Двадцать два несчастья. Книга 15

Глава 1

Изотова, поджав губы, напряженно ждала моего ответа, и вот тут внутри меня шевельнулось что-то гаденькое, липкое. Она все-таки попросила моей помощи, хотя с первой минуты работы комиссии гнула свою линию о моей некомпетентности. Все-таки попросила…

И почти сразу, не успел я даже додумать эту мысль до конца, накатил жгучий стыд, потому что за этой дверью на столе сейчас мучительно умирал человек, а я, теряя время, успел подумать о том, кто здесь оказался прав. Стыд был заслуженный, так что я его проглотил.

— Ничего не резать, Елизавета Петровна, — велел я, моментально переходя в рабочий режим. — Теплый физраствор на кишку, укройте и ждите. Сосудистые зажимы, атравматические, шов шесть ноль, гепарин на промывание. Катетеры Фогарти третий и четвертый номер. Иду.

— Сергей Николаевич, постойте, — сказал у меня за спиной Иванов. — Я обязан напомнить. Вы не состоите в штате этой больницы. В дежурную бригаду не включены. Если вы сейчас войдете в операционную, то это будет…

— Федор Ильич, — сказала Изотова, глядя на него поверх маски. — Епиходов приглашен мной как экстренный консультант на сосудистый этап. Решение о его привлечении принимаю я. Нетранспортабельность и отсутствие сосудистого хирурга внесете в протокол. Остальное разберем после операции. Сергей Николаевич, быстро мойте руки.

Иванов открыл рот и закрыл его, словно выброшенная на берег рыба. Изотова скрылась за дверью, и я услышал, как она требует у санитарки для меня чистый халат и перчатки.

Сам я пошел мыть руки. Долго втирал в кисти и предплечья антисептик, выдерживал положенные минуты и прикидывал, что сейчас буду делать.

У Лапина тромб закупорил верхнюю брыжеечную артерию — сосуд, который кормит почти всю тонкую кишку. Сидит он там несколько часов, и все это время кишка задыхается. Изотова вскрыла живот, увидела темные петли и остановилась. Правильно: вырезать сейчас все, что выглядит мертвым, — значит, оставить человека без тонкой кишки, а часть этих петель еще можно вернуть, если пустить в них кровь, которая не идет из-за закупорки.

Значит, кровь. Найти ствол артерии у корня брыжейки, пережать выше и ниже, вскрыть стенку поперек. Потом использую Фогарти — это тонкий катетер с баллончиком на конце. Со спущенным баллоном нужно будет провести его сквозь пробку и ниже, там баллон раздуть и потянуть на себя, чтобы он выгреб тромб через разрез. Тройку и четверку я просил потому, что ствол толстый, а ветви тонкие, и где именно сел тромб, на ощупь сразу и не скажешь: четверка в узкую ветвь не пройдет, а тройка в стволе проскочит мимо. Промыть, зашить, снять зажимы. И только когда кишка получит кровь, смотреть, что порозовело, а что осталось мертвым. Мертвое убрать. Ничего сложного. Справлюсь. Обязан справиться.

Когда я домыл руки, санитарка завязала на мне халат, и, натянув перчатки, я вошел.

Операционная в Морках была та же самая, где я уже работал: два окна под потолком, закрашенные белым, и старая лампа. Только на столе теперь лежал человек, которого я часа два назад у крыльца принял за спящего, а над его открытым животом стояла Изотова. Если не ошибаюсь, в прошлый раз мне ассистировала Сашуля… Да уж, злая ирония судьбы.

Я подошел к столу и оценил фронт работ: тонкая кишка занимала почти все поле. Вся она была багровой, местами аж синюшной, отечной, и ни одна из петель не двигалась. Между ними стояла мутная жидкость.

Брыжейка отекла и лежала толстыми складками, а той живой, едва заметной пульсации, которая есть у любого нормального живота, если приглядеться, не было и в помине. Первые петли тонкой кишки у самого корня были розовые, и сама толстая кишка тоже. Все остальное умирало.

Изотова стояла напротив и держалась прямо. На виске у нее из-под шапочки проступила полоска пота.

Немолодая операционная сестра, которую я видел впервые, уже разложила на отдельном столике сосудистый набор: тонкие изогнутые зажимы с мягкими браншами, сосудистые ножницы и иглодержатели, две упаковки шовного материала шесть ноль и лоток с раствором. Отдельно лежали два катетера в упаковках, оба четвертого номера. У стены стояла санитарка, Полина Фролова в операционном костюме и шапочке, и она встретилась со мной глазами.

— Тройки нет? — спросил я, качнув головой на катетеры.

— В наборе только четверки, — сказала Изотова.

— Есть тройка, — сказала Полина. — В шкафу, отдельно, синяя упаковка, я на прошлой неделе перебирала.

И пошла к шкафу, пока Изотова еще открывала рот. Сестра приняла у нее упаковку, вскрыла над лотком и проверила баллон. Изотова посмотрела на Полину.

Самарцев сидел у изголовья, глядя на монитор, и пальцами одной руки регулировал что-то на капельнице, а другой держал шприц. Рядом с ним стояла анестезистка в маске и очках, которую я тоже не знал. Она набирала в шприцы то, что сказал Самарцев.

— Лапин Илья Степанович, семьдесят один год, — сказала Изотова. — Мерцательная аритмия, антикоагулянт отменен неделю назад, гепарин пять тысяч в приемном. Спаек нет. Ствол я нашла, вот здесь. — Она показала кончиком зажима, не касаясь тканей. — Дальше не пошла.

— Правильно, что не пошли, — сказал я и запустил диагностику.

Диагностика завершена.

Объект: Лапин Илья Степанович, 71 год.

Основные показатели: температура 35,6 °C, ЧСС 124, АД 88/52, ИВЛ 16 в минуту.

Обнаружены аномалии:

— Острая эмболическая окклюзия верхней брыжеечной артерии: ствол ниже устья средней ободочной артерии; крупная дистальная подвздошная ветвь.

— Критическая ишемия тонкой кишки на протяжении.

— Необратимый некроз: ограниченный участок дистального отдела подвздошной кишки.

— Метаболический ацидоз, декомпенсация.

— Фибрилляция предсердий, тахисистолическая форма.

Динамика (сравнение с первой диагностикой в приемном, интервал 1 час 10 минут):

— АД: 108/70 → 88/52 на вазопрессорной поддержке.

— Ишемия тонкой кишки: ранняя стадия → критическая.

Прогноз: без восстановления кровотока летальный исход в течение 37 минут.

Тридцать семь минут, понятно. Отсчет пошел.

Главное, я знал теперь то, чего не знал никто в этой комнате: эмбол, в данном случае тромб, не один.

Первый в стволе, второй отдельно, ниже, в ветви к подвздошной кишке, и, если достать первый и успокоиться, тот кусок подвздошной, который она кормит, так и останется без крови.

— Пока ничего не удаляем, — сказал я. — Сначала вернем кровь. Потом посмотрим, что действительно умерло. Резать будем только то, что после этого не оживет.

Изотова коротко кивнула.

— Что мне делать? — спросила она.

— Вы знаете, что уже делали и где искали, — сказал я. — Показывайте доступ. Поперечную кверху, тонкую вправо, мне нужен корень.

Изотова уверенно отвела поперечную ободочную кишку с ее брыжейкой вверх, к печени. Сестра подала ей влажные салфетки, и темные петли тонкой кишки Изотова уложила направо, под руку ассистенту, которого не было, и потому она сама придержала их предплечьем. Корень брыжейки открылся: плотный отечный тяж, идущий от позвоночника вниз и вперед. Она натянула его пальцами, и я положил на него ладонь.

Ствол верхней брыжеечной артерии я нашел дальше нижнего края поджелудочной, слева от вены. Все как в учебнике. Под пальцами он был плотный и неподвижный. Выше, у самого края железы, что-то слабо толкалось. Ниже ничего.

— Здесь, — сказал я. — Держите так.

Брюшину над артерией я рассек ножницами, тупо раздвинул жировую клетчатку, и сосуд открылся: серовато-белая трубка толщиной с карандаш, без единого движения в стенке. Две мелкие ветки я отвел на тонких держалках, которые сестра подала прежде, чем я о них попросил. Сам ствол обошел диссектором и тоже взял на держалку, выше и ниже.

— Николай Борисович, гепарин, — сказал я. — Сколько и когда?

Самарцев поднял ампулу к свету, проверяя надпись, и я тоже посмотрел на нее. «Природа веществ» развернула расчет для Лапина.

«Гепарин»

Действующее вещество: гепарин натрия.

Класс: антикоагулянт прямого действия.

Взаимодействие с организмом: подавление дальнейшего тромбообразования.

Введено ранее: 5000 МЕ внутривенно, 65 минут назад.

Индивидуальная дополнительная доза: 1000 МЕ внутривенно.

— Пять тысяч в приемном, час назад, — торопливо отчитался Самарцев. — Добавляю тысячу сейчас, чтобы под зажимами ничего не встало. Сергей Николаевич, я вас должен предупредить. Давление держится на норадреналине и на инфузии, норадреналин у меня уже такой, что я боюсь за ту самую кишку, которую вы собрались спасать. Ацидоз растет, температура тридцать пять и шесть. Экстрасистолы пошли, пока одиночные. Сколько он так протянет, я вам не скажу, никто не скажет. Мое чутье говорит: минут пятнадцать, а потом либо сердце, либо почки. Возможно, и то и другое.

— Дайте двадцать, — сказал я.

— Дам, сколько получится, — ответил Самарцев.

Маленькие зажимы я наложил выше и ниже намеченного места так, чтобы они почти не сдавливали стенку. Сестра подала одиннадцатый скальпель, и я аккуратно сделал поперечный разрез на треть окружности. Крови не было, потому что стояли зажимы, а в самом просвете, чуть ниже разреза, виднелось что-то темное и плотное. Это был он.

— Четвертый Фогарти, — сказал я.

Сестра уже держала катетер наготове, со спущенным баллоном, а проверить его она успела заранее. Приоткрыв верхний зажим, чтобы понять, есть ли ток сверху, я получил тугую струю, которую сестра сразу прикрыла салфеткой. Хорошо. Сверху кровь была. Верхний зажим вернулся на место, нижний я снял и повел катетер вниз, в темный просвет.

Первое проведение пошло легко. Я протолкнул катетер сантиметров на восемь, чтобы кончик наверняка прошел за пробку, и сестра по моему кивку дала в баллон стерильного раствора, совсем немного, ровно столько, чтобы он коснулся стенок. Я медленно потянул. На середине пути почувствовалось мягкое, живое сопротивление, катетер потянул за собой что-то тяжелое, и из разреза вышел темно-красный сгусток длиной с фалангу пальца.

Следом из разреза в артерии пошла темная кровь. Шла она обратным током снизу, от кишки.

— Пошла, — сказала Изотова с таким облегчением, что я услышал его даже через маску.

Глядя на струю, я нахмурился. Обратный ток был, но не такой, как полагалось. Он не бил, а сочился вяло и с перебоями. Так случается, когда ниже стоит еще одна пробка. Судить о кишке по цвету было пока нельзя, верхний зажим стоял на месте и кровь туда не пускал, но и этого сочащегося ручейка мне хватало.

Я повторил диагностику, проверяя оставшуюся закупорку. В заключении оставалась строка:

Сохраняется эмболическая окклюзия крупной дистальной подвздошной ветви.

— Это не все, — сказал я. — Ниже сидит второй. Держите так.

Второе проведение уперлось. Катетер со спущенным баллоном прошел на ту же глубину и остановился, и когда я чуть добавил усилия, он не двинулся, а стал изгибаться в моих пальцах. Давить дальше было нельзя. Артерия в этом месте делится, четверка упирается в развилку, и, если прожимать ее силой, стенка расслоится или порвется, а мы вместо одной закупорки получим кровотечение, которое здесь, в Морках, некому и нечем будет остановить.

Я вытащил катетер и запросил другой:

— Третий.

Сестра подала тройку, и я мысленно поблагодарил Полину за синюю упаковку.

Теперь я включил топографическую визуализацию Системы.

Топографическая визуализация активирована.

Верхняя брыжеечная артерия: визуализация ствола и дистальной подвздошной ветви.

Зона окклюзии: за изгибом ветви.

— Угол надо поменять, — сказал я Изотовой. — Иначе она тоже упрется. Возьмите корень и приподнимите на себя, вот так, чтобы ветвь выпрямилась. И не двигайте руку, что бы ни происходило у изголовья.

— Поняла, — ответила она и взялась.

Тройка пошла намного легче. Я почувствовал, как она со спущенным баллоном легко и без сопротивления проскочила развилку, после чего ушла в ветвь — дальше, чем было нужно. Я отключил визуализацию Системы, чтобы поберечь силы: перед глазами уже начинало плыть, а ноги становиться ватными. Нельзя продолжать, рука должна быть твердой.

Сестра дала в баллон долю миллилитра. Я потянул и почувствовал сопротивление — катетер тащил за собой что-то большое и не хотел идти. Вот на этом такие операции и ломаются: раздуть баллон сильнее, и он повредит сосуд изнутри, ослабить, и он проскочит мимо эмбола, а тот оторвется и уйдет еще дальше, туда, где его уже никаким катетером не достать.

— Чуток спустите, — сказал я сестре. — Совсем чуть.

Она едва заметно отвела поршень. Сопротивление стало мягче, но осталось, и я принялся тянуть, без рывка, по миллиметру, чувствуя, как эмбол идет за баллоном и упирается в каждое сужение. У самого разреза он застрял, но я подтолкнул его пальцем снизу, через стенку, и он вышел.

Сестра подставила лоток. Длинный и темный кровяной сгусток лег в него. Он был с двумя отростками, повторявшими форму той развилки, из которой я его вытащил. Слепок артерии, только из свернувшейся крови.

Следом из артериотомии ударил обратный ток. И на этот раз он не слабо сочился, а бил пульсирующей струей, так что Изотова отшатнулась.

— Вот теперь пошла, — аж выдохнул я.

Потом промыл просвет гепаринизированным раствором, который не даст крови свернуться, вверх и вниз, вернул нижний зажим и коротко проверил приток сверху. Сестра подала иглодержатель с шестью нулями, и я зашил разрез непрерывным швом. Стежки ложились сами. Я завязал последний узел. Оба зажима пока оставались на месте.

— Сергей Николаевич, — сказал Самарцев.

Я поднял голову.

— Кровоток пока не пускайте, — сказал он. — Дайте мне тридцать секунд.

Я помнил про тридцать семь минут, и оставалось их не так много, чтобы раздавать по тридцать секунд. И все-таки понимал, о чем он, еще бы не понимать. Внизу, в этих багровых петлях, за несколько часов скопилось все, что откладывается в тканях без кислорода, и прежде всего калий. Как только я сниму зажим, все это одной волной хлынет в общий кровоток и ударит по сердцу: если Самарцев не встретит эту атаку подготовленным, пациент умрет через минуту после безупречно выполненной эмболэктомии.

— Даю, — глухо сказал я и снял руки с поля.

Самарцев работал быстро и молча. Анестезистка подала ему один шприц, потом второй, он подсоединил их к системе, что-то переключил на аппарате, и грудная клетка пациента заходила чаще: он заранее поднимал вентиляцию, уменьшение количества углекислоты в крови позволит скомпенсировать часть ацидоза. Потом он посмотрел на монитор и на меня.

— Полина, засеки время, — сказал он. — Теперь пускайте.

Я снял нижний зажим, потом верхний, и кровь пошла в брыжейку.

Первым, что я увидел, было движение в брыжейке. По аркадам, там, где под моим пальцем было тихо, прошел толчок, потом еще один, и в брыжейке появилась пульсация. Потом начала меняться кишка. Не вся и не сразу, но тем не менее. На одной из багровых петель у корня проступило светлое, розоватое пятно размером с монету, потом рядом еще одно, и они начали расползаться. Дальше, к середине, цвет пошел длинной волной вдоль петли, сначала от темно-фиолетового к багровому, потом от багрового к красному. На поверхности появился блеск. Одна петля вздрогнула и медленно сократилась.

— Ой, — тихо сказала Полина. Вырвалось.

И тут же за спиной у меня взвыл монитор.

Руки были в поле, и я слушал: ровный частый писк сменился редким, потом еще более редким, потом тревога пошла непрерывным гудком.

— Комплексы широкие, — сказал Самарцев. — Калий. Пульс на сонной есть. Давление семьдесят.

— Николай Борисович… — начал я.

— Поле не бросайте, — сказал он резко. — Кальций уже пошел. Сердце мое.

Дальше я слышал только звуки. Щелчки ампул. Его короткие отрывистые фразы, обращенные к анестезистке, а не к нам: «Инсулин с глюкозой», «Соду, ацидоз», «Вентиляцию выше».

Пульсовой сигнал на мониторе то срывался в редкие, растянутые гудки, то пропадал вовсе, и в эти провалы у меня холодело в животе. Держа палец на артерии, я снова вызвал диагностику и прочел строки о кровообращении:

Сердечная деятельность сохранена: ритм с широкими комплексами, 48 в минуту.

Кровообращение сохранено. АД 72/40. Критическая гипоперфузия.

Гиперкалиемия. Нарушение внутрижелудочковой проводимости.

Значит, сердце качало, а пропадал сигнал с пальца, потому что на таком давлении ему нечего было ловить. Самарцев вслух считал комплексы. Потом пульсовой сигнал возвращался, неровный, спотыкающийся. И снова пропадал.

Мы с Изотовой стояли над животом. Я держал палец на артерии ниже шва, чтобы чувствовать пульсацию и сразу заметить, если шов потечет. Изотова держала корень так, как я ее просил, ее руки будто окаменели. Полина стояла у стены и по знаку Самарцева смотрела на часы.

Снова пережать артерию я мог бы одним движением. Это придержало бы дальнейший выброс, но то, что уже ушло в кровь, назад бы не вернуло, а кишку, которая только начала оживать, снова оставило бы без крови. Я держал палец на месте.

Потом монитор запищал ровнее, еще ровнее, частота выровнялась, и Самарцев выдохнул так громко, что это услышали все.

— Сердце пока со мной, — сипло сказал он. — Давление возвращается. У вас десять минут, Сергей Николаевич, но ни минутой больше.

— Понял, — коротко ответил я.

Пульсация под моим пальцем шла ровно. Шов был сухим.

Кишку мы укрыли салфетками, сестра смочила их подогретым физраствором, который принесла Полина, и мы ждали, глядя на часы над дверью и на то, что происходило под салфетками. Большая часть тонкой кишки розовела. Да, неровно, да, пятнами, но розовела! Брыжеечные аркады пульсировали, я проверил в нескольких точках, выше и ниже. Две петли на глазах сократились, и по ним прошла медленная волна перистальтики. Живые, слава богу.

А один участок ниже, ближе к слепой, остался прежним. Сантиметров двадцать пять, может, тридцать. Серо-черный, матовый, без блеска, единственный такой на всем протяжении, и когда я коснулся его пинцетом, стенка осталась мертвой: ни сокращения, ни дрожи. Туда кровь пришла слишком поздно, и это была та самая мертвая часть, которую Система показала мне еще в самом начале.

Я убрал салфетку с этого участка и посмотрел на Изотову.

— Ваша граница? — спросил я.

Она поняла, о чем я спрашиваю. Наклонилась, оценила цвет, потрогала стенку, посмотрела на аркады выше и ниже, проверила, кровоточит ли край на насечке, и показала две линии. Одну сантиметров на десять выше серого, где стенка была уже уверенно розовой и сокращалась. Вторую на пять ниже, у самого перехода к нормальному цвету.

Я повторил диагностику, проверяя ткани по обе стороны намеченного участка:

Необратимое повреждение тканей за намеченными границами резекции не выявлено.

— Согласен, — сказал я.

Резекцию делала Изотова. Я держал брыжейку и следил, чтобы она отсекала сосуды близко к кишке и не забирала лишнего, потому что каждый сантиметр живой брыжейки теперь был нужен ему самому. Изотова ставила зажимы правильно и перевязывала без суеты. Рутина.

Мертвый участок ушел в лоток к сгусткам. Остались два конца живой кишки.

Соединять их сейчас было нельзя. Пациент оставался на вазопрессорах, кишка была отечная, стенки рыхлые, а те петли, которые порозовели последними, могли еще омертветь к утру. Анастомоз, то есть соединение концов кишки, с такими стенками у такого больного расходится с вероятностью, о которой не хочется думать, и в подобных случаях живот закрывают временно, а кишку соединяют на повторной операции, когда станет ясно, что выжило.

— Концы закрываем наглухо, живот временно, — сказала Изотова, глядя не на меня, а на кишку. — Через сутки повторная ревизия: увидим, что восстановилось окончательно, а что придется убрать.

Я поднял на нее глаза. Решение было правильным и, что важнее, ее собственным.

— Согласен, — сказал я.

Концы она ушила. Живот мы оставили открытым: кишку накрыли перфорированной пленкой, сверху уложили салфетки и дренажи, которые вывели к отсосу, и все это закрыли герметичной повязкой. Фасцию оставили неушитой: отек не позволял свести края, а завтра сюда предстояло входить снова.

— Давление держится на половинной дозе, — сказал Самарцев. — В реанимацию везти можно, но с осторожностью.

Я посмотрел на Лапина еще раз, уже отступив от стола, и вызвал диагностику с предиктивным моделированием.

Диагностика завершена.

Объект: Лапин Илья Степанович, 71 год.

Основные показатели: температура 35,9 °C, ЧСС 104, АД 102/60, ИВЛ 14 в минуту.

Обнаружены аномалии:

— Состояние после эмболэктомии из верхней брыжеечной артерии, кровоток восстановлен.

— Состояние после резекции сегмента подвздошной кишки, анастомоз не сформирован.

— Реперфузионный синдром: метаболический ацидоз, гиперкалиемия в стадии коррекции.

— Фибрилляция предсердий, частота желудочковых сокращений 104 в минуту.

Динамика (сравнение с диагностикой перед сосудистым этапом, интервал 52 минуты):

— Ишемия тонкой кишки: критическая → устранена на основном протяжении.

— АД: 88/52 → 102/60 при снижении вазопрессорной поддержки.

Прогноз при восстановленном кровотоке и продолжающейся интенсивной терапии: состояние критическое, риск летального исхода в ближайшие часы высокий, исход не определен.

Ну, хорошо хоть про минуты до летального исхода Система больше не говорила.

Стоило так подумать, как в глазах потемнело.

Внимание! Физическое истощение носителя.

Энергетический ресурс критически снижен.

Рекомендуется срочный прием пищи и восстановление.

Да, пора перекусить.

Интерлюдия 1. Прохор Евграфович

Олег с подвыванием потянулся и смачно зевнул — фу, как же тут скучно.

Скукорыльная скукотинушка!

Каждый день такой же, как предыдущий. Как близнецы-братья, йопта! Он не привык к столь размеренной жизни, какую все они вели в этом санатории. Да, с одной стороны, здесь вельми красиво: деревья, чистый воздух, тишина, птички всякие поют. А с другой — тоска зеленая. Олег любил нормальный движняк, любил, когда куча работы и чтоб суета была такая, что некогда даже присесть. А сейчас был вынужден возить туда-сюда старуху. Хотя теперь уже двух — еще одна набилась в подружки и ездила с ними по всяким старушечьим делам.

Элен, конечно, бабулец мировой и не сильно занудистая, не то что эта Капа, то есть Капитолина Леопольдовна. Леопардовна, как называл ее Олег втихушку. Но даже Элен его вконец подзадолбала: то ей надо ехать на маникюры, то какую-то фигню на подарки выбирать, то по магазинам. Единственная отрада — когда приезжали к дому Фроловых и Элен занималась там с пацаненком. Малец был занятный. Олег любил порой зайти и посидеть, послушать, как она дрессирует мелкого правильно выговаривать слова. Олег и сам когда-то заикался, но потом добрые люди научили разговаривать правильно.

Немножко напрягало, что Элен дала ему кличку — Прохор Евграфович. Это ж надо было придумать. Пока выучил, чуть не окосел. Но, как сказал ему шеф: не Патрисом Лумумбой назвала, и то ладно. Терпи, мол, братан.

Олег опять потянулся и взглянул на часы — времени еще оставалось достаточно. Элен он отвез в местный «салон красоты», а сам вернулся в санаторий. Случилась невиданная трагедия: бабуля сломала ноготь и впала на добрый час в истерику, вот и пришлось заводить тачилу. Хотя вряд ли тут нормально умеют пилить, или что они там делают. Больше, видимо, привыкли копыта лошадям подрезать. Но ладно, лишь бы бабуля угомонилась хоть ненадолго. Теперь нужно через час поехать ее забрать, желательно на пару минут раньше, а то, если, не дай Бог, на три минуты опоздаешь, она весь мозг звонками выдолбит, аки дятел. Ох-ох-ох, тяжела же ты, доля извозчичья. И как раньше народ ямщиками работал? Но такова судьба, такова Миссия.

Олег лениво посмотрел, как суетятся обитатели санатория. Ну что, обычный среднестатистический контингент, разве что тетя Нина немножко отличается. Суровый такой бабец. Видно, что судьба трудная у нее была, прошла даже медные трубы, да и готовит вкусно. Вот такую бы себе женой Олег с удовольствием взял, будь она помоложе. А так больше никого интересного тут особо и нет.