Девушка для забытого дракона

— За мной когда-нибудь приедут? — спросила я, прежде чем он взял вожжи. — Мне сказали только собрать вещи, а сколько здесь положено оставаться, никто не объяснил. Вы ведь не в первый раз ездите этой дорогой, Борс, не делайте вид, что не расслышали.

Борс ответил, что прежде возил грузы только до сторожки, а сегодня ему приказано доставить меня к воротам, и взял вожжи. На середине моста повозку качнуло, и сундук стукнулся о борт. Я невольно посмотрела вниз: волна разбивалась о камни у подножия скалы, а в стороне между ними темнел узкий проход, куда вода уходила сплошной белой пеной. Спрыгнуть здесь означало не сбежать, а просто исчезнуть раньше назначенного срока.

У ворот Борс остановил лошадь и торопливо принялся отвязывать ремни. Я спустилась сама, придерживая плащ, и хотела помочь с сундуком, но он поставил его на землю так резко, что внутри глухо стукнуло что-то деревянное. Широкие створки были открыты, однако за ними никто не ждал и даже собака не вышла посмотреть, кого привезли.

— Вы хоть до дома помогите донести, — попросила я, показывая на длинную дорожку. — Здесь же ступеньки, а у сундука одна ручка держится на честном слове. Я не прошу оставаться со мной, только не бросайте вещи прямо на дороге.

— Дальше мне нельзя, — сказал он и отступил к колесу. — По дорожке пойдёшь прямо, дверь должна быть открыта. И сундук лучше не тащи за ручку, возьми снизу, он у тебя совсем рассохся.

Последнее замечание прозвучало так буднично, что я даже не сразу поняла: он действительно уезжает. Пока я пыталась придумать ещё какой-нибудь вопрос, Борс взобрался на облучок и развернул повозку почти на месте. Слишком резко щёлкнул кнут, хотя лошадь и без того тянулась к мосту.

Я пошла следом, решив хотя бы проводить взглядом человека, которому сегодня предстояло ужинать среди других людей. Колёса загрохотали по доскам, у будки мелькнула серая спина, и вдруг под ногами дрогнул камень. С той стороны ударил тяжёлый металлический звук, а ближайший ко мне край моста медленно оторвался от земли.

Я крикнула Борсу, но ветер отнёс голос к воде. Он то ли не услышал, то ли сделал вид, что занят лошадью, а мост продолжал подниматься, открывая пролив под каждой новой доской. Когда я подбежала к самому краю, зацепиться уже было не за что, и пришлось остановиться, чтобы не шагнуть в пустоту.

Возле креплений имелся железный кожух с узкой щелью и круглой пластиной посередине. Я потянула её, надавила, попробовала повернуть, но пальцы только скользили по мокрому металлу. Рядом на стене остались светлые прямоугольники, словно оттуда когда-то сняли часть устройства, однако понять какую я не смогла.

Тогда я закричала снова, уже не выбирая слов и не стесняясь того, как срывается голос. В ответ со скалы поднялись птицы, а на дальнем берегу Борс вышел из будки и поспешно сел в повозку. Я видела, как он нагнулся к лошади, и понимала, что он всё слышит.

За воротами начинался сад, который давно перестали подрезать. Ветви лежали поперёк дорожек, у стены поблёскивали мокрые яблоки, а в высоком бурьяне темнела перевёрнутая скамья. Всё выглядело заброшенным, пока я не заметила белую простыню на верёвке между двумя грушами.

Простыню пришпилили деревянными прищепками, под ней стояла корзина с вытертым боком. Я смотрела на эту корзину так долго, будто человек, поставивший её, мог появиться от одного моего ожидания. Потом взяла сундук снизу, как советовал Борс, и потащила к дому, через каждые несколько шагов останавливаясь перевести дыхание.

У двери я поставила его на ступень и постучала железным кольцом. Подождала, постучала ещё раз, а потом сама нажала на ручку, потому что стоять спиной к пустому саду становилось всё страшнее. Дверь подалась сразу, выпустив навстречу сухой, неожиданно тёплый воздух.

Я вошла боком, не решаясь сразу занести сундук. В широком холле пахло старым деревом, золой и едва уловимо яблочной кожурой, а на каменном полу лежал свет из высокого окна. Ковёр на лестнице выцвел до неопределённого цвета, зато посередине его совсем недавно подмели.

— Здесь кто-нибудь есть? — позвала я, придерживая дверь локтем. — Меня привезли от барона Ровена, моё имя Эвелина Рид. Я не знаю, куда нужно идти, а возница уже уехал.

Ответа не было, и я с трудом втянула сундук за порог. Слева находилась комната с открытыми дверями, где я различила кресла, высокий камин и столик возле окна, и направилась туда, надеясь найти хотя бы звонок для прислуги. На столике стояла чашка с коричневым следом на дне, а рядом лежал наполовину связанный чулок.

От вида чулка я испугалась сильнее, чем от пустой лестницы. Его оставили недавно, значит, кто-то мог стоять за спиной и молча наблюдать, как я переступаю с ноги на ногу посреди чужой гостиной. Я резко обернулась, прижав локоть к спрятанному ножу, и в этот момент за дверью послышались быстрые шаги.

Сначала появилась рука с тряпкой, потом женщина в коричневом платье, слишком широком в плечах. Она остановилась так внезапно, что задела косяк, и несколько мгновений смотрела на меня, не моргая. Лицо у неё было бледное, с тёмными кругами под глазами, а возле виска выбилась прядь, завязанная выцветшей лентой.

— Привезли, — произнесла она почти беззвучно и шагнула ко мне. — Всё-таки привезли, я уже думала, что они забыли и больше никто не придёт. Ты настоящая, да, только скажи мне что-нибудь, пожалуйста.

Не успела я ответить, как она обняла меня так крепко, что стало трудно дышать. Тряпка упала на пол, холодные пальцы стиснули мою спину, и я растерянно уставилась поверх её плеча на пустой дверной проём. Мне хотелось вырваться, но женщина дрожала всем телом, и я только осторожно положила ладонь ей между лопаток.

Она отстранилась сама, словно почувствовав, что я застыла. Несколько раз извинилась, подняла тряпку и принялась её складывать, хотя грязный край всё равно выворачивался наружу. Я заметила, что она никак не может решить, куда деть руки, и понемногу перестала ждать нападения.

— Меня зовут Эвелина, — повторила я, стараясь говорить отчётливо. — Вы здесь живёте или работаете, и мне нужно кого-нибудь о приезде предупредить? Я думала, нас встретят у ворот, но там вообще никого не было.

— Тесса, — ответила она, опустив глаза на тряпку. — А предупредить здесь некого, кроме меня, так что ты всё сделала правильно. Прости, я давно с людьми не говорила и забыла, что к незнакомым обычно не бросаются обниматься.

Я так и осталась возле кресла, не зная, можно ли сесть. Тесса проследила мой взгляд и отступила, освобождая мне дорогу. Её торопливость всё ещё немного пугала меня.

— Ты не обязана стоять смирно, — сказала Тесса, неверно истолковав моё молчание. — Здесь никто не проверяет, как ты присела и вовремя ли ответила, если ты из большого дома. Я сама целый день в первый раз боялась задеть что-нибудь, пока не поняла, что замечание мне делать некому.

Я объяснила, что никакой не служанкой приехала и до вчерашнего дня жила с родителями возле имения. Тесса спросила, сколько мне лет, сказала, что ей тридцать, и словно удивилась этому числу, произнесённому вслух. Потом посмотрела на мой сундук и предложила донести его вместе, но я попросила сначала рассказать, кто ещё находится в замке.

— Сейчас только мы, — ответила она, обхватив себя руками. — Я не шучу и не собираюсь тебя пугать, просто не знаю, как сказать помягче. Последние годы я даже со своим отражением разговаривала, чтобы не разучиться произносить слова.

Она наконец сунула тряпку в карман и спросила, давно ли я ела. Я не смогла вспомнить ничего, кроме вчерашнего хлеба в кузнице, и Тесса решительно взяла меня под локоть, на этот раз оставив возможность отойти. На кухню мы пошли рядом, а мой сундук так и остался у входа, единственная вещь, которая ещё требовала решить, где мне теперь жить.

Кухня находилась в конце короткого коридора и совсем не походила на комнаты, через которые мы прошли. Здесь горел огонь, висели вымытые сковороды и сохла на спинке стула полосатая тряпица, а на подоконнике зеленел упрямый лук в щербатом горшке. Я остановилась у порога, не ожидая увидеть посреди чужого великолепия такой понятный угол.

Тесса сняла с меня плащ, заметила, как я придержала подкладку, но ничего не спросила. Повесила его поближе к печи, налила воду в чайник и поставила на стол две чашки из разных наборов. Одну вытерла дважды, а потом со смущённой улыбкой сказала, что давно держала её на верхней полке.

— Ты всё-таки скажи про дракона, — попросила я, когда она разрезала хлеб. — Я понимаю, что ты здесь одна, но ведь нас привозят к нему, это написано в приказе. Мне нужно знать, чего ждать, даже если ты думаешь, что лучше не говорить до еды.

Она положила нож, посмотрела на мои руки и прежде ответа подвинула ближе кружку. Чай оказался слишком горячим и пах сушёной мятой, но я обхватила его ладонями, благодарная за возможность согреться. Тесса села напротив, стараясь не отводить глаз, и сказала, что ни разу не видела никакого дракона.

— Меня привезли сюда десять лет назад, — объяснила она. — Я ждала до вечера, потом до утра, потом боялась выйти из комнаты целую неделю. Если он и существует, то либо забыл дорогу в собственный дом, либо очень старательно от нас прячется.

Я спросила, не может ли он жить в другой части замка, куда она не заглядывала. Тесса признала, что несколько помещений заперты, но за десять лет не видела ни чужих следов, ни огня в окнах, ни тени над садом. Произнеся это, она потёрла запястье и добавила, что ночные звуки здесь бывают, только их издаёт вода под скалой.

— Значит, тебя тоже выбрали, — сказала я, пытаясь справиться с кашей в голове. — И родителям сказали, что отказаться нельзя, потому что договор и всё остальное. Не понимаю, зачем тогда запирать людей в пустом доме и делать вид, будто здесь кто-то их ждёт.

Тесса рассказала, что отец чинил лодки, а мать торговала сушёной рыбой, но где они теперь, она не знала. Я едва не предложила написать им и успела прикусить язык. Десять лет не поместились в моей голове: за это время у нас сменились два мельника, умерла бабушка, Мартен вырос из ученика в мастера. Я пыталась представить, что все эти годы видела бы из окна один и тот же кусок берега и не знала даже, кто дома теперь носит воду.

— Меня выбрали в другом баронстве, на рыбацком берегу, — сказала Тесса. — Когда я приехала, здесь были ещё две женщины. Марена жила дольше всех, а Сивилла приехала следующей, за десять лет до меня. Они встретили меня на этой кухне, дали поесть и сказали, что ничего страшного со мной не случится, если я не стану делать глупостей.

Они прожили втроём около года, прежде чем Марена решила, что ждать больше незачем. Вместе с Сивиллой она несколько месяцев собирала ткань, связывала полотнища и выбирала место, где до нижнего уступа казалось ближе. Тесса говорила всё тише, и я уже знала, чем закончится рассказ, но не могла заставить себя попросить её остановиться.

— Я держала фонарь, — сказала она, сглотнув. — Мне велели смотреть, не цепляется ли ткань за острый край, а узел был выше, я его не видела. Потом что-то лопнуло, и свет вырвало у меня из руки, потому что я бросилась хватать то, чего уже не было.

Я спросила, нашлись ли они потом, и сама испугалась того, насколько жестоко прозвучал вопрос. Тесса покачала головой и объяснила, что видела падение, но после темноты и пены не сумела разглядеть ничего. Утром она кричала со стены, оставляла на виду простыни и ждала лодку, однако никто не остановился возле скалы.

— Ты не могла удержать их одна, — сказала я, осторожно накрыв её пальцы своими. — Даже если бы успела схватить ткань, вас могло унести всех троих. Прости, я не знаю, что здесь нужно говорить, но не хочу, чтобы ты рассказывала это так, словно сама столкнула их вниз.

Потом я вспомнила слова женщины у колодца и спросила про десятилетний срок. Тесса отвернулась к маленькому окну над столом и сказала, что сегодняшний день отмечен у неё давно, задолго до того, как она услышала колёса. Она думала, что новую девушку привезут вместе с повозкой, в которой ей самой наконец разрешат уехать.

— Может быть, он вернётся за тобой, — выговорила я и сразу поняла, как это звучит. — Борс очень торопился, но вдруг ему просто велели сначала отвезти меня. Я видела сторожку совсем рядом, там есть люди, мы могли бы хотя бы докричаться до них.

Тесса сжала губы, однако не стала ни соглашаться, ни отнимать у меня последнюю возможность придумать хорошее объяснение. Она только спросила, съела ли я хоть кусочек хлеба, и я обнаружила, что всё ещё держу его над тарелкой. Пришлось откусить, потому что на её лице было такое отчаянное желание сделать для меня хоть что-нибудь полезное, что отказываться казалось жестоким.

После чая мы всё-таки пошли к воротам, и Тесса несла моток тонкой верёвки, хотя сама не верила, что он пригодится. Я взяла нож, решив не скрывать его от единственного человека, который мог помочь, и показала рукоять под плащом. Подруга на мгновение замерла, потом сказала, что мама у меня умная, и отвела глаза.

На площадке ветер сделался ещё сильнее, а дальний берег за послеполуденным светом выглядел обманчиво близким. Я позвала смотрителя, помахала платком и стала ждать, надеясь заметить возле будки хоть какое-нибудь движение. Тесса стояла рядом, ни разу не сказав, что пробовала всё это прежде, и от её молчания мне было легче продолжать.

Мы снова осмотрели железный кожух, теперь уже вдвоём. Тесса показала следы на камне, оставшиеся после её попыток поддеть край кухонной кочергой, а я просунула нож в щель и быстро поняла, что скорее сломаю лезвие, чем сдвину толстую пластину. За ней что-то глухо отозвалось на стук, но добраться туда без тяжёлого инструмента было невозможно.

— Я не сразу перестала искать, — сказала Тесса, когда я убрала нож. — Сначала мне тоже казалось, что они чего-то не заметили, а уж я-то замечу. Не хочу, чтобы ты думала, будто я десять лет просто сидела у печи и ждала, когда кто-нибудь всё сделает за меня.

Я ответила, что ничего такого не думаю, и попросила рассказать, где она уже смотрела. Оказалось, к окну над площадкой можно привязать верёвку, но самой верёвки не хватит даже до ближайшего уступа, а противоположный берег слишком далеко, чтобы перебросить крюк. Внизу имелся старый спуск к воде, только часть ступеней осыпалась, а течение между скалами менялось быстрее, чем успевал сообразить человек наверху.

На обратном пути мы задержались в саду: у северной стены дорожка исчезала под травой, а за зарослями темнела низкая арка. Тесса остановила меня прежде, чем я успела туда свернуть, и объяснила, что дальше начинается нижняя терраса со старым служебным спуском. Я вспомнила фонарь, выпавший из её руки, и не стала доказывать свою смелость, хотя отметила место, чтобы когда-нибудь осмотреть при дневном свете.

Кладовые находились возле кухни, за двумя тяжёлыми дверями, и там я наконец перестала понимать увиденное. На полках стояли горшки с маслом, в ящиках лежали овощи без единого пятна, а под потолком висели связки трав, пахнувшие так, будто их высушили этим летом. Я подняла крышку бочки с мукой и спросила, кто всё это привозит, если Борс ездил только до сторожки.

— Думаю, никто, — ответила Тесса, забирая у меня тяжёлую крышку. — Марена говорила, что здесь старое заклятие, и велела не высыпать ничего на пол ради проверки. Я в первый год боялась умереть с голоду, но кладовые всё ещё полны, как видишь.

Она приготовила для меня комнату ещё утром: проветрила, положила чистое бельё и растопила маленький камин. Заметив моё удивление, призналась, что в последние дни несколько раз меняла здесь воду в кувшине, чтобы к приезду она была свежей. Мне захотелось сказать, что я благодарна за ожидание, но в голове стояла мама у поворота, и слова не находились.

Мы принесли сундук вместе и поставили возле кровати, где его сломанная ручка наконец отвалилась. Тесса извинилась так виновато, будто это она сделала дерево старым, а я неожиданно засмеялась и попросила принести гвоздь, если найдётся. Смех получился коротким, неловким, зато подруга тоже улыбнулась, и в комнате сразу стало немного легче дышать.

Под вечер она оставила меня одну, предварительно объяснив, где находится её спальня и как позвать, если понадобится помощь. Я разложила вещи, повесила мамино полотенце возле кувшина и достала из-под рубашки подковку, долго державшую тепло кожи. Положила её на столик у кровати, рядом с тонкой книгой, которую обнаружила в нижнем ящике.

В книге были сказки, напечатанные крупными буквами и украшенные неумелыми рисунками. У одной страницы оторвали угол, на другой кто-то обвёл карандашом смешную лису, а на последнем листе осталось выцветшее пятно от чашки. Я провела пальцем по обложке и подумала, что до меня здесь тоже лежали без сна, пытались читать и слушали шаги в коридоре.

Снизу донёсся протяжный глухой звук, и я замерла, придерживая книгу обеими руками. Он прошёл по камню под ногами, затих, потом повторился тише, напоминая чьё-то тяжёлое дыхание во сне. Я вышла в коридор прежде, чем успела решить, стоит ли тревожить подругу, и увидела свет в её приоткрытой двери.

— Это вода в пещерах, — сказала Тесса, выслушав меня и накинув шаль. — Когда прилив поворачивает, здесь иногда даже посуда на полке дрожит, я сначала тоже пугалась. Можешь оставить дверь открытой, я ещё долго буду сидеть с вязаньем и услышу, если позовёшь.

Я вернулась к себе, но дверь закрывать не стала. Улеглась поверх одеяла, придвинула книгу к подковке и несколько раз проверила, виден ли из коридора тёплый прямоугольник света на полу. Где-то под садом снова выдохнуло море, а за стеной тихо звякнули спицы, и я впервые с утра позволила себе перестать прислушиваться к шагам тех, кто мог прийти за мной.

Глава 3

Наутро я проснулась от того, что кто-то осторожно скребётся возле двери. Спросонья решила, будто мама принесла чистую рубашку и не хочет будить меня перед работой, поэтому ответила, что сейчас встану. Только когда в проёме показалась Тесса с охапкой дров, я вспомнила, почему над кроватью чужой потолок, а из окна видна вода.

Первые два дня мы прожили очень осторожно, постоянно уступая друг другу дорогу. Подруга спрашивала, не хочу ли я чаю, раньше, чем я успевала понять, хочу ли вообще вставать, а я боялась переставить даже стул без разрешения. К вечеру второго дня от этой заботливой неподвижности у меня начали чесаться ладони, и я предложила заняться кухней.

— В маленькой столовой стоит хороший стол, — сказала я, отодвигая таз с замоченной посудой. — Если снять с него скатерть и перетащить сюда, можно будет есть возле окна, а не втиснувшись между тестом и помойным ведром. Твой рабочий стол останется на месте, только старый сундук придётся убрать в кладовую.

Тесса замерла с мокрой тарелкой в руке. Сундук стоял у солнечного окна, на крышке лежали корзина с нитками и сложенное вчетверо одеяло, и мне казалось, что для них легко найти другое место. Она сказала, что всё и так удобно, поставила тарелку сушиться и принялась мыть ту же ложку, которую только что вытерла.

— Мы ведь не собираемся жить здесь вечно, — продолжила я, принимая её молчание за сомнение. — Зато пока придётся остаться, лучше хотя бы нормально обедать, чем каждый раз двигать миски коленом. Я половину дня ничего не делаю и чувствую себя так, будто меня велели хранить до особого случая.

— Тогда не двигай мои вещи, — резко ответила Тесса. — Ты здесь два дня, а уже решила, что я неправильно сижу и не там ем. Мне было удобно, Эвелина, даже если со стороны кажется, что всё у меня не по-людски.

Я отступила от сундука, хотя ещё не успела до него дотронуться. Больше всего обидело не то, что она отказалась, а то, как быстро я превратилась из желанного гостя в человека, мешающего на собственной кухне. Я сухо сказала, что поняла, и понесла таз к двери, чтобы больше ничего не предлагать.

Тесса окликнула меня раньше, чем я вышла. Сказала, что в сундуке хранятся последние вещи из её дома, а сверху она сидела зимой, когда от окна тянуло холодом и другого света для шитья почти не было. Я поставила таз и вдруг представила её на этом продавленном одеяле в первый год, когда каждое утро ещё могло казаться началом возвращения.

— Я не знала, — сказала я, уже совсем другим голосом. — Думала, тебе тоже хочется что-нибудь изменить, раз теперь нас двое. Мне страшно, что я привыкну к этим стенам и однажды перестану помнить, зачем вообще отсюда выходить.

Она обхватила себя руками и посмотрела на окно. Призналась, что тоже мечтала о переменах, пока они не начались и не выяснилось, что теперь придётся привыкать ещё и ко мне. Я молчала, а Тесса наконец сказала, что за десять лет слишком хорошо научилась раскладывать вещи так, чтобы утром находить их на прежнем месте.

— Давай сначала спросим друг друга, — предложила я, придвигая ей стул. — Сундук можно оставить у второй стены, а одеяло положить на кресло, если тебе так будет удобно. Если нет, найдём другое место для стола, я не собираюсь отбирать у тебя всё, что помогало здесь жить.

Большой стол оказался тяжелее, чем выглядел, и передвинуть его с достоинством нам не удалось. Мы сняли столешницу, перепачкались в пыли, по очереди застряли с ней в двери и рассмеялись только тогда, когда Тесса велела мне перестать командовать деревом. Сундук в конце концов устроили возле печи, а корзину с нитками подруга сама перенесла на подоконник.

За ужином мы сидели напротив друг друга, свободно вытянув ноги. Тесса сказала, что я совершенно напрасно заставила её отмывать вторую половину окна: теперь придётся смотреть, какая там грязная рама снаружи. Я пообещала закрывать её собой, если подруга согласится утром не спрашивать разрешения разбудить меня к завтраку.

После кухни мне захотелось навести порядок и в кладовых, где вещи хранились не столько по назначению, сколько по давности знакомства с Тессой. Она уже не возражала, только попросила не трогать маленькую полку с банками, пока сама не посмотрит, что там стоит. Я взяла старую хозяйственную тетрадь с чистыми листами в конце и решила записать припасы, чтобы хотя бы в этом перестать зависеть от чужих объяснений.

— Корицу береги, — предупредила она, увидев, что я откручиваю крышку маленькой банки. — Там на самом дне, и больше я нигде не находила. Марена любила сыпать её в яблоки, а я всё берегла для случая, когда будет не жалко потратить.

Мы решили, что случай уже наступил, и пустили остатки в начинку. Пока яблоки томились у печи, я показала Тессе полку, на которой оставались два небольших мешка муки, и отметила число в тетради. Следующим утром мешков стало три, причём третий лежал ровно на том месте, где я оставила пустое пространство для кувшинов.

Я позвала подругу, уверенная, что она решила надо мной подшутить. Тесса выслушала, заглянула под полку и сказала, что прежде мука тоже не кончалась, только она никогда не считала мешки подряд несколько дней. Коричная банка осталась пустой, и почему-то именно это заставило меня поверить в увиденное.

В ящике снова лежал лук, который накануне мы перебрали почти до дна. Горшок масла оказался полон, зато у сушёных слив и пряностей количество не изменилось, как и у дорогого вина под дальней стеной. Я провела в тетради новую черту и почувствовала такое возбуждение, будто наконец нашла в этих стенах дверь, которую хотя бы можно было изучить.

Тесса принесла две одинаковые миски, и мы отмерили немного крупы из разных мешков. Я завязала горловины нитками, убрала миски на виду и велела себе не ждать чуда немедленно, а просто смотреть, что станет происходить дальше. За следующие дни ничего не прибавилось, и это тоже оказалось полезным: заклятие, похоже, действовало в определённое время, а не исполняло каждое наше желание.

— Выходит, если я захочу новое платье, корзинка его не родит, — задумчиво сказала Тесса. — А жаль, потому что у этого рукава уже больше заплат, чем ткани. Ты только не вздумай записать меня в расходы, я и так половину масла вчера уронила в тесто.

На обед Тесса приготовила солёную рыбу из большой глиняной посудины, которую я до этого обходила из-за запаха. Пока отмачивала ломти, рассказала, как отец проверял рассол и ругал покупателей, если те выносили бочонки на солнце. Я слушала и вдруг поняла, что раньше знала о её семье только то, что она не получала от них писем.

После еды мы поднялись на стену над садом, и Тесса показала, как меняется цвет воды возле скал. Там, где мне виделась просто тёмная полоса, проходило течение, а спокойная на вид заводь могла вытянуть пловца к узкому каменному горлу. Я спросила, хорошо ли она плавает, и подруга ответила, что отец научил её держаться на воде раньше, чем аккуратно держать ложку.