёл до остановки и увидел три пропущенных вызова от Сергея. Четвёртый поступил, пока он смотрел на экран.
Он ответил.
— Ты был у Нины? — спросил Сергей.
— Был.
— Что она наговорила?
— То, что сочла нужным, она сказала следователю.
— Я просил её не трогать.
— Ты просил меня не трогать. Её ты опять не спросил.
Сергей тяжело выдохнул.
— Ты не понимаешь, как было тогда. Страховая бы отказала. Родиона сделали бы вором. Сына выгнали бы из института за долги.
— Возможно. Но ты убрал не только спорную фотографию. Ты отдал Ракитину возможность семь лет приходить к ней с этой фотографией.
— Я не отдавал ему ничего.
— Он знал, что ты изменил протокол.
— Он догадался позже.
— Откуда у него исходный снимок?
В трубке стало тихо. За спиной Андрея открылись двери автобуса, люди прошли мимо, водитель закрыл их и уехал без него.
— Какой снимок? — спросил Сергей слишком поздно.
— Родиона у вскрытой пломбы.
— Нина могла перепутать.
— Ты уже знаешь, что было на снимке, хотя я не описал.
— Я вёл дело.
— Ты вёл его так, что Ракитин получил рычаг и над вдовой, и над тобой.
— Не учи меня задним числом.
— Тогда скажи сейчас: готовый протокол по Павлу ты написал до осмотра потому, что Ракитин показал старый снимок?
Сергей не ответил. Андрей слышал его дыхание и далёкий голос дежурного.
— Завтра поговорим, — сказал наконец Сергей.
— Завтра говори с Тарасовым.
— Он не знает всего.
— Поэтому расскажи.
Связь прервалась.
Андрей записал разговор по памяти и сразу отправил Тарасову: без толкований, только вопросы, ответы и пауза перед словами «какой снимок». Потом сел в следующий автобус.
За окном тянулись склады, автомастерские и мокрые дворы. В порту исчез резервный рулон, Гущин разбил телефон, а фамилия Котов появилась на краю двух старых историй. Но важнее было другое: Нина впервые сама выбрала, что сказать и кому. Семь лет Сергей называл свою ложь помощью, потому что результат казался ему добрым. Теперь стало видно продолжение этого результата — подписи, сумка из камеры хранения, встреча Гущина и страх перед дверным звонком.
Жалость не оправдывала подлог. Она объясняла первый шаг.
Все следующие шаги сделал уже тот, кому достался рычаг.
Глава 7. Смена без машины
Утром Тарасов позвонил Андрею до будильника.
— Вы записали вчерашний разговор с Сергеем по памяти. Готовы повторить под подпись?
— Готов.
— В девять приезжайте. И возьмите очки, если нужны. Будет много мелких цифр.
— Каких?
— Порт передал журнал выезда за ночь смерти Павла. Марина нашла в городской системе камеру, которая смотрит на единственную дорогу от грузового терминала. Следователь вправе получить запись, но лаборанта водной станции к ней не допустят. Вас приглашаю как человека, уже видевшего номера контейнера и билетов. Только наблюдаете и отвечаете на вопросы.
В кабинете стоял отдельный монитор. Рядом сидела специалистка отдела цифровых доказательств, которую Тарасов представил как Ирину Даниловну. Она сразу объяснила порядок: запись скопирована с городского сервера с проверочной суммой, исходный файл не изменён, на экран выводится рабочая копия. Время камеры сверили с сервером точного времени; отставание составляло одиннадцать секунд.
На столе лежала копия портового журнала. В 00:18 через выездной шлагбаум якобы прошёл контейнеровоз «Вольво» с номером М 417 КР, прицепом 3082 и контейнером Р-1148. Направление — судоремонтная база на южной дороге. Возврат машины был записан в 01:07 уже без контейнера.
— Если запись верна, — сказал Тарасов, — к моменту, когда Павла по ранней версии нашли у воды, контейнер находился вне порта.
— Но вчера он стоял на четвёртом участке, — заметил Андрей.
— В журнале есть обратный ввоз в шесть десять. Та же машина, тот же прицеп, тот же контейнер.
Ирина Даниловна открыла видео с 00:10. Камера висела над перекрёстком в девятистах метрах от портовых ворот. Любая машина, выехавшая на южную дорогу, должна была пройти под ней. За следующие двадцать минут проехали три легковых автомобиля, городской автобус без пассажиров и мусоровоз. Контейнеровоза не было.
Они просмотрели участок ещё раз на удвоенной скорости, затем покадрово. В 00:24 у края изображения появился белый тягач, но повернул к рыбному терминалу; номер начинался с другой цифры, прицеп был пустым.
— Может уйти северным выездом? — спросил Андрей.
Тарасов показал схему.
— Северный закрыт ремонтом уже месяц. Камеры порта подтверждают, что ворота не открывались. Служебная калитка для людей к делу не относится.
— Тогда запись в журнале не описывает выезд.
— Или городская камера пропустила машину.
Ирина Даниловна увеличила служебные данные файла.
— Пропусков в записи нет. Непрерывность подтверждается последовательностью кадров и журналом сервера. Но камера видит дорогу, а не сами ворота. Машина могла выехать и остановиться между портом и перекрёстком.
— Там есть куда свернуть? — спросил Андрей.
— Один въезд на старую таможенную площадку, — ответил Тарасов. — Она принадлежит порту и соединена с внутренним проездом через складской ряд.
Старый склад Павел отметил на схеме временем 23:40. Андрей провёл пальцем по копии карты, не касаясь журнала.
— То есть шлагбаум мог открыться, машина могла отметиться как вышедшая, но остаться внутри портовой территории или заехать на площадку до городской камеры.
— Могла, — сказал следователь. — Но сначала выясним, существовала ли машина.
Он передал Андрею фотографию из базы регистрации. Синий «Вольво», номер М 417 КР, принадлежал фирме «БалтТрансРемонт». Ни порт, ни Ракитин в учредителях не значились. Тарасов набрал указанный номер фирмы на громкой связи.
Мастер ответил после третьего гудка. Узнав номер машины, засмеялся:
— Она у нас сама никуда не ходит с сентября. Коробку сняли, кабина на подпорках.
— Где машина находилась в ночь со вторника на среду?
— Во дворе мастерской.
— Это можно подтвердить?
— Камера есть. И акт ремонта. И коробка отдельно лежит, если хотите посмотреть.
— Кто имел доступ к государственным номерам?
Смех прекратился.
— Номера на машине. Передний могли открутить, двор ночью сторожит один человек. Но зачем?
— Проверяем запись в журнале. Ничего не трогайте. Сотрудники приедут сегодня.
После разговора Тарасов отметил время звонка.
— Теперь машина в журнале есть, а на дороге и в движении её нет.
— Номер могли повесить на другой тягач, — сказал Андрей.
— Могли. Камера на портовом шлагбауме должна показать кабину, но запись за нужный час испорчена засветкой.
— Случайно?
— Пока это только качество изображения. Не подсказывайте преступлению умысел раньше эксперта.
Тарасов произнёс почти теми же словами, которыми Андрей останавливал Марину. Это не задело. Правило имело смысл именно тогда, когда применялось ко всем версиям.
Ирина Даниловна открыла второй файл — запись с муниципальной камеры у ремонтной мастерской. Изображение было чёрно-белым, но синий тягач узнавался по светлым полосам на кабине. С полуночи до двух во двор никто не входил. Машина стояла без переднего колеса, под рамой виднелась опора. В 00:18 по мокрому капоту прошла тень ветки, и больше ничего не изменилось.
— Государственный номер различим? — спросил Тарасов.
— Передний частично закрыт снятым бампером, заднего на тягаче нет, он крепится на прицепе, — сказала специалистка. — Но машину нельзя привести в движение без крупных работ.
— Значит, в портовом журнале использовали данные машины, которую точно не могли встретить на дороге, — сказал Андрей.
— Именно данные, — поправил Тарасов. — Не обязательно номера как металлические таблички.
В журнале рядом с записью стояли инициалы контролёра — А. П. Юдин. Его уже опросили ночью. Юдин утверждал, что видел синий тягач и проверил пропуск через закрытое стекло будки. Номер прицепа ему продиктовал водитель, потому что грязь закрывала последние цифры.
— Лицо водителя? — спросил Андрей.
— Капюшон, тень от козырька. Узнать не сможет. Пропуск оказался оформлен на водителя «БалтТрансРемонта» Игоря Шубина.
— Тот был в мастерской?
— В больнице. Аппендицит, операция за день до смерти Павла.
Ложная запись была собрана из настоящих частей: существующая машина, настоящий водитель, действующий когда-то пропуск. Именно поэтому она прошла беглый контроль. Выдуманный номер заметили бы сразу. Номер сломанного тягача выглядел надёжно, пока кто-нибудь не посмотрел на сам тягач.
— Кто в порту знал, что машина в ремонте, а водитель в больнице? — спросил Андрей.
— Диспетчер транспортного отдела. Возможно, весовая. Ракитин получал суточный список допущенных машин. Круг пока широкий.
Тарасов перевернул страницу журнала. В 00:31 был отмечен выезд платформенной тележки на техническую мойку. Отдельной строки для неё не полагалось: приписка появилась на полях чужим почерком. Возврат не указан.
— Тележки через автомобильный шлагбаум не выпускают, — сказал Андрей.
— Юдин говорит, что записал её как груз на прицепе контейнеровоза.
— Тогда почему время отличается на тринадцать минут?
— Он исправил объяснение. Сначала сказал, что тягач выехал в 00:18, потом вспомнил остановку для крепления тележки и записал 00:31 на полях.
Андрей посмотрел на две строки. Если верить им обеим, контейнеровоз покинул порт, а через тринадцать минут вывез тележку, уже находясь за воротами.
— Нельзя погрузить тележку на машину после её выезда, — сказал он.
— Можно, если отметка 00:18 означала не выезд, а начало перемещения внутри территории.
Тарасов впервые сам произнёс эту версию. Он положил рядом карту порта. От четвёртого участка к шлагбауму шла дорога, но перед будкой ответвлялась к старому складу и таможенной площадке. Датчики на внутренних воротах сохраняли только время открытия, без номера машины. В 00:17 ворота складского ряда открылись пропуском мастера участка Виктора Ракитина. В 00:32 закрылись.
— Он объяснил, что проверял протечку крыши, — сказал Тарасов. — Камера внутри склада не работала из-за отключённого автомата.
— А пост у старого склада нашёл мокрый след от коробки.
— След старый, возраст точно не определить. Не соединяем пока.
Дверь кабинета открылась, вошла сотрудница с пакетом документов из порта. Среди них оказался суточный лист диспетчера. В графе машины М 417 КР было написано: «внутр. перест. Р-1148, скл. С-4». Затем слова зачеркнули одной линией, сверху вписали «южн. база». Оригинал позволял видеть нижнюю запись, на копии она почти исчезала.
Тарасов вызвал эксперта для изъятия листа и никому не позволил брать его руками. Андрей наклонился, но не подошёл ближе.
— С-4 — старый склад? — спросил он.
— По плану да.
— Тогда журнал выезда переделали из внутреннего перемещения.
— Похоже на это. Окончательный вывод после исследования чернил и опроса диспетчера.
На обороте листа стояла подпись Льва Гущина в строке сверки массы. Время — 00:36. Он утверждал, что закончил работу в одиннадцать вечера и ушёл домой. Камера проходной показывала его выход в 23:08, но обратного входа не было.
— Подпись могли поставить за него, — сказал Андрей.
— Или он вернулся через служебную калитку. Или подписал пустой лист раньше. Три версии, — отозвался Тарасов.
Телефон следователя завибрировал. Он прочитал сообщение и включил громкую связь при следующем звонке. Сотрудник из мастерской докладывал с места: коробка передач «Вольво» снята шестнадцать дней назад, машина стоит на опорах, передний номер на месте. Камеры двора подтверждают непрерывное нахождение тягача. Прицеп 3082 фирме никогда не принадлежал; номер такого прицепа зарегистрирован в соседней области и списан после пожара четыре года назад.
— Фиксируйте всё, — сказал Тарасов. — У сторожа возьмите объяснение, записи изымайте с владельцем системы.
Теперь в портовом журнале не осталось ни одной движущейся вещи, которую можно было найти: тягач стоял разобранным, водитель лежал после операции, прицеп был списан, контейнер не прошёл городскую камеру. Однако внутренние ворота открывались пропуском Ракитина ровно в тот промежуток, который журнал называл выездом.
— Смена без машины, — сказала Ирина Даниловна, закрывая видео.
— Машина могла быть другая, — возразил Тарасов. — Но запись о ней ложная.
В полдень привезли диспетчера порта Галину Мельник. Андрей вышел в коридор, чтобы не присутствовать при допросе. Через стеклянную дверь он увидел женщину лет сорока пяти в зелёной куртке. Она держала сумку на коленях и непрерывно разглаживала ремень.
Тарасов разговаривал с ней больше часа. Потом позвал Андрея не в кабинет, а к схеме на стене.
— Мельник признала исправление. Первую строку записала с радиосвязи: Ракитин распорядился переместить Р-1148 к С-4. Через двадцать минут он принёс ей пропуск «БалтТрансРемонта» и велел оформить выезд на южную базу. Сказал, что внутреннее перемещение отменено.
— Она видела контейнеровоз?
— Нет. Её окно смотрит на стоянку, не на дорогу. В рации слышала голос Ракитина и ещё одного мужчины. Второго не узнала.
— Запись радиопереговоров есть?
— Система хранит трое суток. Сегодня четвёртый день, ночной файл должен был автоматически удалиться в полночь.
— Должен был?
— Архивист сделал резервную копию после смерти Павла. Не по инструкции, а потому что Павел за неделю до этого попросил сохранять ночные переговоры по Р-1148. Копия лежит на отдельном диске, который сейчас изымают.
Павел снова оставил не готовое обвинение, а направление. Он понимал, что записи исчезают через трое суток, и успел попросить человека нарушить привычку автоматического удаления. Эта предусмотрительность не спасла его, но не дала ночи раствориться полностью.
— Мельник знала, почему запись меняют? — спросил Андрей.
— Говорит, решила, что контейнер действительно повезли на базу другим маршрутом. Юдин потом принёс журнал со временем 00:18, и она подогнала свой лист. За это получит отдельную оценку, но пока сотрудничает.
— Ракитин уже знает об изъятии?
— Знает, что полиция работает с журналами. Сегодня он не вышел на смену: сообщил о температуре.
— Проверили дом?
— Наряд разговаривал с ним через дверь. Он дома. Оснований задерживать пока нет.
Слова «пока нет» прозвучали осторожно. Ложный журнал доказывал сокрытие перемещения, но ещё не убийство. Ракитин мог сказать, что защищал коммерческую тайну, исправлял ошибку или выполнял чужое распоряжение. Каждую ложь следовало привязать к предмету, времени и человеку.
Андрей подписал объяснение о разговоре с Сергеем. Перед уходом Тарасов дал ему прослушать короткий фрагмент только что изъятой радиозаписи.
Сначала шёл треск, потом голос диспетчера: «Четвёртый, подтвердите Р-1148 на С-4».
Мужчина ответил: «Подтверждаю. Ворота мои».
Голос принадлежал Ракитину. После паузы другой мужчина сказал: «Платформу тоже туда. Потом смоем».
Два слова Андрей расслышал отчётливо. Тембр казался знакомым, но запись была короткой и искажённой.
— Сергей? — спросил Тарасов.
— Похож. Утверждать не могу.
— Гущин?
— Тоже может быть. Оба говорят низко, оба проглатывают окончания. Нужна экспертиза и длинный образец.
— Хорошо.
Тарасов выключил запись прежде, чем Андрей успел прослушать второй раз.
— Слово «смоем» относится к платформе или к чему-то на ней? — спросил Андрей.
— Из фрагмента неясно. Полный файл длится сорок две минуты. Эксперт снимет шум.
На улице Андрей увидел Марину. Она стояла у входа с папкой в руках и не пыталась пройти внутрь.