Paradise for the damned

Ты — тот , ради кого были написаны эти строки . Ты — тот , кто взял эту книгу в руки и решил довериться моей истории . Ты — тот , кто дал ей жизнь за пределами моей фантазии .

Я писала эту книгу долго . Иногда мне казалось , что я никогда не закончу . Иногда я хотела её бросить . Но что - то всегда возвращало меня к этим страницам — и я знаю , что это что - то было тобой . Спасибо , что ты есть . Спасибо , что ты читаешь . Спасибо , что ты позволяешь историям жить .

С любовью ,

Селена .

Пролог

13 февраля 2018 год .

Санкт - Петербург .

Февральская ночь тяжело нависла над крышами домов, студёная и гнетущая, словно саван. Нева почти замёрзла — лишь у мостов чернели полыньи, напоминая, что под ледяной коркой всё ещё течёт неукротимая вода. Но пронизывающий озноб шёл не извне — он гнездился где-то глубоко внутри, будто лёд, сковавший душу.

Я лежала в кровати и не могла уснуть. Вспомнила, как в школе мы читали «Невский проспект» — там говорилось: «всё обман, всё мечта, всё не то, чем кажется». Тогда я не понимала. А теперь, когда в каждой тени за окном мне чудится чей-то призрак, — начинаю. Питер — это город, который не прощает тех, кто пытается сбежать. И я, кажется, была его самой непослушной дочерью.

В Питере всё казалось чужим. Воздух здесь всегда пахнет по-разному: летом — сыростью и рекой, зимой — снегом и железом. А в ту ночь он пах гарью. Откуда-то издалека, с окраин, доносился запах горелого дерева. Я знала, что это просто заводы. Но каждый раз мне казалось, что это горит моя жизнь. Где-то вдалеке завыла сирена. Знакомый звук. В Раменском они выли тоже, но иначе — дальше, тише, будто говорили о чём-то, что меня не касалось. Здесь же каждая напоминала: я не на своём месте. Я чужая. Это чувство ходило за мной по пятам, где бы я ни была. А где моё место — я не знала. В спине, между позвонками, всё ещё саднило после последней пункции. Влад говорил, что это плата. За его защиту, за этот дом, за всё. «Ты ведь хочешь быть полезной, Снежка?» Я хотела. Но такой ценой?

Я всегда жила как будто на вокзале: всё моё имущество помещалось в один чемодан. Я не задумывалась, правильно ли это, — просто так жила. Пока не поняла, что бежать устала. Что однажды придётся остановиться. Но я не знала где. И не знала как.

Иногда я думала о побеге. Не всерьёз — примеряла мысль, как старое платье, которое давно не налезает. Но возвращаться мне было некуда. Там, в прошлом, осталась мама — вечно юная, вечно влюблённая, знающая, как мне лучше жить. Она говорит, что Влад — это мой шанс. «Такой парень, Эля, ты что, не видишь? Он же тебя на руках носит». Синяки она замечала, но, кажется, считала их частью большой любви — как шрамы у героев её любимых романов. А когда я пыталась заговорить, она вдруг делалась занятой или обиженной: «Я тебя вырастила, я тебя не бросала, а ты мне не доверяешь». Ей было проще решить, что я просто сбежала, чем признать, что она сама вела меня к нему. И ещё были мужчины. Бесконечная череда чужих, каждый из которых пытался стать мне отцом. Мама видела в них не случайных людей, а очередных «принцев», очередную надежду на счастье. Влюблялась громко, страстно — и каждый раз заставляла меня верить: вот теперь всё будет по-настоящему. Но её надежды каждый раз сдувало ветром.

В груди разрасталось странное, липкое чувство — будто паника, возникшая из ниоткуда, холодная, как туман над рекой.

«Успокойся, Эля, — уговаривала я себя. — Уже час пятнадцать, пора спать».

Перевернулась на другой бок.

Влад что-то невнятно пробормотал во сне и перекинулся на спину. Лунный свет упал на его лицо — острые скулы, сухие губы, тёмная щетина на подбородке. Чёрные волосы с вечно падающей на глаза драной чёлкой разметались по подушке. Сейчас он казался почти тем мальчишкой, которого я встретила три года назад.

— Чего? — спросила я едва слышно, боясь, что он не спит, и я его разбудила.

— Ложись уже спать, — буркнул он, не открывая глаз. — Каждую ночь одно и то же. Ощущение, будто сплю с боксёром: то бежишь куда-то, то кричишь.

— Прости, — сказала я и натянула одеяло до самого подбородка, прячась от холода и собственных мыслей.

Сон всё не шёл. Я считала трещины на старой лепнине — извилистые линии, похожие на карту забытых дорог. А потом провалилась в забытьё — будто сорвалась в бездну, где не было ни времени, ни страха.

Грохот. Быстрые шаги. Выстрелы.

Я вскочила раньше, чем поняла, что происходит. Дверь распахнулась, и в комнату ввалился Сдиратель — коренастый, с бычьей шеей, в растянутой майке. Шрам от виска до рта перекашивал лицо, делая его похожим на оскал. Он был белым, перекошенным от ужаса; задыхался на ходу, словно за ним гнались сами тени.

— Влад! Там… они прорвались! Через чёрный ход! Человек двадцать, не меньше!

Влад сорвался с кровати быстрее, чем я успела открыть рот. Босиком, в одних домашних штанах, он уже тянулся к пистолету, который всегда лежал на прикроватной тумбочке, — холодному, надёжному, как обещание беды.

— Кто? — рявкнул он.

— Rose Gold, — выдохнул Сдиратель, и в его глазах плескался животный ужас. — Они Гвоздя уже… Короче, у нас минута, не больше.

Снизу, с первого этажа особняка, доносился топот чужих шагов — много, слишком много, будто сама земля дрожала под натиском врагов.

Я понимала, что это значит. Rose Gold — конкуренты Влада. Для обычных людей это огромная сеть ювелирных салонов: глянцевые витрины, белые перчатки, безупречная репутация. Но за фасадом роскоши скрывалась наркоторговля. Их товар был не чище того, что производил Влад, — но менее прибыльный. И теперь они пришли за нами, как хищники, почуявшие кровь.

Я схватила со спинки стула его чёрную толстовку, даже не глядя. Мягкую, дорогую — он всегда покупал вещи из хорошего трикотажа, даже домашние. Она пахла им — табаком и чем-то пряным. Я натянула её прямо поверх пижамных шорт и застегнула лишь одну пуговицу. Влад выкрикивал приказы, но их заглушал гул в ушах и бешеный стук сердца — оно, казалось, билось где-то в горле, перекрывая дыхание.

Влад схватил меня за плечо и развернул к себе. Лицо у него было белым, но руки не дрожали. Он сунул мне в ладонь что-то холодное и тяжёлое.

— Держи. Это ПМ[1]. Предохранитель здесь, помнишь? Если я упаду — стреляй. И не вздумай геройствовать. Беги, даже если без меня.

— Уводи её! — донеслось сквозь ватную пелену.

Меня резко дёрнули за руку. Сдиратель тащил меня вниз по чёрной лестнице, и я едва успевала перебирать босыми ногами, чувствуя, как холодный воздух обжигает кожу. Его пальцы, сжимавшие моё запястье, были влажными. От крови. Не его крови.

В нос ударил едкий, удушливый запах дыма — горький и металлический, будто вкус катастрофы. Где-то внизу уже разгоралось пламя, пожирая дерево и память.

— Ты чувствуешь?! — крикнула я.

Сдиратель на мгновение обернулся. Под глазом у него нервно дёргалась жилка.

— Керосин, мать их… Они облили всё. Не беги, иди за мной. Там чёрный выход.

Рядом грохнуло — кажется, со стороны фасада. Штукатурка посыпалась с потолка, белая пыль оседала на плечах, словно пепел над умирающим миром. Сдиратель толкнул меня в спину:

— Живей, Эля! Не тормози!

— Нет! — я вырвала руку. — Там Влад! Я его не брошу!

Я вдруг осознала: если я уйду сейчас, всё, ради чего я жила, сгорит вместе с этим домом — с нашими разговорами у камина, с его улыбкой, с теплом, которое я так долго искала. Я рванулась обратно — по коридору, мимо лестницы, туда, где гремели выстрелы и воздух дрожал от свинца и отчаяния.

Пули свистели над головой, словно шёпот смерти. Огонь уже лизал обои, сворачивая их чёрными свитками, будто сжигая страницы нашей жизни. Выбило стекло — я пригнулась, закрывая лицо руками. Осколок царапнул щёку, и что-то тёплое потекло к подбородку — тонкая струйка, напоминающая о том, что я ещё жива. Я почти ползла; саднило ладони — только потом я поняла, что в кожу впились осколки оконного стекла, острые, как воспоминания.

«Крошечный ужас» — так я назвала это потом.

Когда бежишь по дому, который ещё вчера был твоим убежищем, и перешагиваешь через мёртвые тела. В кино это выглядит захватывающе.

В жизни нет ничего страшнее: запах гари и крови, звук падающего тела — неестественный, бесчеловечный, будто мир сломался в этом моменте.

Я спустилась вниз, перепрыгивая через три ступеньки, поскользнулась на чём-то липком, чудом удержалась за перила — и увидела.

Пистолет. Голову Влада. И кровь — много крови — на стене, чёрную в дрожащем свете пламени.

Время остановилось, а звуки отдалились, будто кто-то выключил звук в этом безумном фильме.

Выстрел ещё звенел в воздухе, а я уже видела, как его тело медленно сползает по стене на пол. Над ним, спиной ко мне, стоял человек в чёрной маске — армейский захват, дымящийся ствол. Он меня не заметил.

Я поняла: это мой шанс. Вытащила пистолет из заднего кармана, почувствовала его тяжесть — холодную, окончательную. Металл обжёг пальцы, будто предупреждая.

У стены лежал один из людей Влада — кажется, Гвоздь. Он успел выстрелить, прежде чем его добили, и теперь лежал, вытянув руку с пистолетом; на полу, у ног убийцы, расплывалось кровавое пятно.

И я на мгновение провалилась в прошлое.

Тир. В воздухе пахнет порохом и старым деревом — терпким и горьким. Лампы дрожат, свет тусклый, дрожащий, как моё дыхание. Он стоит позади; его руки — уверенные, спокойные — поправляют мои.

— Вот так, Снежка. Плавно. Не дёргай. Не целься в голову, целься в грудь — больше площадь, меньше шанс промазать. Ну, давай, Эль.

Пятнадцатилетняя я нажала на спуск. И мне понравилось — странный восторг, смешанный со страхом, будто я впервые почувствовала вкус силы.

Воспоминание рассеялось.

Я снова стояла в горящем доме — босая, в пижаме, с пистолетом в руках. Впереди — человек в маске.

Тот, кто убил Влада.

Убийца хромал. Зажимал рану на бедре левой рукой, а правой всё ещё сжимал дымящийся ствол. Он тяжело дышал и не сразу заметил меня, стоящую в дверях. А когда заметил — было поздно.

Я нажала на спуск.

Попала ли в сердце? Не знаю. Мне было всё равно. Здоровяк покачнулся, захрипел — из горла хлынула кровь. Он рухнул лицом вниз и больше не двигался.

Пистолет выпал из моих пальцев. Я бросилась к Владу, упала на колени в лужу его крови — ещё горячей, пахнущей железом и чем-то родным.

— Нет, нет, Влад! Влад, проснись! Этого не может быть! Не может!

Мои руки пропитались красным. Слёзы заливали лицо, смешиваясь с кровью и пылью. Я трясла его, била кулаками в грудь, пыталась разбудить. Но он не просыпался.

Чьи-то руки схватили меня сзади. Я забилась, закричала; ноги скользили по мокрому паркету.

— Нет! Отпусти! Отпусти меня! ВЛАД!!

— Тихо! Тихо, Эля! Это я, Ян! — голос пробился сквозь звон в ушах, как луч света во тьме. — Всё кончено. Его не вернуть. Уходим.

Янчес — старший брат Влада — жил в часе езды от особняка. Видимо, кто-то из охраны успел набрать его раньше, чем началась стрельба.

Он тащил меня, а я вырывалась. Кусалась. Царапалась. Била его по лицу — раз, другой. Ян рычал в ответ, но не отпускал; его хватка была железной, будто он знал: отпустит — я вернусь туда, в огонь, к нему.

— Ты сдохнешь здесь, дура! Сдохнешь! Ты ему уже не поможешь! — голос его дрожал не от злости, а от страха — страха потерять ещё одного человека в этой адской ночи.

Мир рушился вокруг. Я видела это краем глаза, пока он волок меня к выходу. Лестница, где я любила сидеть с книгой зимними вечерами, уже пылала: языки пламени лизали деревянные перила, словно пожирая воспоминания. Зеркало в холле треснуло пополам, и в каждой половинке отражалась чужая, перепачканная кровью девушка — с дикими глазами, с лицом, искажённым болью. Я ещё кричала, но уже не слышала собственного голоса — только его имя, которое повторяла снова и снова, будто заклинание, способное вернуть его к жизни. Пока Ян не выволок меня на улицу.

Морозный февральский воздух ударил в лицо, обжигая лёгкие, вырывая из горящего кошмара в реальность — такую же холодную и беспощадную. Меня затолкнули в машину. Я прижалась ладонью к холодному стеклу; пальцы дрожали, оставляя кровавые разводы на поверхности.

Последним, что я увидела, был горящий особняк. Окна полыхали, как глаза разъярённого зверя, а дым поднимался в чёрное небо, смешиваясь с пеплом и чем-то ещё — неуловимым, что раньше называлось моей жизнью. Моя первая любовь осталась внутри — там, где огонь стирал все следы нашего прошлого.

Кто-то сказал, что любовь живёт три года. Или столько, сколько мы позволяем ей жить?

Тогда почему моя умерла именно сейчас?

Машина тронулась с места и медленно набирала скорость. Она увозила меня прочь — далеко, в пустоту, где не было ни Влада, ни огня, ни прошлого.

Мы все рождаемся с дырой в груди, и всю жизнь пытаемся её заполнить. Кто едой, кто деньгами, кто любовью. Но дыра становится только больше.

— Чарльз Д.А.

Глава 1

12 марта 2025 год .

« Она не знала, где находится. Не знала, как здесь оказалась. Но тело помнило — будто само пространство шептало ему забытые слова, а мышцы хранили память о движениях, давно стёртых из сознания.

На ней было платье — лиловое, тяжёлое, словно сотканное из сумерек и лунного света. Оно облегало талию, стянутую тугим корсетом, и струилось вниз, едва касаясь пола шелестящим шёпотом. Корсет давил — не больно, но настойчиво, будто напоминал: ты здесь не просто гостья. Ты — часть чего-то большего.

Чьи-то руки лежали на её спине — чужие, но почему-то не пугающие. В них чувствовалась странная, почти родная уверенность. Она подняла взгляд.

Перед ней стоял мужчина в маске. Белой, с узкими прорезями для глаз. Маска скрывала всё, кроме чёткой линии губ и острых скул. Но волосы — их невозможно было спрятать. Они ниспадали на плечи, белые, как первый снег, с едва заметной синевой у корней, будто тронутые лунным холодом.

И крылья.

Огромные, переливчатые крылья за его спиной. Не птичьи — ангельские. Перламутр и жемчуг: серебристо-розовые, с голубоватым отливом у основания, мерцающие, как рассвет над морем. И только у самых кончиков — несколько перьев цвета воронова крыла, будто тень уже тогда коснулась его, оставив свой след.

Крылья, — подумала она. — Неужто ангел Божий спустился ко мне?

Его рука сжимала её ладонь — прохладная, но живая, с ощутимым теплом под кожей. Он вёл её в танце так легко, что она едва поспевала, но не спотыкалась: ноги сами находили ритм, словно повторяли движение, выученное в какой-то прошлой жизни, тысячу лет назад.

Вокруг кружились пары — силуэты в масках, в дорогих одеждах, украшенных камнями, которые стоили бы целое состояние там, откуда она пришла. Но у них не было лиц — лишь размытые пятна, пустые овалы, словно кто-то небрежно стёр их акварелью по мокрой бумаге. Их движения были плавными, почти механическими, а смех — отдалённым эхом, растворявшимся в музыке, которую она слышала, но не могла назвать».

*****

Я откинулась на спинку стула и медленно выдохнула. Пальцы всё ещё дрожали над клавиатурой, будто продолжали сжимать прохладную ладонь партнёра по танцу. Перечитала последний абзац — и по спине пробежал холодок, тот самый, что появлялся всегда, когда строчки выходили правильными. Словно не я их писала, а кто-то водил моей рукой.

Передо мной мерцал экран ноутбука, курсор в Word горел одиноким маячком. Три часа ночи. Белая страница ждала продолжения, но строчки больше не шли — будто иссякли разом, оставив после себя пустоту в груди и привкус чужого, нездешнего бала на губах.

На рабочий стол мягко запрыгнула Калипсо — чёрная, с белоснежной грудкой и голубыми, как у матери, глазами. Вылитая Клеопатра. Чистокровная тайская, из тех, что, по легенде, охраняли королевские короны.

«Влад подарил её мне на четырнадцатый день рождения», — мысленно повторила я, и в груди что-то сжалось — привычно, глухо, как старая рана на погоду. За день до того, как всё рухнуло, Клеопатра пропала: вышла погулять за ограду и не вернулась. Отслеживающий ошейник кто-то снял — аккуратно, будто знал, где искать.

«Идиотка, — ругала я себя в тысячный раз. — Надо было чипировать».

Теперь уже не вернуть. Зато у Клео осталось потомство — хоть какая-то частичка её, живое напоминание. Калипсо спрыгнула со стола, мягко приземлилась на пол и потёрлась о мои ноги, будто напоминая: хватит сидеть, оторвись уже от экрана. Я невольно посмотрела на часы: 3:15.

В последнее время будто растворилось — минуты текли, как песок сквозь пальцы.

Я встала со стула; тот отозвался тихим скрипом, будто тоже устал от бессонной ночи. Спина затекла.

«Чёрт, антидепрессанты забыла выпить…» — мелькнуло в голове.

Рука сама потянулась к блистеру на подоконнике, но замерла на полпути: сначала кофе. Иначе таблетка встанет поперёк горла. Босыми ногами я шагнула на холодный ламинат и заварила третью, за ночь кружку. На столешнице поблёскивала кофемашина —подарок Егора на прошлый Новый год, — но руки сами потянулись к банке с растворимым порошком. Не до ритуалов, когда строчки всё ещё крутятся в голове, а за окном — глухая мартовская ночь, тёмная и безмолвная.

Я смотрела, как растворяются гранулы в кипятке, и думала о масках. О танце. О крыльях.

Почему перламутр? Не золото. Не белый мрамор. Именно этот перелив — хрупкий, на грани между жемчугом и радугой. Словно крылья не просто отражали свет, а жили собственной, отдельной жизнью.

Калипсо мяукнула. Тихо, требовательно. Напомнила: ты здесь. Не в бальном зале. На кухне. В Мурино.

Я обвела взглядом светлые стены — чистовая отделка, даже без обоев. Ламинат под босыми ногами был холодным. Ян купил мне эту квартиру два года назад, а я до сих пор не сделала здесь ремонт. Просто не видела смысла. Зачем обживать место, которое не чувствуешь своим?

Рядом с кофемашиной теснились мультиварка и чайник. На единственном шкафу, словно на необитаемом острове, примостились микроволновка и тостер. В пенале у окна — крупы, чаи, банка растворимого кофе, к которому я тянулась чаще, чем к нормальному.

— Знаю, Кали, — прошептала я. — Надо спать.

Вернулась в комнату.

Здесь было темнее. Тяжёлые шторы цвета кофе с молоком не пропускали даже лунный свет. Я не стала включать верхний свет — только экран ноутбука бросал бледный прямоугольник на стены, оклеенные плакатами BLACKPINK. Лиса смотрела с одного плаката, Дженни — с другого, а Розэ, моя любимая, висела прямо над столом. В углу громоздились коробки с вещами — я так и не разобрала их, когда въехала сюда два года назад. Они стояли заклеенные, пыльные, как напоминание о том, что у меня не было сил начать новую жизнь. Я привыкла к ним, как привыкают к беспорядку, который перестаёшь замечать. За спиной, на книжном шкафу, стоял мерч: светящаяся палочка, брелок, программка с концерта, на который я так и не попала. Билеты до сих пор лежали где-то в ящике — неиспользованные. Я не смотрела на них уже много лет. Не могла. Они напоминали мне о той версии меня, которая умерла вместе с Ним в горящем доме.

Рядом с мерчем — книги. Гоголь, Булгаков и несколько старых, потёртых фолиантов из букинистических лавок: «Ангелы и демоны в искусстве» с гравюрами Блейка, «Мистическая анатомия» в кожаном переплёте, сборник средневековых проповедей о падших духах. Они пахли пылью, воском и чужими жизнями. Я перебирала их по ночам, когда не могла уснуть, — листала, вдыхала, черпала вдохновение для своей книги. И фэнтези — то, что осталось с детства. Зачитанные корешки, пожелтевшие страницы. Я иногда брала их в руки, но уже не читала. Просто помнила.

Я мельком увидела себя в зеркале над комодом — и, как всегда, захотела отвести взгляд. Но на секунду задержалась. Стекло показывало молодую девушку, которой давно шло за двадцать. Бледная, почти прозрачная кожа — такая, что на висках просвечивали голубые ниточки вен. Лицо овальное, с мягкими линиями: скулы не слишком резкие, подбородок аккуратный. Глаза миндалевидные — когда-то меня называли «кошачкой» из-за разреза. Нос прямой, губы с чётким изгибом верхней — «лук Купидона», как говорил визажист. Волосы — до плеч, прямые, с длинной чёлкой. Тёмно-шоколадные, с прядями цвета осенней листвы — мой естественный цвет, который когда-то восхищал стилистов. Теперь они лежали жирными, нечёсаными волнами, и я не помнила, когда мыла их в последний раз. Кажется, позавчера. Или три дня назад?

Время текло странно: то растягивалось, как резина, то схлопывалось в одну точку — и тогда целые сутки исчезали, будто их и не было.

Серые глаза смотрели из зеркала с пустоватым выражением, которое появляется, когда ты уже выплакала всё, что могла, и внутри осталась только тишина. Взгляд не бегал, не метался — он просто отсутствовал. Как будто душа вышла из комнаты, оставив тело доводить эту ночь до конца.

Я поправила лямку футболки, сползшую с плеча, и заметила, как дрожат пальцы. Не от холода. От кофе. От трёх кружек за ночь. Калипсо запрыгнула на комод и ткнулась носом в моё отражение. Я моргнула. Девушка в зеркале моргнула тоже. Я закрыла ноутбук и встала со стула. Стул скрипнул, прощаясь.

Прежде чем лечь, я по привычке бросила взгляд на комод. Там, в нижнем ящике, за старыми чеками и ненужными проводами, лежали несколько глянцевых карточек, которые я не доставала уже много лет. Но я помнила их наизусть. Моё лицо — кукольное, серьёзное, с идеальным контурингом, на который ушло три часа. На одной я в алом платье, на другой — в мужском пиджаке на голое тело. Съёмка для модного каталога. Я тогда злилась на Влада за то, что он заставил меня работать, а он сказал: «Привыкай, Снежка. Ты теперь не просто моя девушка. Ты — лицо». Не моё. Его. Контракт с этим агентством был на год, и я закрыла его досрочно, как и все остальные — как только он погиб.

Я никогда не вешала эти снимки на стену.

В голове всплыла картинка из детства. Я лежу на полу в пустой комнате, пока мамы нет, и смотрю на обои с цветочками. Они уже начали отклеиваться — как всё в том доме. Я тогда подумала: «Когда вырасту, у меня будет свой дом. Не такой, как этот. Не такой, где пахнет чужим табаком и где по ночам слышны ссоры за стеной». Я хотела место, где можно остаться. Где не нужно собирать чемодан каждый раз. Где я не буду чувствовать себя чужой. Но потом я выросла и поняла: таких мест не существует. Только временные пристанища. И я всё ещё ищу то самое.