Девушка для забытого дракона

Глава 1

В тот день я собиралась выйти замуж, хотя Мартен об этом ещё не знал. Вернее, он-то как раз знал и уже полгода уговаривал меня сказать родителям, но я всякий раз находила причину подождать. Сегодня причины кончились: крыша над кузницей была починена, два серебряных лежали в шкатулке под моими чулками, а проводить ещё одну зиму в разлуке мне совершенно не хотелось.

Я сидела у окна и штопала передник тётушки Берты, стараясь не улыбаться каждому стежку. Передник прорвался в таком неудобном месте, что проще было пришить новый карман, чем объяснять хозяйке, почему заплата выглядит как подмоченная груша. Мама поглядывала на меня от печи и слишком старательно не задавала вопросов.

— Ты этот карман к свадьбе закончить собираешься? — наконец поинтересовалась она, вытирая руки о полотенце. — Берта уже дважды присылала внука, а ты всё над ним вздыхаешь. Я бы поняла, если бы ты рубашку кузнецу шила, но передник-то чем провинился?

Я уколола палец и сунула его в рот, чем окончательно выдала себя. Мама довольно хмыкнула, подвинула ко мне блюдце с ломтём хлеба и вернулась к похлёбке. На хлебе лежал тонкий кусочек сыра, и я мысленно отметила, что она опять оставила себе одну корку.

— Сядь хоть ненадолго, — попросила я, разделив ломоть пополам. — Картофель сам доварится, если на него не смотреть. А если папа придёт раньше и обнаружит тебя без дела, скажем, что ты учила меня лениться, раз уж другим полезным вещам научила.

Передник я всё-таки закончила до того, как в колодце перестало отражаться солнце. Берта расплатилась двумя яйцами, посмотрела на новый карман и объявила, что теперь её фартук наряднее праздничного платья. Я спрятала яйца в корзинку и пошла через площадь, прикидывая, можно ли вечером заговорить о свадьбе до ужина, чтобы не дать отцу уйти спать раньше разговора.

У колодца двое работников прибивали к столбу жестяного дракона. Ему вырезали зубастую пасть и крылья с острыми концами, а один глаз получился выше другого, отчего древний ужас побережья выглядел сердитым и слегка пьяным. На земле лежали чёрные ленты, и ветер гонял по камням обрезки.

— Говорят, завтра повезут, — сказала жена мельника, когда я остановилась пропустить тележку. — Нашей очереди сто лет не было, а вот поди ж ты, дожили. Хорошо ещё, баронская кухарка сказала, будто выбирают среди незамужних в большом доме.

Я взглянула на верхушки башен за садовой стеной и подумала о горничных, с которыми иногда менялась выкройками. Мы все знали, что каждые десять лет одно из прибрежных владений отправляет девушку в Серый Утёс, но знание это обычно лежало где-то рядом со сказками о морских змеях. Даже теперь, под жестяными крыльями, я почему-то была уверена: настоящее несчастье не может начаться в день, когда у меня в корзинке два яйца, а дома надо нарезать хлеб.

На обратном пути я задержалась у нашей калитки, поправляя расшатавшуюся петлю обломком проволоки. Земля уже тянула холодом, в огороде темнели мокрые стебли, а из открытого окна пахло луком и дымом. Я вспомнила Мартенову ладонь у себя на затылке и улыбнулась так глупо, что пришлось пригнуться над петлёй, хотя никто меня не видел.

Отец появился со стороны поля, когда я ещё возилась с проволокой. Он нёс мотыгу за самое лезвие, волоча черенок по земле, и не ответил на мой вопрос, не случилось ли чего с лошадью. Только положил тяжёлую руку мне на плечо и осторожно отодвинул от калитки, как отодвигают человека с дороги перед повозкой.

В доме он не умылся и даже не снял сапог, чего мама никогда ему не позволяла. Поставил мотыгу в угол, вынул из-за пазухи сложенный лист и положил на стол прямо в лужицу от мокрой кружки. На воске отпечатался баронский кабан. Мама вдруг опустила половник обратно в горшок и сказала таким голосом, которого я прежде у неё не слышала:

— Только не говори мне, Ян, что ты это принёс. Скажи, что тебя послали передать соседям или спросить дорогу. Скажи хоть что-нибудь, пока она ещё не поняла.

Отец посмотрел на меня, и все разговоры на площади внезапно сделались очень ясными. Я успела подумать, что следовало сразу спросить имя, хотя от этого ничего бы не изменилось. Потом он придвинул ко мне бумагу, и я прочитала своё имя сама.

— Завтра на рассвете, — произнёс отец, не поднимая глаз. — От наших владений отправляют тебя. Управляющий сказал собрать тёплую одежду и не задерживать возницу.

Я стояла так близко к столу, что край упирался мне в бёдра, но вдруг перестала его чувствовать. На бумаге ровными строчками было написано, где я живу, сколько мне лет и кто должен доставить меня к дороге на Серый Утёс. После моего имени писарь поставил аккуратную точку, будто закончил счёт за мешок овса.

— Нет, — сказала мама и взяла лист прежде, чем я сумела дочитать. — У Освальда Ровена полон дом людей, а у нас одна дочь. Пусть выбирает среди тех, кому платит жалованье, раз ему непременно понадобилась чья-то жизнь.

Отец провёл ладонью по лицу. Мама перечитала приказ, словно искала ошибку. Я ждала, что он возразит ей.

— Мы продадим корову, — заговорила она торопливо. — И овец, если нужно, и сундук моей матери, там хорошее дерево. Ты пойдёшь обратно и скажешь, что мы заплатим, сколько надо, только пусть найдут другую службу, другую повинность, что угодно.

— Это не денежный сбор, Агна, — ответил он. — Я предлагал отработать, обещал всю зиму возить лес. Мне велели перестать тратить время и напомнили, кому принадлежит наш дом.

Услышав про дом, я наконец пошевелилась и села на лавку. Под пальцами оказалась старая зарубка, которую я сделала ножом ещё девочкой, когда хотела измерить, насколько выросла за лето. Отец тогда ругал меня за испорченное дерево, а потом сам вырезал рядом год, чтобы зарубка не пропала зря.

— И что будет, если я откажусь? — спросила я. — Мне двадцать два года, я умею работать и могу наняться в другом месте. Неужели барону мало того, что мы уже отдаём с каждого урожая?

Он ответил не сразу, и я успела услышать, как кипит на печи похлёбка. Потом отец перечислил выселение до конца недели, взыскание недоимки и обвинение в неповиновении договору побережья. Арестовать обещали его, потому что приказ вручили старшему в семье, и мама медленно положила бумагу на стол.

— Значит, ты согласился, — сказала я, глядя на его неподвижные руки. — Тебе объяснили, что отберут, и ты решил отдать меня. Даже не пришёл сначала спросить, что я об этом думаю.

— Я ничего не решал, Эвелина, — глухо ответил отец. — Меня привели к управляющему прямо с поля и прочитали твоё имя. Ты думаешь, я сам попросил вписать туда мою дочь?

Мама резко велела ему не повышать на меня голос, хотя кричала уже я. Мне хотелось заставить его сказать, что он порвёт приказ, спрячется со мной в лесу, сделает хоть что-нибудь, чего не предусмотрел человек с печатью. Вместо этого отец сидел на своём месте за столом и повторял, что спорить с бароном нам нечем.

— А мной, значит, есть чем расплатиться, — выговорила я. — Я достаточно выросла, чтобы меня увезли, но ещё недостаточно, чтобы со мной поговорили. Ты хоть спросил, живы ли те, которых увозили раньше?

Я схватила бумагу, смяв ещё мягкий воск, и поднялась так резко, что опрокинула корзинку. Одно яйцо покатилось под лавку, второе разбилось у отцовского сапога, но никто не нагнулся его поднять. Мама позвала меня по имени, а я уже выбежала за дверь, не взяв даже платка.

До кузницы я добралась почти бегом, с застрявшим в горле дыханием. За поворотом стучал молот, и каждый удар звучал привычно, надёжно, будто мир всё ещё держался на месте. Я толкнула тяжёлую дверь плечом и остановилась у порога, ослеплённая красным светом горна.

Мартен стоял у наковальни с закатанными рукавами и прядью волос, прилипшей ко лбу. Увидев меня, он опустил молот и улыбнулся той улыбкой, из-за которой я порой забывала, что пришла по делу. На краю верстака лежала крохотная подковка с двумя просверлёнными отверстиями, и от этой смешной заготовки у меня чуть не подкосились колени.

— Если ты опять принесла чинить сковороду, я сначала потребую ужин, — сказал он, но тут же перестал улыбаться. — Эва, что случилось, ты почему босая? Подойди к горну, у тебя ноги мокрые насквозь.

Только тогда я посмотрела вниз и увидела, что один деревянный башмак потеряла по дороге. Я сунула ему приказ вместо ответа и села на табурет, потому что больше стоять не могла. Мартен прочитал лист, перевернул, словно самое важное могло оказаться на обороте, а потом молча задвинул дверной засов.

Он присел передо мной, взял мою ступню и стёр грязь краем чистой тряпки. На щеке у него дёргалась мышца, однако руки оставались осторожными, и я вдруг расплакалась от этой осторожности. Мартен не стал говорить, что всё обойдётся, только придвинул меня ближе и дождался, пока я смогу рассказать.

Я говорила долго и путано, возвращаясь то к отцовским сапогам, то к жестяному дракону на площади. Особенно почему-то мешала разбитая скорлупа: я никак не могла перестать вспоминать её возле ножки стола. Мартен слушал, а потом встал и достал из-под верстака дорожную сумку.

— Есть Дорн, за восточной межой, — сказал он, раскладывая её на столе. — У мастера Олвина с весны пустует место подмастерья, он звал меня ещё после ярмарки. До рассвета мы пройдём мельничную дорогу, а днём наймёмся на попутную телегу и доберёмся до него.

— Они выгонят родителей, — сказала я, сжав край табурета. — Мама не переживёт зиму без дома, а отца могут забрать вместо меня. Я сейчас злюсь на него так, что не могу дышать, но это ведь не значит, что я хочу ему зла.

Мартен сел рядом и некоторое время смотрел в горн. Он не стал обещать, что барон забудет о нас к завтрашнему обеду, и за это я была ему благодарна. Вместо красивых слов мы начали считать: сколько стоит комната в Дорне, сколько он заработает до зимы, когда сможет передать деньги моим родителям.

— Если останешься, тебе не дадут помочь им никогда, — тихо сказал он. — А там хотя бы сможем что-то сделать, пусть не сразу. Олвин человек упрямый, у него три сына работают в городской страже, баронские люди не станут хватать нас посреди его двора.

Я вспомнила, как прошлой зимой Мартен несколько вечеров приходил чинить нашу печную заслонку, хотя отец каждый раз говорил, что мы ещё не расплатились за сошник. Мартен отвечал, что сперва надо перестать греть улицу, а о деньгах он подумает весной. Я полюбила его не в тот вечер, когда он впервые поцеловал меня за мельницей, а гораздо раньше, когда увидела, как он подсунул маме её же монету, уверив, будто она дала лишнюю.

— Я пойду, — сказала я и почувствовала, как страшно произнести это вслух. — Только мы обязательно напишем им, сразу, как доберёмся. Не позволю маме думать, что я лежу где-нибудь в канаве или уже у дракона.

Он поцеловал мои холодные пальцы и прижался к ним лбом. Потом нашёл пару старых сапог ученика, набил носки тряпками и заставил меня съесть хлеб с мясом, хотя глотать было почти невозможно. На верстаке осталась маленькая подковка, и, заметив мой взгляд, Мартен протянул её мне, смущённо пожав плечами.

— Хотел сделать тебе застёжку для свадебного пояса, — признался он. — Ещё не отполировал, да и отверстия кривоваты, но теперь, видно, придётся носить такую. Зато на счастье я её ковал с большим старанием, это ты уж учитывай.

Я спрятала подковку за вырез платья, удерживая под тканью, пока он не продел в отверстия шнурок. От близости его лица стало немножко легче, и я сама потянулась за поцелуем, торопливым и солёным от слёз. Мартен придержал мой затылок и сказал, что больше никому не позволит меня забрать.

Через заднюю дверь мы вышли уже в сумерках, оставив в кузнице прикрытый горн. Мартен нёс сумку, а мне достались узелок с едой и запасной плащ, пахнувший шерстью и дымом. Я всё время ждала окрика, но за огородами только скрипела сухая ботва и где-то ругалась женщина, загоняя гусей.

У мельницы мы свернули с дороги в орешник. Колесо стояло, вода сочилась под заслонкой, и в тишине было слышно, как сумка постукивает пряжкой о Мартеново бедро. Я перестала оглядываться на деревню и впервые подумала, что через год смогу вспоминать сегодняшний вечер из своей комнаты в Дорне.

— Напишем, что уехали ещё до приказа, — предложила я, стараясь говорить негромко. — Будто ты получил место заранее и я просто решила пойти с тобой. Тогда отец сможет показать письмо управляющему и сказать, что не знал, где меня искать.

Мартен кивнул, хотя по его лицу я увидела, что он тоже не слишком верит в защитную силу письма. Он сказал, что лучше отправить его с торговцем, которому доверяет Олвин, и отдельно передать маме деньги. Мы обсуждали самые простые вещи, вроде цены свечей и того, где купить одеяло, потому что о другом думать было слишком страшно.

На восточной меже рос старый бук с расщеплённым стволом. Когда я была маленькой, отец показывал на зарубку у его корней и объяснял, что за деревом уже другая земля, хотя трава с обеих сторон выглядит одинаково. Теперь я смотрела на чёрную развилку впереди и считала шаги, словно после последнего кто-то непременно отнимет у барона право произносить моё имя.

Сначала я заметила огонёк между ветвями и решила, что это поздний путник. Потом лошадь переступила на дороге, звякнуло железо, а с другой стороны орешника поднялся человек с арбалетом. Мартен остановился так резко, что я ударилась ему в спину, и фонарь направили нам в лицо.

— Куда собрались на ночь глядя? — спросил конный, придерживая поводья. — До утра все выходы из владения под присмотром, приказ барона. С дороги сойдите и назовитесь, чтобы нам не пришлось за вами гоняться.

— Сестру к тётке веду, — ответил Мартен, положив ладонь мне на плечо. — У женщины жар, послали за помощью, а я один по темноте её не отпущу. Ты меня знаешь, Грет, я с твоей кобылы в прошлом месяце трещину сводил, ещё велел не пускать по камням.

Это был десятник Грет, иногда привозивший в кузницу свою кобылу. Он посмотрел на Мартенову сумку, и я сразу поняла, что мы взяли слишком много для короткой дороги. Он велел мне откинуть капюшон, а когда я не послушалась, спешился и подошёл сам. От фонаря пахнуло горячим маслом, и в жёлтом свете я увидела листок, который он держал поверх перчатки.

— Эвелина Рид, двадцать два года, — прочитал он, почти не глядя в бумагу. — Тёмно-русые волосы, глаза серые, шрам на левом большом пальце. Покажи руку, девушка, не заставляй меня хватать тебя при нём.

Я спрятала пальцы в складки плаща, но Мартен уже отодвинул меня за спину. Один из стражников потянулся к его сумке, и он отбросил чужую руку так, что мужчина отступил в грязь. Всё случилось быстро: короткая ругань, удар древком в живот, Мартенов хрип и блеск меча, который Грет выдернул из ножен.

— Не трогайте его, я пойду! — крикнула я, вцепившись в Мартенов рукав. — Слышишь, не надо, пожалуйста, посмотри на меня. Я пойду с ними, только убери руки, они тебя убьют.

Он попытался выпрямиться, но двое уже держали его за плечи. Я видела кровь на его губе, видела, как он старается вдохнуть, и не могла понять, почему сама до сих пор стою на ногах. Десятник велел связать ему запястья и отвернулся от моих просьб, будто гораздо важнее было проверить подпругу.

— За сопротивление посидит у управляющего, — сказал Грет, возвращая меч в ножны. — Если ты до утра перестанешь искать себе дорогу, никто его больше пальцем не тронет. А попробуешь ещё раз, я уже не смогу объяснить, что кузнец тут ни при чём.

Мартен успел произнести моё имя, прежде чем его повели к телеге, стоявшей за буком. Я шагнула следом и получила поперёк груди жёсткую руку десятника, пахнувшую кожей и лошадиным потом. Потом у меня забрали дорожный узелок, развернули к деревне, и граница осталась за спиной совсем близко, в каких-нибудь двадцати шагах.

Обратно меня вели по большой дороге, даже не стараясь скрыться. В домах ещё горели огни, но двери закрывались раньше, чем мы успевали приблизиться, и я не знала, чего хочу больше: чтобы кто-нибудь вышел или чтобы никто меня не увидел. К нашей калитке мама выбежала без платка, и Грет придержал меня, пока она не остановилась.

Он велел держать дочь дома, сам проверил задний выход и поставил у окна молодого стражника с копьём. Отец не стал спорить, только спросил, куда увели Мартена, и получил короткое «в темницу». Когда засов снаружи лёг на место, я услышала, как мама резко втянула воздух, будто удар пришёлся по ней.

На полу возле стола уже было чисто, а яйцо, укатившееся под лавку, стояло в маленькой миске. Мама заметила мой взгляд и зачем-то объяснила, что оно целое, даже не треснуло. От этих слов я села прямо на порог и заплакала так, как не плакала даже в кузнице, закрыв лицо обеими руками.

Она не спрашивала, о чём я думала и куда надеялась уйти в неподходящих сапогах. Просто опустилась рядом и обняла, прижимая мою голову к своему плечу. Отец поднял брошенный плащ, потом постоял с ним посреди комнаты и ушёл к печи, не зная, куда его положить.

Позже мама нагрела воду и вымыла мне ноги, хотя я пыталась отобрать у неё тряпку. На левой пятке оказался длинный порез, которого я не чувствовала, пока она не коснулась кожи. Я смотрела на её склонённую голову, на седую прядь у уха и впервые всерьёз поняла, что утром могу увидеть её в последний раз.

— Ты думаешь, он меня съест? — спросила я, и голос прозвучал так тихо, что пришлось повторить. — На площади говорили разное, а я даже не слушала. Я думала, это случится с кем-нибудь другим, мама, и теперь мне ужасно стыдно.

Мама отжала тряпку и долго разглаживала её у себя на коленях. Она сказала, что люди всегда охотнее рассказывают страшное, когда не знают правды, а о Сером Утёсе никто из наших ничего не знает наверняка. Потом обняла меня ещё раз, и я была благодарна, что она не назвала меня дурочкой и не пообещала того, во что сама не верила.

Мы собирали вещи в старый сундук, с которым мама когда-то пришла в этот дом. Тёплое платье пришлось перешить у рукавов, чулки лежали непарные, а хорошую рубашку она велела надеть сразу, чтобы не испачкалась в дороге. На дне нашлось место для гребня, куска мыла и чистого полотенца, которое всё берегли для гостей.

— Это возьми, — сказала мама, доставая из своего мешочка короткий нож в потёртых ножнах. — Хлеб нарезать, шнур перерезать, мало ли для чего пригодится. Только спрячем в подкладку, чтобы эти любопытные не отобрали ещё у порога.

Она распорола боковой шов плаща и пришила ножны так, чтобы рукоять находилась под левой рукой. Рядом закрепила иглу, обёрнутую лоскутом, и несколько раз проверила, не колет ли она через ткань. Мне всё хотелось спросить, откуда у неё этот нож, но я боялась услышать в ответ историю, которую потом не успею дослушать.

Отец подошёл, когда сундук был почти полон, и поставил рядом мои отчищенные башмаки. Сказал, что соседский мальчишка нашёл потерянный у ручья и принёс, пока меня водили к меже. Я поблагодарила, не глядя на него, и мы оба поняли, насколько чужим вышло это вежливое слово.

— Я просил управляющего взять другую, — выговорил отец после долгого молчания. — Потом понял, что прошу о том же самом для чужой семьи, и заткнулся. Не знаю, что ещё я должен был сделать, Эва, но знаю, что сделал мало.

Мне хотелось обнять его, потому что он постарел за этот вечер, и одновременно хотелось оттолкнуть за то, что обнять по-прежнему хотелось. Я спросила, почему он не пришёл ко мне сразу, и он ответил, что боялся услышать именно тот вопрос, который я задала за ужином. Я не сказала, что прощаю его, и он не стал просить.

За окном стражник переступил с ноги на ногу, и по ставне скользнула тень копья. Я вдруг вспомнила Мартеновы связанные руки и повернулась к двери прежде, чем успела испугаться. Отец хотел остановить меня, но мама удержала его за рукав и постучала в дверь. Снаружи скрипнул засов, и я приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы видеть калитку.

Я позвала Грета, оставшегося у калитки, и дождалась, пока он подойдёт. Спросила, может ли он передать управляющему, что я поеду утром, но Мартен должен выйти на свободу после моего отъезда. Мне хотелось говорить твёрдо, однако на слове «свобода» голос предательски дрогнул, и пришлось сжать пальцы на дверном косяке.

— Ты не торгуешься, девушка, — устало произнёс десятник. — Кузнец жив, лекаря к нему послали, больше я тебе ничего не скажу. Собирайся и ложись, завтра ехать далеко, а мне приказано доставить тебя без новых затей.

Я попросила ещё раз, уже без всякой твёрдости, и увидела, как он отвёл глаза. Потом он вернулся к калитке, оставив меня с рукой на холодном дереве, и мама тихо закрыла дверь. Мы ещё долго сидели возле сундука, хотя складывать было больше нечего.

Лечь я так и не смогла, только устроилась на лавке под маминым одеялом. Подковка на шнурке упиралась в грудь, и я держала её сквозь рубашку, стараясь вспоминать кузницу до того, как пришла туда с приказом. Отец сидел у потухшей печи, мама дремала рядом со мной, а снаружи до самого рассвета кашлял молодой стражник.

Когда за окном посерело, он вдруг сказал кому-то, что ночью прихватило землю. Почти сразу у калитки остановилась повозка, и колёса тихо захрустели по первому инею. Я поднялась прежде, чем меня позвали, поправила подкладку под левой рукой и в последний раз за это утро посмотрела на наш стол.

Глава 2

Мама завязывала мне платок так долго, будто от ровного узла зависело, куда меня увезут. Пальцы у неё не слушались, и я сама подхватила концы, спрятав под подбородком дрожащую улыбку. Сказать что-нибудь ободряющее не получалось: за открытой дверью ждал Грет, а возле калитки незнакомый мужчина проверял, крепко ли привязан мой сундук.

Отец вышел первым и подал мне руку, когда пришлось забираться на повозку. В последний момент я всё-таки сжала его пальцы, но он уже отпустил, решив, что я просто боюсь соскользнуть с подножки. Мама шла рядом до поворота, придерживая борт, и только там позволила соседке увести себя с дороги.

— Я передал, о чём ты просила, — сказал десятник, остановив лошадь возле повозки. — Больше ночью кузнеца не трогали, можешь хоть об этом не беспокоиться. И не вздумай прыгать на ходу: довезти тебя велено целой, так что далеко уйти не получится.

Я спросила, когда Мартена отпустят, хотя заранее знала, что ответа не будет. Грет поправил перчатку, посмотрел на возницу и велел трогать, не оставив мне даже удобного случая возненавидеть его за прямой отказ. До края деревни он ехал рядом, потом свернул к баронскому дому, и дальше со мной остался только человек на облучке.

Лес принял нас без всякой торжественности: под колёсами чавкала грязь, в голых ветвях ссорились птицы. У первого оврага возница слез и повёл лошадь под уздцы, а я принялась прикидывать, успею ли добежать до деревьев, пока он отвернулся. Потом он бросил взгляд на меня, и я вспомнила связанные за спиной руки Мартена.

— Как вас зовут? — спросила я, когда мужчина снова сел на облучок. — Мы ведь будем ехать вместе ещё не один час, а я даже не знаю, к кому обращаться. Если у меня замёрзнут ноги и я попрошу остановиться, вам всё равно придётся отвечать.

Он назвал себя Борсом, не поворачивая головы, и придвинул мне краем локтя запасную попону. Я укрыла колени, поблагодарила и спросила, бывал ли он в замке прежде, но на этот раз мужчина только дёрнул вожжи. По тому, как он держал плечи, я поняла, что молчание ему даётся не легче, чем мне разговор.

Сторожка стояла там, где лес поредел и между стволами проступило белёсое небо. Под навесом лежали новые мешки зерна, на верёвке сушились рукавицы, а возле крыльца мальчишка чистил рыбу над деревянной лоханью. Я поймала себя на нелепой надежде: раз здесь спокойно готовят обед, значит, и впереди меня ждёт что-то, с чем люди умеют жить.

Дальше лес внезапно оборвался, и ветер ударил в лицо так сильно, что я зажмурилась. Когда открыла глаза, впереди оказалась огромная серая скала, отделённая от берега полосой воды, а на ней поднимался замок с неровной линией башен. Я раньше видела море только издалека и не знала, что оно может шуметь внизу так сердито, словно его заперли в слишком тесном месте.

Каменная дорога кончалась у маленькой будки с железной дверью. Борс достал из-под одежды ключ, открыл её и скрылся внутри, оставив меня слушать лязг и медленное постукивание цепи. Над водой начал опускаться мост, и я заметила на противоположной стене широкие тёмные потёки под его креплениями.