Двадцать два несчастья. Книга 15

— Тогда лучше переформулировать, — предложил Иванов с задумчивым видом. — Написать, что нарушений при выполнении медицинских вмешательств не выявлено, но выявлены нарушения порядка оформления документации и организации работы операционного блока. И у каждого замечания должен быть адресат. Кто отвечает за историю болезни? Оперирующий хирург.

Я подался вперед, чтобы ответить сам, но Наиль тронул меня за рукав, и я не успел.

— За свои записи хирург отвечает, и в историях они полные: дневники, протоколы операций, назначения, — возразила Изотова. — Подпись заведующей он за нее поставить не может. Да и операционных сестер на ночные дежурства распределяет тоже не он. Так что адресат обоих замечаний — больница. То, что у меня есть к самому Сергею Николаевичу, записано в том же разделе, и он получит это под роспись вместе со всеми.

Перестав писать, Щукин посмотрел на Чугуева.

— Так и запишем, Григорий Владленович, — сказал Чугуев. — Заключение эксперта будет из двух частей. Первая: обоснованность вмешательств, вывод как прочитано. Вторая: замечания, по каждому с указанием, кому оно адресовано. Елизавета Петровна, вы перепишете к обеду?

— К обеду перепишу, Петр Петрович, — пообещала Изотова.

— Федор Ильич, вас это устраивает? — спросил Чугуев.

— Устраивает, — ответил Иванов, подумав, — при условии, что во второй части будет все, о чем спрашивали вчера, а не выборочно.

— Будет все, Федор Ильич, — заверила Изотова, глядя в папку.

Дальше заседание пошло быстрее.

— Николай Борисович, свое заключение о нетранспортабельности по прежним случаям вы подтверждаете? — спросил Чугуев.

— Подтверждаю, Петр Петрович, — ответил Самарцев, поднявшись со стула. — Писал его я и сегодня не изменил бы в нем ни слова.

Он подошел к столу и подписал второй экземпляр заключения, а Щукин внес это в протокол.

Потом Иванов взял объяснительную, в которой так ничего и не подчеркнул, и положил ее в свою папку рядом с решением Изотовой о привлечении консультанта.

— Объяснение я приобщаю к материалам, — заявил он. — Вчерашний случай в предмет этой проверки не входил, Сергей Николаевич, и оценку ему сегодня никто давать не будет. Но бумаги по нему уйдут вместе с протоколом. Потому имейте в виду, что и вопросы по ним еще могут появиться.

— Понимаю, Федор Ильич, — ответил я.

— Итог заседания следующий, — объявил Чугуев и снова невольно зевнул, прикрыв рот. — Акт по санаторию с предписаниями остается в силе, сроки у каждого свои. Протоколы по акту переданы для рассмотрения в установленном порядке. Ответ заявителю по обращению будет подготовлен с учетом заключения эксперта. Кадровый вопрос по главному врачу ЦРБ в предмет проверки санатория не входит и передается по принадлежности. Сергей Николаевич, первый контроль исполнения состоится через тридцать дней. Проводить его будет Елизавета Петровна.

— Я вас предупреждала, что проверять буду строго, Сергей Николаевич, — напомнила Изотова.

— Само собой, — отозвался я, сдержав вздох.

Бурштейн подошел ко мне, когда Чугуев уже встал, а Щукин еще дописывал.

— Я вам там ссылки отправил ночью, Сергей Николаевич, не стал ждать возвращения в Москву, — сказал Бурштейн. — Там три лекции академика. Ту, что про сосудистый шов, посмотрите первой. Мне интересно, что вы о ней скажете.

— Посмотрю, Яков Моисеевич, — пообещал я, хотя в прежней жизни сам читал эти лекции. Мне было интересно, что я теперь о них подумаю.

Он коротко пожал мне руку.

Когда комиссия стала собираться, я вышел из кабинета, а Наиль остался, чтобы без свидетелей поговорить с Чугуевым о письме.

Вернувшись, он нашел меня в ординаторской хирургии.

— Петр Петрович дал мне посмотреть то самое письмо, — сообщил Наиль. — Копию обещал предоставить только по письменному запросу, я его тут же составил, и он принял. Но прочесть позволил при себе и показал штамп регистрации на обращении, прикрыв листом все остальное. Я все переписал.

Он положил передо мной блокнот. Судя по записям, письмо было на бланке министерства с исходящим номером и датой на четыре дня позже той, что стояла на штампе регистрации, а подписал его заместитель министра, чью фамилию я знал по бумагам санатория.

Содержание умещалось в один абзац: в связи с поступившим обращением министерство просит включить в предмет проверки сведения о трех случаях оказания Епиходовым С. Н. экстренной хирургической помощи в Моркинской ЦРБ в прошлом году. Ни имени заявителя, ни того, откуда взялось это число, в тексте не было.

— Интересно, почему речь только о трех случаях? — задумался я.

— Я тоже заметил, Сергей Николаевич, — отозвался Наиль. — В обращении, по словам Чугуева, эпизоды в ЦРБ упомянуты без числа, там написано «неоднократно». Число появилось в письме. Я вижу два варианта того, откуда оно взялось. Либо министерство само запрашивало больницу, на бумаге или по телефону, и тогда там есть входящий номер или человек, который отвечал. Либо число проведенных вами операций донесли вместе с просьбой о письме. То есть его знал тот, кто просил. Запрос на копию остался у Чугуева, ответить он обещал дней за десять. Что дальше?

Второй вариант мне понравился меньше первого: если кляузник знал детали моих операций, значит, охотятся не на санаторий, а на меня, и раз дело дошло до министерства, под угрозой уже мое право оперировать.

— Мне надо подумать, — ответил я. — А ты, пока мы здесь, зайди в приемную главврача и узнай, запрашивало ли министерство что-нибудь у больницы до этого письма и что ему ответили. Потом поезжай в санаторий и работай по перечню замечаний Изотовой.

— Понял, Сергей Николаевич, в приемную зайду сейчас же, — сказал Наиль и вышел.

А я позвонил следователю.

— Все совпадает с тем, что вам уже передал Наиль Русланович, — сказал я, когда представился и объяснил, зачем звоню.

— Тогда жду вас в четверг, к одиннадцати, дадите показания по нападению на Япара Сербаева, — ответил следователь. — Про третий пожар материал выведен в отдельное производство.

— А по первым двум? — спросил я.

— По первым двум пожарам… разговор нетелефонный, Сергей Николаевич, — сказал он. — Приезжайте, тогда и поговорим.

Потом пришла очередь Карасева. Гудки тянулись, и я уже собрался отключиться, когда он отозвался.

— Филипп, вы просили помочь в поисках того, кто мог атаковать Япара, — сказал я. — Мы все выяснили. Это Смирнова Любовь Павловна. Ее оформили подозреваемой по нападению на Япара. Она во всем призналась нам, а потом и при участковом все повторила. Третий пожар в роще тоже ее рук дело, только по неосторожности, и дело по нему отдельное. Про первые два следователь по телефону говорить не стал, но он что-то выяснил. Я с ним встречусь.

Филипп Карасев молчал так долго, что мне показалось, он отключился, и я проверил экран — нет, он был на линии.

— Значит, Любовь Павловна… — проговорил он наконец.

— Да, — подтвердил я. — Вы к Япару вчера ездили, Филипп?

— Ездил, — ответил Карасев. — Наших при нем двое, они сменяются. На днях я к вам заеду и расскажу, что узнал от Япара. И про Любовь Павловну ему скажу сам.

Потом я посидел с телефоном в руке, решая, кому позвонить теперь, после чего открыл контакт Капитолины Леопольдовны.

— Сережа, — сказала она. — Ну что, водитель комиссии жив?

— Жив, Капитолина Леопольдовна, — ответил я. — Вы хотели поговорить с глазу на глаз. Сегодня я останусь в больнице, так что готов завтра.

— Значит, созрели… — протянула она довольным голосом. — Хорошо, давайте поговорим. Но если вы насчет проверки… Сережа, я не пишу писем. Мне проще позвонить. Если бы я хотела вам навредить, вас проверяли бы совсем иначе. Подумайте, кому вы перешли дорогу?

— Вы переводите стрелки, Капитолина Леопольдовна, — сказал я.

— Нисколько, Сережа, — не согласилась она. — Остальное обсудим лично. До завтра. Передайте Николаю Борисовичу, что он молодец.

И она отключилась.

Вот же зараза. И про Самарцева не просто так сказала — намекнула, что держит ухо востро и в курсе всего. Ну-ну.

Тут в ординаторскую заглянул Наиль.

— В приемной письменного запроса из министерства нет, Сергей Николаевич, — сообщил он. — Секретарь при мне подняла входящие с декабря. Если министерство и спрашивало больницу о ваших операциях, то по телефону, а кто мог ответить, она не знает: кабинет главного пустует, а на звонки отвечает тот, кто окажется рядом.

— Значит, первый вариант не подтвердился, — заметил я.

— Но он и не опровергнут, — поправил Наиль. — Звонки в журнал не записывают. Я поехал в санаторий.

Пошли вторые сутки, как я в больнице. Подумав, чем заняться, я решил пообедать, а потом все же одеться и прогуляться по улице — взбодриться, разогнать кровь. Потом было бы неплохо поспать здесь же, на кушетке, потому что в шесть Изотова откроет Лапину живот, и к этому моменту лучше быть отдохнувшим.

После прогулки, прежде чем лечь отдохнуть, я зашел в реанимацию. Судя по листу назначений, в восемь калий был четыре и восемь, а в десять уже четыре и четыре, поэтому фуросемид отменили.

Встав у койки, я запустил диагностику.

Диагностика завершена.

Объект: Лапин Илья Степанович, 71 год.

Основные показатели: температура 36,5 °C, ЧСС 88, АД 112/66, ИВЛ 14 в минуту.

Обнаружены аномалии:

— Состояние после эмболэктомии из верхней брыжеечной артерии и резекции сегмента подвздошной кишки, анастомоз не сформирован.

— Острое повреждение почек, 1 стадия.

— Фибрилляция предсердий, частота желудочковых сокращений 88 в минуту.

Динамика (сравнение с утренней диагностикой, интервал 5 часов 20 минут):

— Калий плазмы: 5,1 → 4,3 ммоль/л.

— Острое повреждение почек: без нарастания.

Калий пришел в норму и после отмены фуросемида почти не падал, почки не сдавали, и я наконец выдохнул.

За столом писал дневной анестезиолог.

— Николая Борисовича я уложил в комнате дежурного, — сказал он, увидев, что я ищу глазами табурет у изголовья. — Он вел Лапина всю ночь, а вечером Елизавета Петровна просит его на наркоз. Он велел поднять его в пять.

— Правильно сделали, — одобрил я. — Я буду в ординаторской хирургии. Если понадоблюсь, будите.

В ординаторской я лег на короткую кушетку и сразу уснул.

***

Разбудил меня дневной анестезиолог, когда за окном уже стемнело: Изотова мылась, Лапина везли в операционную. Спал я крепко и, судя по спине, ни разу не перевернулся, зато проснулся с ясной головой, хотя и с одеревеневшим телом. Пришлось хорошо размяться, прежде чем следом за Изотовой я встал к раковине.

В операционной у изголовья уже сидел умытый Самарцев в свежем халате, хотя глаза у него оставались красными от недосыпа.

— Норадреналин днем сняли в четыре, без меня, — сообщил он. — Давление Лапин держит сам. Калий четыре и два, лактат один и девять. Моча идет. Смотрите свою кишку, Сергей Николаевич, я вам мешать не буду.

Оперировала Изотова. Я стоял напротив нее, на своем вчерашнем месте, только теперь руки у меня были свободны. Впрочем, я ничего не трогал, с замиранием сердца наблюдая за действиями Изотовой. Хоть Система еще утром показала, что некроза нет, все равно я боялся, что в ране окажется черная петля.

Когда убрали повязку и пленку, темные петли, которые вчера только розовели пятнами, лежали розовые все до единой. Они блестели, и по ним шла медленная волна перистальтики, которой мы накануне дожидались, глядя на часы. Стенка была еще отечная, но уже не рыхлая. Ушитые концы — сухие и живые: Изотова взяла каждый пинцетом, и оба сократились.

Диагностика завершена.

Объект: Лапин Илья Степанович, 71 год.

Основные показатели: температура 36,6 °C, ЧСС 84, АД 118/70, ИВЛ 14 в минуту.

Обнаружены аномалии:

— Состояние после эмболэктомии из верхней брыжеечной артерии: кровоток в стволе и ветвях сохранен.

— Состояние после резекции сегмента подвздошной кишки, анастомоз не сформирован: оба ушитых конца жизнеспособны, необратимого повреждения тканей по протяжению оставшейся тонкой кишки не выявлено.

— Острое повреждение почек, 1 стадия, регресс.

— Фибрилляция предсердий, частота желудочковых сокращений 84 в минуту.

Динамика (сравнение с диагностикой после операции, интервал 23 часа 30 минут):

— Отек кишечной стенки: выраженный → умеренный.

— Что скажете? — спросила Изотова, не поднимая головы.

— Ваша вчерашняя граница резекции была правильной, Елизавета Петровна, — ответил я. — Ни выше, ни ниже ничего не умерло.

— Вижу, — сказала она. — Николай Борисович, что у вас?

— У меня все стабильно, — доложил Самарцев. — Захотите соединять — я не против. Решите ждать еще сутки, тоже переживу.

Изотова еще раз внимательно осмотрела концы кишки и аркады — дугообразные кровеносные сосуды в брыжейке, которые соединяют ветви артерий и идут вдоль края кишки, обеспечивая стабильное кровоснабжение. Потом подняла глаза на меня. Я промолчал, потому что это была ее операция и ее пациент.

— Соединяем, — распорядилась она. — Стенка плотная, отек спал настолько, что ее можно шить, давление у него свое. Еще сутки открытого живота дадут ему больше инфекции, чем пользы. Накладываю двухрядный анастомоз бок в бок. Живот закрываю.

— Согласен, — сказал я.

Дальше я смотрел, а когда она попросила, проверил линию шва: кишка выше и ниже была проходима, и нигде не подтекало. Края фасции на этот раз удалось свести, и их ушили, оставив дренажи. Из операционной Лапина увезли живым и с закрытым животом.

Еще до того, как каталка скрылась за дверью, я успел вызвать диагностику с предиктивным моделированием. Из всего заключения мне была нужна последняя строка:

Прогноз при продолжающейся интенсивной терапии: состояние тяжелое, стабильное, риск летального исхода в ближайшие сутки умеренный, исход не определен.

Остальное зависело от его почек и от Йошкар-Олы. Изотова позвонила туда при мне: машину с реаниматологом обещали завтра к полудню.

В реанимации, где нас ждали, Самарцев сдал Лапина ночному анестезиологу ЦРБ, пройдя с ним весь лист назначений, и только после этого стянул шапочку.

— Я остаюсь до утра, — объявила Изотова. — А вы оба езжайте отдыхать. Николай Борисович, вам нужно хорошенько отоспаться. Сергей Николаевич, вам тоже, но хорошо бы еще в санатории исполнить предписания.

— Исполним, Елизавета Петровна, — глухо ответил я.

Наиль приехал за нами по моему звонку. Самарцев сел спереди, сказав, что поедет к себе.

— Николай Борисович, суббота и воскресенье ваши, — сказал я, дождавшись, пока он пристегнется. — Отдыхайте. В санатории как-нибудь справимся без вас. И еще Капитолина Леопольдовна просила передать, что вы молодец.

— Не возражаю ни против первого, ни против второго, Сергей Николаевич, — отозвался он и уснул раньше, чем мы тронулись.

Когда Наиль довез его до дома, пришлось долго будить.

Потом, пока ехали до санатория, я открыл ссылку Бурштейна с видеолекцией про сосудистый шов. Убавив звук, я поднес телефон к уху. Лектор не торопился, и я не сразу поверил, что этим глуховатым голосом когда-то говорил сам. Когда же я ее читал? Лет пятнадцать назад, не меньше.

Слушать себя прежнего оказалось труднее, чем я думал. На первых же словах о натяжении нити я понял, что если не остановлю запись, то не запомню из нее ничего, а хорошо бы освежить знания. Выключил и пообещал себе дослушать завтра на свежую голову.

Тетя Нина не спала и, ни о чем не спрашивая, налила нам с Наилем супа. Я съел и добавку, после чего поднялся к себе и лег, не раздеваясь до конца.

Проснулся я в субботу сам, когда уже рассвело. Сначала проверил телефон, куда Изотова в семь утра прислала сообщение: «Лапин стабилен. Ждем машину».

Вспомнил, что вчера вечером вышел в эфир выпуск программы Таисии Милославской с моим участием. Показывали программу, пока я стоял в операционной, так что посмотреть у меня не получилось. Надо бы найти запись…

С этими мыслями, не вставая с кровати, я запустил и самодиагностику.

Самодиагностика завершена.

Епиходов Сергей Николаевич, 36 лет.

101-й день после активации.

Текущее состояние: удовлетворительное.

Системная оценка: восстановление после длительной нагрузки; продолжительность ночного сна достаточная; признаков истощения энергетического ресурса не выявлено.

Рекомендации: регулярное питание; в течение дня избегать повторной длительной нагрузки.

Ну вот и хорошо. Снова захотелось есть, но уже по-человечески, смакуя вкус и получая удовольствие. На сегодня у меня были запланированы два неприятных, но важных дела. Во-первых, уже пошли сроки по акту комиссии, и Наиль вместе с Евой и Сашулей наверняка с самого утра сидели над перечнем доработок. А еще мне предстоял непростой разговор с Капитолиной Леопольдовной.

Спустившись с этими мыслями к тете Нине, я съел все, что она поставила на стол: омлет с куриными котлетами на пару. Ну вот, хотя бы не пирожки с оладушками. За завтраком я поговорил с ней и Аленой Петровной, а потом ушел в кабинет, где меня ждал сердитый Валера. Похоже, в мое отсутствие он объявил эту территорию своими личными владениями.

Там меня и застал звонок.

— Сергей, ты в курсе, что адвокат Ирины Епиходовой требует у тебя через суд архив академика? — спросил Владимир, даже не поздоровавшись.