Paradise for the damned

— Crystal, — повторил он низко, растягивая слово. — Чисто. Коротко. Дорого. Мне нравится. Есть в этом что-то ледяное. Под стать тебе.

Он притормозил на светофоре, посмотрел на меня уже с интересом, а не с напряжением. Разговор о деле действовал на него лучше любых оправданий.

— Если будет «Crystal» — нужен визуал. Не просто толкать в клубах, а подавать как элиту. — Он тронулся. — У меня есть точка в Хамовниках. Можно сделать закрытые вечера. Никакой рекламы. Только свои. Ты, кстати, могла бы вести это как хозяйка. Если захочешь.

Он говорил серьёзно, без снисхождения. Я чувствовала: он не просто позволял мне играть во взрослые игры — он втягивал меня в свой мир, как в ледяную воду. Постепенно. Неотвратимо. Ему нравилось, когда я что-то планировала. Ему нравилось говорить со мной об этом.

— И… раз это для элиты, — продолжила я, — вместо порошка можно использовать маленькие кристаллы. Под язык, как леденцы — для продления эффекта. Или растворять в шампанском. Это эстетично. И следов не остаётся.

Он повернулся ко мне. Взгляд — тёплый, внимательный, с той самой искрой, от которой у меня каждый раз что-то проваливалось в животе. «Я женюсь на ней» — примерно так этот взгляд звучал.

— Пункция сегодня, — сказал он, и голос снова стал деловым. — После неё — в клинику. Мать хочет, чтобы ты поела. И чтобы я не мучил тебя по пустякам. — Бросил короткий взгляд. — Скажешь, если будет плохо. Сразу. Не геройствуй. Это не твоя война. Пока.

Он накрыл мою ладонь своей, переплёл пальцы. Впереди — подземный паркинг, тихий, полупустой, с холодным светом ламп.

— Ч… что? Я?? Правда, Владиша? — я аж подскочила на сиденье. — Ты не шутишь?

Я переплела пальцы в ответ, сжала его руку чуть крепче. Он сказал про квартиру — второй сюрприз за вечер, поверх первого, — и я не выдержала: обняла его прямо за рулём, прижалась щекой к его щеке. Он усмехнулся, но не отстранился. Руль остался в одной руке. Вторая — моя.

Воспоминание рассеялось.

Кристаллы — небольшие, похожие на осколки драгоценного камня. Прозрачные, но внутри переливаются, как алмазы, с лёгким розоватым или голубоватым отливом. Но на кой чёрт они Дану?

— Что-то такое слышала, — ответила я, стараясь не выдать волнения.

Дан несколько секунд смотрел на меня — изучающе, холодно, будто читал по лицу.

— «Что-то слышала», — повторил он, и губы тронула едва заметная усмешка. — Три года была девушкой Влада. Ты жила с ним. Ты видела, как он работал. Ты была рядом, когда он создавал свою империю. Он сделал то, что не смог сделать его старший брат. А ты хочешь сказать, что «что-то слышала»?

Он подался вперёд — лицо оказалось совсем близко. Я могла разглядеть мелкие морщинки у глаз, почувствовать слабый запах его одеколона.

— Не лги мне, Эвелин. Я не хочу слушать сказки. Ты знаешь формулу. Вопрос только в том, сколько времени пройдёт и насколько тебе будет больно.

Он откинулся обратно.

— Я не тороплюсь. У меня есть время.

Я посмотрела на него без страха. Внутри всё кипело, но я держала лицо.

— Верно. Всё так. Но с чего ты взял, что Влад что-то рассказал мне? И даже если представить, что это так, — назови хоть одну причину, почему я должна вам что-то рассказывать. Это ведь вы напали на нас в 2018-м. Точнее, твой папаша, Роман.

Я попала в точку. Пальцы, спокойно лежавшие на подлокотниках, сжались — побелели костяшки.

— Ты думаешь, я этого хотел? — голос стал ниже, жёстче. — Ты думаешь, я просил отца нападать на особняк Влада? Я был против. С самого начала. Я говорил ему: «Не трогай их. Влад опасен. Он не простит». Но отец меня не слушал.

Он встал, подошёл к стене, за которой пряталась камера, и остановился ко мне спиной. Плечи чуть опустились — и на мгновение он показался мне не наследником Rose Gold, а просто уставшим человеком.

— Я узнал о нападении, когда всё уже случилось. Когда особняк горел. Когда Влад был мёртв. Я приехал туда через час. Пожарные ещё заливали руины. А тебя уже не было.

Он повернулся. В глазах плескалось что-то странное — горечь, сожаление, может быть, даже вина.

— И да, Эвелин. Это мы убили Влада. Но не я. Я бы никогда… — он осёкся и не договорил.

— Мне всё равно, чего ты хотел или не хотел. Как бы то ни было, он твой отец. А ты его прямой наследник, — я вздёрнула бровь. — Что? Ты приехал?.. А зачем?

Я нахмурилась и отвела взгляд.

— Впрочем, не важно. Я всё равно тебе не верю. Ты ненавидел Холода. Я знаю.

Дан хмыкнул — коротко, невесело.

— Я ненавидел Влада, это так. Он был конкурентом моей семьи, а значит, и моим врагом. Но я никогда не желал ему смерти. И уж точно не такой.

— Да? А какой же? Такой, как всем остальным? В бетоне? Rose Gold в этом мастера, — бросила я с вызовом.

Дан резко повернулся. Глаза вспыхнули — но не яростью, а чем-то более сложным. Болью? Раздражением? Я не успела понять.

— Ты ничего не знаешь о том, что мы делаем. Ты видела только то, что Влад тебе показывал. А он показывал тебе ровно столько, сколько нужно было, чтобы ты его боялась и одновременно обожала, — он помолчал. — Но ты права. Rose Gold — не благотворительный фонд. Мы убираем конкурентов. Но знаешь, что? В ту ночь погибли не только люди Влада. Погибли и наши. Мои люди. Мой друг. Мой наставник. Он учил меня держать пистолет, когда отец был занят своими «великими делами». Он был мне ближе, чем Роман когда-либо был. И он сгорел в том пожаре. Поэтому не надо мне рассказывать про «мастеров бетона». Я знаю цену, которую мы заплатили за ту ночь.

Что?.. А не тот ли это здоровяк, кого я грохнула? Ну и что? Это ничего не меняет.

— Я не знаю ни о какой формуле. Влад не доверял мне такие ве… — но договорить я не успела.

Больно. Руки на шее.

— Кх… кх…

Я не пыталась сопротивляться. Нужно перетерпеть боль, и всё закончится. Я устала. Устала жить. Смысла не осталось никакого.

— …Д… д… давай… сделай мне подарок, — прохрипела я. — Уб… убей.

Дан смотрел на меня несколько секунд. Потом пальцы медленно разжались. Он убрал руку с моей шеи и отступил на шаг. На его лице — странная, непонятная мне растерянность.

— Ты… ты не сопротивлялась. Совсем. Ты настолько не хочешь жить?

Я растирала шею, пытаясь восстановить дыхание. Перед глазами плыло. Голос сел, но я всё равно ответила:

— А зачем? Ты думаешь, я боюсь смерти? Я её ждала. Семь лет. Каждый день. С того самого дня, как он умер. Так что если ты хочешь меня убить — давай. Это будет лучшим подарком за последние годы.

Дан молчал. Долго. Взгляд скользил по комнате, словно он искал в ней ответы на вопросы, которые не решался задать вслух.

Потом он отошёл к двери и, не оборачиваясь, сказал:

— Нет. Я не сделаю тебе такого подарка. Потому что убить — это слишком просто. Смерть — это избавление. Жизнь — вот настоящая пытка. И ты будешь жить.

Он открыл дверь.

— Еду принесут через час.

Дверь закрылась. Я осталась одна.

Я опустилась на кровать. Шея ещё горела, боль пульсировала. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. На секунду я искренне подумала, что всё просто закончится. Размечталась. И так было ясно, что Дан меня не убьёт.

Я подогнула ноги под себя и обхватила колени руками. Не знаю, сколько так просидела — минуты? Часы? Время здесь теряло смысл. В груди разливалась странная пустота. Я не знала, как это назвать. Это началось, когда я собирала материал к своей книге и искала образы будущих персонажей. Будто на душу вылили ледокаин. Половину чувств кто-то запер за дверью и забыл отдать мне ключ.

А потом в голове снова что-то щёлкнуло: бежать.

Я встала, оттолкнула тумбу к стене и взобралась на неё. Руки дрожали, но я заставила себя сосредоточиться.

И тут открылась дверь.

Быстрее! Спрыгнуть? Но что это изменит? Ничего. Поэтому я так и осталась стоять на тумбе, как ни в чём не бывало.

Вошёл бугай — как я его про себя назвала. Он посмотрел на меня. Я — на него.

— Э-хм, освещение… плохое. Решила подкрутить бра, — выдавила я, стараясь звучать непринуждённо.

Бугай медленно перевёл взгляд с меня на абсолютно пустой угол и обратно. На каменном лице не дрогнул ни один мускул.

— Бра, — повторил он таким тоном, будто пробовал это слово на вкус, и оно ему категорически не нравилось. — Значит, так. Слезай. Поставишь тумбу на место. И завязывай с этим. Хозяин приказал тебя пальцем не трогать. — Помолчал и добавил: — Но если ты себе шею свернёшь, я крайним не буду. Поняла?

Он поставил поднос с едой на пол у двери и вышел, даже не обернувшись. И тумбу забрал с собой!

— Эй! Верни!

Хлопок двери. Блядь. Отлично, просто отлично.

Я взглянула на поднос. Аромат еды — тёплый хлеб, что-то мясное, возможно, суп — пробивался сквозь пелену злости. Но прежде чем я успела сделать шаг, в комнате раздался голос. Я подпрыгнула от неожиданности.

Голос Дана :

— В следующий раз, когда решишь лезть крутить лампочки, хотя бы убедись, что бра в том месте, где ты собиралась крутить. А то там вот уже двенадцать лет пустая стена.

Я чуть не опрокинула поднос. Голос звучал отовсюду и ниоткуда одновременно. Динамики.

— Ты… ты следишь за мной! — выкрикнула я, глядя в тот самый угол, где, как я теперь понимала, были спрятаны динамики. — Это вообще законно?! Хотя о чём это я… ты же преступник!

В ответ — тишина. Потом голос Дана снова наполнил комнату, и в нём послышалось что-то отдалённо похожее на сдерживаемый смех.

— Законно? Ты в моём доме, Эвелин. Здесь мои законы. Но я оценил твой… креативный подход. Съешь ужин. Холодным он будет невкусным.

Я стояла посреди комнаты — босая, растрёпанная, злая. Мой «гениальный» план побега с треском провалился. Я была готова закричать, швырнуть поднос в стену, разнести эту клетку по кусочкам. Но вместо этого глубоко вздохнула, подошла к подносу и села на кровать. Есть действительно хотелось. И этой истерикой я себе не помогу — мне нужны силы.

— Мы ещё посмотрим, кто кого, — пробормотала я, беря в руки ложку.

Ян и Егор, наверное, уже знают, что я пропала. Но полагаться только на них нельзя. Скоро Дану может надоесть эта игра.

Глава 8 .

Егор .

Я ждал её в зале ожидания. Прошло пять минут. Восемь. А она всё не выходила. Это странно.

Нервно провёл рукой по волосам, сжал кулаки. Что-то не так. Слишком долго. Эвелин не из тех, кто задерживается без причины. Я обвёл взглядом зал — безликая толпа пассажиров текла мимо, таская чемоданы, уткнувшись в телефоны. Никто не спешил, никому не было дела. А внутри у меня нарастала глухая, тянущая тревога.

Я пошёл к туалету. Некоторые девушки странно на меня смотрели, но мне не было никакого дела. Зашёл внутрь. Две кабинки были закрыты. Я постучал в одну из них:

— Эля? Ты здесь?

Девушка за дверью испуганно ойкнула и ответила дрожащим голосом:

— Я не Эля! Вы ошиблись! Это женский туалет, мужчина!

Из кабинки донеслась возмущённая возня. Я, осознав всю неловкость момента, отступил на шаг, но не ушёл. Обернулся ко второй кабинке — та была приоткрыта, и сквозь щель виднелась пустота.

— Эвелин! — позвал громче, уже не заботясь о приличиях. — Ты здесь?!

Тишина. Только вода бежала по керамике раковины ровным, безразличным журчанием, будто ничего не случилось. Я заглянул в кабинку — пусто. А потом опустил взгляд: на полу, у самой раковины, что-то блеснуло.

Я наклонился и поднял знакомый серебряный кулон — тот самый, с полумесяцем и звездой, который сам застегнул на её шее всего день назад. Цепочка была разорвана. Не расстёгнута — разорвана. Металл на разрыве неровный, зазубренный, будто дёрнули с силой, без церемоний. Сердце пропустило удар. Ладонь невольно сжалась, впиваясь в острые грани кулона. Металл кольнул кожу, но я почти не почувствовал боли. В голове застучало: «Пропала. Её нет. Что-то случилось».

Я вылетел из туалета, уже на ходу набирая номер Яна. Пальцы дрожали, несколько раз промахнулись мимо нужного контакта. Наконец вызов пошёл.

Ян ответил быстро — всего три-четыре гудка. На фоне слышались голоса, приглушённый гул — судя по всему, собрание акционеров. Семья Холодовых держала сетевой ритейл: магазины «HolodShop» стояли по всей Москве и Санкт-Петербургу. «Бредовая одежда», — мелькнуло у меня в голове, но я тут же отогнал эту мысль.

— Да, Егор? Вы в аэропорту? — спросил Ян, прикрывая дверь и выходя в коридор.

— Да, мы в аэропорту! Точнее… я в аэропорту! — я почти кричал в трубку, лавируя между пассажирами. — Эвелин пропала, Ян! Прямо из туалета! Я нашёл её кулон на полу. Цепочка порвана!

В трубке повисла мёртвая тишина. На три удара сердца. На четыре. Потом голос Яна — холодный, собранный до звона:

— Ты проверил камеры?

— Камеры?.. — я замер посреди зала, тяжело дыша. Огляделся: над головой висели чёрные купола камер наблюдения. Как я мог сразу не подумать об этом? — Нет, я ещё не… Я сразу тебе позвонил.

— Я выезжаю. Никуда не уходи. Ищи камеры — в аэропорту должны быть. Поговори с охраной. Скажи, что пропала девушка. Никаких имён, никаких подробностей. Просто: была и исчезла. Я позвоню кое-кому из службы безопасности. За час доберусь. Держи меня в курсе.

Я отключил звонок и огляделся. Взгляд зацепился за табличку «Информационная стойка» и стрелку, указывающую направо. Туда же вела и одна из камер.

«Сначала охрана», — решил я. Сжал кулон в кулаке — теперь он казался не украшением, а уликой, ниточкой, ведущей к Эвелин. Единственной, что у меня осталось.

Зашагал к стойке, про себя повторяя слова Яна: «Была и исчезла». Девушка. С пучком на голове. Рост — метр семьдесят восемь. Сверху белая куртка.

Пост охраны нашёлся быстро — небольшая стеклянная будка у выхода в зону прилёта. Двое мужчин в форме с ленивым интересом подняли головы. Я заговорил, стараясь не срываться на крик:

— Девушка пропала. Была в туалете, теперь её нет. Высокая, сто семьдесят восемь, тёмные, цвета тёмного шоколада, до поясницы, серые глаза, белая куртка, чёрные джинсы. На шее был кулон.

Я разжал ладонь и показал серебряный полумесяц.

— Вот этот. Я нашёл его на полу в кабинке. Цепочка порвана.

Охранник — постарше, с усталым лицом и седыми висками — переглянулся с напарником и придвинул к себе клавиатуру.

— Когда вы её видели в последний раз?

— Минут десять назад. Может, пятнадцать. Я ждал в зале, она пошла в туалет и не вернулась.

— Имя?

Я на секунду замешкался. Ян велел не называть имён. Но сейчас было не до этого.

— Эвелин. Эвелин Морнэ.

Охранник застучал по клавишам.

— Камеры в том коридоре есть. Сейчас посмотрим. Вы пока присядьте.

Я не мог сидеть. Просто не мог. Сел. И сразу встал. Мимо проходили люди — не торопясь, с чемоданами и рюкзаками, с кофе и посадочными талонами. Жизнь текла своим чередом, а у меня внутри всё свернулось в тугой узел. Перед глазами стояли самые страшные картины — те, что я сам себе дорисовывал. И вина. Как я мог её оставить? Почему не пошёл с ней? Это я во всём виноват. Я. Как и в ту ночь, когда отпустил её. Потому что она попросила.

Перед глазами на секунду встала та ночь.

2016 год . Москва .

Я посадил её в машину. Сердце всё ещё колотилось где-то в груди. Адреналин зашкаливал. Мне только что удалось выиграть у Влада — и я сам не понимаю, каким чудом.

Она сидела на пассажирском сиденье, сжимая в руках сумочку. Бледная. Губы дрожали. За окном проплывали фонари Садового кольца — жёлтые, размытые, будто отражения в воде.

— Ты в порядке? — спросил я, поворачивая ключ зажигания.

Она не ответила. Просто смотрела перед собой.

— Я не… я не хотел, чтобы всё так вышло, — я сам не знал, зачем оправдываюсь. — Я просто не мог позволить ему

— Я знаю, — перебила она. — И что теперь? Куда ты повезёшь меня? Ты же в курсе, что Влад всё равно протрезвеет и приедет за мной, да? Ты, конечно, его лучший друг, но это ничего не изменит.

— Я знаю, — ответил я, выруливая на пустую ночную дорогу. — Но я не мог сидеть и смотреть, как он ставит тебя на кон. У Влада совсем в башке маргарин потек. Почему ты так спокойна?

Она горько усмехнулась, отвернулась к окну. За стеклом проплывали огни ночной Москвы — яркие витрины, редкие прохожие, мигающие жёлтым светофоры.

— Потому что это не единственный его закидон. Однажды мы с ним поссорились, и он высадил меня из машины и заставил идти километр без ботинок. По асфальту я прошла от силы двести метров, и он вернулся за мной, а я слегла с ангиной.

Я сжал руль так, что побелели костяшки.

— Что? И ты всё равно осталась с ним?

Она замолчала, глядя на огни за стеклом.

— Да. Потому что не надо было свой рот открывать, когда он пьяный. Но я всё равно открыла. Сама виновата.

Из мыслей меня вырвал голос сотрудницы.

— Мы просмотрели запись, — сказала женщина, и от тона её голоса у меня внутри всё оборвалось. — Ваша девушка зашла в туалет, спустя три минуты за ней зашёл мужчина двадцатипрёх лет примерно. Высокий, светлые волосы. Они говорили около минуты. А потом…

Она замялась.

— Что — потом?! — не выдержал я.

Седой охранник вздохнул и закончил за неё:

— К ней подошли сзади. Двое. Камеры не пишут звук, но по картинке — она вдруг обмякла. Будто отключилась. Её подхватили под руки и вынесли через служебный выход. Всё заняло меньше минуты. Дверь туда закрыта для пассажиров — нужен ключ-карта. У них была ключ-карта. Мы уже вызвали полицию.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Схватился за край стойки, чтобы не упасть. В ушах зазвенело — тонко, натужно, будто натянутая струна.

— Кто? Кто это мог быть? — хрипло спросил я.

Охранник переглянулся с коллегой и покачал головой:

— По камерам лица толком не разобрать. Но стиль… слишком чистый. Такое не делают любители.

В кармане завибрировал телефон. Ян. Я схватил трубку:

— Я уже в аэропорту, — раздался его голос. — Где ты?

— У охраны. Они нашли запись. Её похитили. Профессионалы.

— Понятно, — коротко бросил Ян. — Выходи к главному входу. Я уже здесь. И Егор… мы найдём её. Обещаю.

Я кивнул, хотя Ян этого не видел, и направился к выходу. В голове билась одна мысль: «Только держись, Эвелин. Я иду».

Глава 9.

С ума сойти! Я здесь уже два дня. Мне не выбраться. Этот хитрый пёс всё продумал. Что делать? Я не знала. Меня не мучали. Он вообще не приходил ко мне — только иногда разговаривал через динамики. Мне приносили еду и чистую одежду, но на этом всё. Часов на стене не было, и я считала время по подносам: завтрак, обед, ужин. Между ними — ничего. Только шёлковые стены, рококо на потолке и тишина, такая густая, что в ней можно было утонуть.

— Эй! Эй, приём! И что, я так и буду тут сидеть?!

Из динамика раздался знакомый голос — спокойный, с лёгкой хрипотцой, будто он только что проснулся:

— Доброе утро, Эвелин. Что, уже соскучилась по моей компании? Или всё же решила рассказать про формулу?

Короткая пауза, затем — шаги за дверью. Приглушённые, размеренные. Он не торопился. Он никогда не торопился.

Замок щёлкнул. Дверь открылась.

На пороге стоял Дан. Свежая рубашка, рукава закатаны до локтей, в руках — какая-то книга. Он выглядел так, словно только что вернулся с пробежки, а не держал человека в заточении.

— Если ты ещё раз спросишь про это, клянусь, у меня будет дёргаться глаз, я…

Он вдруг всунул мне в руку книгу.

— Ч-что… что это?

— Почитай, — сказал он, проходя в комнату. — Я подумал, тебе скучно. А в этой комнате даже телевизора нет. Только ты, я и динамики.

Он опустился в своё неизменное кресло, закинул ногу на ногу и кивнул на книгу в моих руках.

— Это сборник поэзии. Эмили Дикинсон. Слышала о такой?

Я молчала, глядя на неё. Потёртый томик в мягкой обложке. Страницы пожелтели — видно, что её читали, и не раз. Пальцы сами огладили корешок. Обложка была тёплой, будто книга долго лежала в чьих-то руках.

— Что-то американское? А я тут при чём?

Дан улыбнулся одними уголками губ, но в глазах мелькнул интерес.

— Она писала о смерти. О любви. О Боге, которого не могла найти. О женщине, запертой в четырёх стенах, которая всю жизнь провела в одной комнате, но сумела создать целую вселенную. — Он чуть наклонил голову. — Ничего не напоминает?

Я открыла книгу. На первой странице — надпись от руки, выцветшими чернилами: «Той, кто видит дальше этих стен». Буквы тонкие, с наклоном влево — женский почерк, уверенный, но печальный.

— Это не моя книга, — сказал Дан, заметив мой взгляд. — Она принадлежала моей матери. Она любила Дикинсон. Говорила, что стихи — это единственное, что нельзя отнять у человека. Даже если запереть его в самой тёмной комнате. — Он откинулся на спинку кресла. — Я не спрашиваю тебя сегодня про формулу. Сегодня просто… почитай. Если захочешь — обсудим. Я приду вечером.

Напоминает. Меня. Это я за белыми стенами. Это я в одиночестве, где строю свои миры — потому что реальный невыносим. Я взяла книгу и перевернула страницу. Стихи ложились перед глазами короткими, обрубленными строчками, будто их писали на выдохе. Многие без рифмы, без размера — просто обнажённый нерв, положенный на бумагу.

— Ты что, издеваешься надо мной?! — я кинула книгу на кровать. — У меня есть идея получше. Хочешь, чтобы у меня был телевизор? Отправь меня домой, и я буду смотреть его там! Дома! Или ещё лучше! Расскажи: если ты знал, что я на Чеджу, почему ты ждал пять лет? Почему не забрал формулу раньше? Ведь у Rose Gold больше власти, чем у семьи Холодовых!

— Я не всесилен, Эвелин. И Чеджу — это Корея, другая страна.

— И что? Неужели у такой… у такой семьи, как твоя, нет там связей?

Дан ответил не сразу — словно взвешивал, сколько правды я заслуживаю. Его взгляд скользнул по стенам, по позолоченным ангелочкам на потолке, и я заметила, как на секунду напряглась его челюсть.

— Связи есть везде. Но связи — это не магия. Корея — не Россия. Там другие законы, другие игроки. Если бы я попытался забрать тебя с Чеджу силой, это означало бы международный скандал. Дипломатические ноты. Интерпол. Политика — дело грязное, Эвелин. Даже для Rose Gold. И потом, была ещё одна причина, почему я не искал. Первые три года после пожара мы думали, что ты сгорела. О тебе не было совсем ничего. Потом мой отец выяснил, что ты на Чеджу. А доставать тебя оттуда было проблематично. И потом я делал ставку на то, что ты вернёшься в Россию.

— И всё? А если бы я не вернулась?

Дан посмотрел на меня — в этот раз прямо, без усмешки, без игры. Взгляд стал серьёзным, почти тяжёлым.

— Тогда бы нашёл способ добраться до Чеджу. Рано или поздно. Потому что формула «Кристалла» — это не просто наркотик. Это рычаг. Инструмент. Тот, кто им владеет, может диктовать условия. Ведь все хотят кусочек рая, пусть и проклятого.

— И ты хочешь получить этот рычаг?

— Мой отец хочет. Так что говори.

— Нет. Я ничего, слышишь, ничего тебе не скажу.

— Хорошо. Тогда мне придётся убить её.

— Что?.. Кого?

Дан подошёл к двери и стукнул два раза. Ему что-то передали, а потом он обернулся. Я подалась на кровати, едва не съехав на пол.

— Э-э-это… К-Клео?..

Дан держал переноску перед собой — спокойно, по-хозяйски, словно в ней был не живой комок шерсти, а коробка с документами. Сквозь решётчатую дверцу на меня смотрели два голубых глаза. Клеопатра. Та самая. Чистокровная тайская, которую я считала погибшей семь лет назад.